Фотографии на пленке

Снова мрачный клуб, приглушённый неоново-розовый свет, все сильнее давящий на глаза. Музыка, состоящая из множества битов, под которые пьяные люди развлекались, не вникая в суть песни, что битую минуту не смолкала. Чимин тоже не вникал. Он сидел за барной стойкой и пил. Пил ром, не закусывал, а потому редкие, еще не пьяные люди пялились на него как на сумасшедшего. Бармен тоже пялился. Его мятные волосы что-то напоминали Чимину. Глаза хитрые, лисьи и блестящие. Губы поджаты, а лицо непробиваемо, молчаливо. Он будто случайно попал сюда, словно по ошибке. Не забавно ли это? А ведь бармены — вот кто настоящее утешение каждого пьющего. Чимин не был исключением. Был таким же пьющим, как и все. Уже после первых бокалов его развезло на душевные разговоры, а говорить, конечно, было о чем. Говорить всегда есть о чем, сердце штука не постоянная, а голова не всегда умеет думать правильно. Особенно у Чимина. Он всегда ощущал все иначе. Всегда все шло у него по пизде и по еще одному месту. — Плесните еще, — сказал Пак, а бармен поспешно исполнил просьбу. Окинул мрачным взглядом молодого парня и хмыкнул. Сквозь музыку этого не слышно, но Пак, конечно же, заметил. Был пьян, да только каждую деталь все равно улавливал, иначе, не был бы он одним из самых опасных парней в этом районе — Который час? — очередная попытка завязать разговор. — Начало четвертого. — Что для Вас любовь? — Чимин не унимался, пытался вытащить из него хоть парочку слов. Ему нужно было излить душу хоть кому-то. Было без разницы кому, еще чуть-чуть, и он пристанет с этим к незнакомцу. — Чувство. И вот тут Чимин ахуел. Он не знал, что ему ответить, сказать или почувствовать или… Если, обычно, бармены утешение пьющих, то этот, был явным исключением. Он упрямо молчал и не шел на контакт, сколько бы Чимин не пытался. А выговориться… Сейчас это необходимость, почти такая же, как и воздух. Пак постукивал пальцами по столу. Судьба, а может, злой рок помогли ему. Штука ведь сложная, порой закидывает в такие передряги, что не выкарабкаешься, а порой сама и выводит из них. Чимин в очередной раз сморщился. Он уже подумывал ехать в другой бар — этот был ближайшим к дому. Здесь он появлялся чаще, чем в универе. Здесь он знал всех постояльцев и даже заведующую с директором. С ними он был на «ты», а потому и скидки ему делали приличные, порой и за бесплатно поили. Как бы странно то ни было, алкоголь на время сближает людей, как и деньги. И без того, и без другого разговор не клеится у разных слоев общества. Чимин давно понял это, еще будучи ребенком, а потому, все свои знакомства непременно заводил в клубах или барах. И как бы то ни было грустно, жизнь продолжается, и в ней нужно либо думать, либо вертеться. Пак же был, что уж на сковородке. Ему постоянно везло, так и жил. А этого мужчину, Чимин не знал. Впервые видел. Навыки у него, определенно, были. А потому и неопытным его назвать нельзя. И совсем неожиданно, когда Пак уже полностью разочаровался в нем, неразговорчивый бармен заговорил: — Стоит ли мне вызвать охрану? Там парень с фотоаппаратом — голос его звучал по-настоящему обеспокоенно. Но уже скорее за свою зарплату и место. В этом районе крайне сложно получить оплачиваемую работу, а после ее легко потерять. И все же, говорил он тихо, и Чимин еле различал его голос от шума музыки. Этого назойливого шума… Как сильно хотелось выключить ебучую музыку. — Знаю. Берегите себя. Чимин проворковал это, пьяно усмехнувшись. Язык развязался. Алкоголь дарит ему набожную легкость и лишь иногда дарит мертвую хватку на горле. Голова болела, все гудело и нудило, хотелось только покоя. Но возможно ли это? Сейчас? В этом городе? Бред. Чимину не найти покоя, даже если он постарается. — Может, все же охрану? Они выпроводят этого человека — бармен явно не понял. И плевать. Он из тех скряг, с которыми говорить скучно и вязко, будто жуешь жвачку третий час. Паку было все равно и на него, и на происходящее. Но нет, это не влияние алкоголя, в голову ударила тупая боль. — Расслабьтесь. Он ловит вдохновение. — Человек может вдохновиться пьяницей? Не знал, — усмешка проскользнула на губах мужчины. И ему чертовски подходила эта дрянная ухмылка на его тонких, язвительно-бледных губах. Голова начала сильнее кружиться, а может, все же алкоголь? Пак усмехнулся, странное желание появилось в груди. Чимин нахмурился, но не спешил говорить. — Человек может вдохновляться всем, главное вид. Разве нет? Красивая обложка приятнее глазу… В этом суть человечества и прекрасного этой планеты — вяло ответил. Бармену было плевать на взгляды парня, это читалось по лисьим глазам. А Паку так сильно хотелось порассуждать о смысле жизни, о судьбе, о божестве, обо всем. Он нахмурился — И нет, я все еще достаточно трезв, чтобы соображать. — Не думаю, что этого достаточно. И он ушел. Просто взял и ушел. Скрылся за стойкой, музыка все также мешала соображать, а Чимин еще пару минут пытался осмыслить случившиеся. Все-таки, странный этот бармен. Ушел без лишних слов, ушел с рабочего места. Он нахмурился и тяжело вздохнул — может, оно и к лучшему. Вести диалог с бревном тоже самое, что и ебать бревно — ни эмоций, ни удовольствия. Пак поднялся и поплелся назад. Не к выходу, вовсе нет, у него еще были дела здесь. Пошел он к Чонгуку. Этот парень приветливо улыбнулся, а фотоаппарат мгновенно спрятал за спину. Ну, да, конечно. А Чимин будто и не видел его. Сколько снимков он уже успел сделать? Как много их хранится в его галерее? Глаза парня сияли безупречной наивностью, а слова юношеским максимализмом. Чимин и сам был таким. Но лет в 12, а Чонгуку уже почти 16. И это было настоящей проблемой, такой наивный ребенок на улицах самостоятельно выжить не мог. И это одна из причин, чтобы ему, Чимину, жить. Чон тут же подскочил и любезно уступил Паку место рядом с собой. Чимин, не раздумывая, сел. Он закинул ногу на ногу и достал из кармана брюк сигареты. По привычке предложил их Чонгуку, но тот отказался, лишь мило и по-детски улыбнулся. Чон ненавидел табак и его запах, а зря! Очень зря. Ведь сигареты эти были первого класса, дорогие и крепкие, самый настоящий табак. Чон же не понимал, он лишь хлопал оленьими глазами, надувая щеки. Ох, и с какой бы радостью Чимин променял все прогнившее и потухшее в нем самом на эту почти детскую невинность и зеленую юность. С каким бы удовольствием… — Ты чего сюда приперся? Не детское время — тут же произнес Чимин. Произнес даже как-то слишком строго, и Чон сморщился… Но не замялся — парень явно ожидал этого вопроса, тут же приосанился и произнес уже заученные строки огромной скороговоркой. — Приснился кошмар, я не знал, что сделать… Вот и пришел к тебе домой, но там не было никого, а дверь открыта. Но, не беспокойся, я закрыл, вот ключ. Потому и решил тебя искать здесь — Чимин знал, что Чонгук не врет. Это милое человеческое создание не могло врать. Не это дите с по-детски пухлыми щечками, большими глазами и постоянно надутыми будто у ребенка губами. Такой человек не врет — максимум, лукавит, но лукавит не потому, что желает того, а потому, что просто еще не знает, что совершает глупость. И лукавость эта такая детская, такая явная и понятная, что Чимин всегда знает о ней, пусть и молчит, выполняя роль ответственного взрослого. — Ты не думаешь, что должен к Тэхену шастать по таким вопросам? — произнес Чимин и закурил. Как странно, здесь подобное было разрешено. Прозрачная пепельница стояла прямо на столе. Чимин вдыхал и выдыхал дым медленно, размеренно, убивая свои легкие и сигарету заодно. Это ему казалось даже романтичным. Он привык во всем видеть романтику, и это утомляло получше сигарет. В какой-то момент Пак выдохнул дым прямо в лицо Чону, от чего парень тут же зашелся кашлем, сморщился и покраснел как помидор. Принялся громко и возмущенно ругаться, но это был не более, чем лепет. Глупый лепет глупого ребенка. — Он спит. Да и не поймет меня… Щеки Чонгука зардели еще сильнее. Он потупил взгляд, будто провинившийся щенок. Чимин молчал. Пристально смотрел на парня и курил. Он не желал ругать и прогонять мелкого. На сердце был покой и странное спокойствие. И было это явно из-за Чона. Раз такова случайность, то почему бы и не посидеть вот так вместе? Если он может принести сердцу Пака покой, то почему бы не воспользоваться этим? И даже привычный шум клуба никак не влиял на это спокойствие. Оно было чем-то не от мира сего. Было таким ярким, таким понятным и комфортным, что Чимин забывал дышать, а после задыхался в никотине, начиная кашлять. Заядлый курильщик, что еще сказать? Он потрепал Чона по голове. Благодарил его так, а после ненадолго прижал к своей груди. На губах парня появилась улыбка. — А фотоаппарат для чего притащил? — это не было наездом или чем-то вроде этого. Просто Чимин не понимал. Не понимал, почему Чонгук всегда таскает с собой эту подаренную им безделушку когда-то очень давно. Но Чон упрямо молчал. Вот и сейчас молчал, так и не желая отвечать, Чимин не стал давить, да и зачем? Он же не изверг какой-то. Пак поцеловал чужую макушку, вполне ласково проводя по чужим волосам рукой. Какой же Чон все-таки еще ребенок, и ведь словно кот ластился к его руке, так жалобно и терпеливо, что Чимину становится не по себе — Пошли. — Куда? Чимин усмехнулся, потушил сигарету и поднялся, пробираясь сквозь толпу. Вышел через аварийный выход. Знал, что Чонгук без лишних вопросов последует за ним. Он был послушным, послушным щенком Чимина. А вот ветер был холодным. На дворе май. Да только слишком холодный. И пусть цветы уже распустились, птицы пели, а дети бесились до глубокой ночи во дворах, ветер был и правда собачий. Пробирал не просто до костей — до глубины души. Чимин почти протрезвел. В глазах потемнело. В помещении слишком жарко и смердит, там громкая музыка, запах пота, сигарет, секса и похоти. Здесь же пахло свободой и свежестью, но здесь дышалось еще труднее, ведь чистота исходила от всего, и Чимину начало не хватать грязи. Кроту тяжело на поверхности, вот и Паку тяжело в чистоте. Он сдержал очередной порыв закурить. Чимин не просто отброс, он самый настоящий монстр. И об этом знают все. Все, кроме Чонгука. — Почему мы ушли? — и ведь он еще совсем ребенок, а Чимин должен заботиться об этом болване. Иначе, все закончится слишком трагично. Зачем он вообще его спас тогда? Пак стянул с плеч свою кожанку и накинул на плечи парня, тот хотел было что-то сказать, но Чимин приложил палец к его губам и быстро поцеловал в лоб. На этом вопросы иссякли, Чонгук натянул на себя куртку. — Такие заведения не для тебя, мой дорогой Гу. Они для таких же уродов, что и я. Тебе не следует пятнать себя подобным. Пошли лучше, прогуляемся. Чонгук ничего не ответил. Он и не понял, а потому не ответил. А может и понял, но побоялся ответить. Чимину было без разницы. Он любил молчание и подчинение. Любил, когда играют по его правилам. А Чонгук делал это. Они гуляли по аллеи. Запахи табака и алкоголя не выветриваются, как и шрамы с тела не сходят без вмешательств. А у Чимина их ой как много. Да только и убирать их, он желанием не горел. Людей на улице не было. Пусто и тихо. Солнце еще не поднялось, зато луна полумесяцем висела прямо над головой. Чимин не романтик, но сейчас ему захотелось пересчитывать звезды и без умолку болтать о них. Но единственное, что он знал — законы физики, в которых романтики было так же много, как в воздухе аргона. — Я сфотографирую? Это был не вопрос, Чимина ставили перед фактом, а Чимин и не был против. Фотография — это память. Она хранит то, что после будет утрачено. А этот миг обязательно закончится, и со звезд Чимин вернется на землю. Вернется в свою канаву долгов и проблем. Канаву похоти и наркоты. А ведь вовсе и не хочется. Хочется остаться на небесах, чистым и незапятнанным. Но разве Чимин виноват? Разве он сделал что-то такое? Чонгуку здесь совсем не место. Чонгуку здесь появляться нельзя, да и знать тоже. Чонгук слишком невинный и хороший ребенок, а Чимин… Его знакомство с Чимином было уже ошибкой. Так не должно было быть, Пак с каждым разом понимал это все лучше. Он, кажется, уже прогнил не просто изнутри, но и снаружи он начинал гнить. Идеальный образ дал осечку в который раз. Мешки под глазами уже трудно скрывать, как и синяки на теле. Чонгук не знал и видел идеал. Фотографировал и фотографировал. И Чимин видел в этих фотографиях гораздо меньшее, чем Чонгук в курении. Они прошлись еще. — Не появляйся в таких местах, Гу. Они не для тебя. Не ищи меня по ним, да и не бегай за мной. Лучше займись своей судьбой и судьбой Тэхена. Он нуждается в этом, — Чимин потрепал его по голове, но посмотрел серьезно. Видел, как огонек в чужих глазах погас, видел, как парень вздрогнул, Чонгук воспринимал все это слишком буквально, но так и должно было быть. Чимин не хотел оказывать плохое влияние, но он уже оказал его, просто не мог признать — Мы разные с тобой. Повторюсь, не бегай за мной хвостиком. Этот мир череда соблазнов, тебе пора найти свой, отличный от моего. Они дошли до дома Чимина. Там он привычно постелил Чону на кровати, а себе на диване. Но прекрасно знал, что с утра увидит парня рядом с собой. Он будет ютиться на небольшом кусочке дивана. И это пора бы прекращать, да только Чимин не в силах отказать этому глупому ребенку. × × × Кубик льда падает в стакан со спиртным. Снова бар, громкая музыка, алкоголь и потные тела. Все привычно мрачно и чахло. Все вокруг живое, но убитое изнутри. И вроде оболочка еще есть, да только смысла в ней не осталось. Все пустое быстро рушится, а люди давно перестали быть полными и не полыми изнутри. И то ли век так влияет на них, а то ли сам по себе человек крайне лжив и лукав. Мужчина разливает алкоголь по стаканам. В этот раз он пьет вместе с Чимином. И хотя, находится тот сейчас на работе, без сожалений и колебаний выпивает залпом стакан рома. Пак тут же отмечает, что вкус у него неплох, и что переносимость алкоголя тоже есть. Только на руку. Бармен пьет не морщась, отставляет в сторону и пьяно смотрит на юношу, что довольно хихикал. Такой невинный на вид, но сломленный не только внутри, но и снаружи. По лицу Чимина уже шла трещина. И пусть даже сам парень не замечал ее, привычно улыбаясь себе, знакомым, тому мальчишке с фотоаппаратом, но мужчина все равно видел. Видел, как скол прошел по его лицу, и как порой дрожало его тело, как бегали в сомнениях неискренние глаза, как упорно искалось утешенье в дорогих сигаретах и крепком роме. Как сильно жизнь меняет людей. Грязь почти вытекала из этого парня. Он был опрятен, да только цвет глаз его обо всем говорил. И почему-то ему хотелось помочь, укрыть от этого мира и закрыть глаза, чтобы парень его не видел — просто заслужил большего, чем это. — Сегодня один? — Да… Мелкий спит. У него экзамен завтра… Сегодня — Чимин проворчал это, а музыка… А музыка давно перестала ему мешать различать тихий голос бармена, он угадывал почти по одним губам. Хорошо развитая интуиция? Может быть. Пак мало задумывался об этом, только молчание он всегда замечал лучше всего остального. Были ли на то причины? Конечно, ведь даже мышь без повода не завозится. Рука мужчины как-то то ли ободряюще, то ли сожалеюще легла на голову Чимина. Бармен легко оскалился, и оскал этот был похож на улыбку хищника перед своей жертвой, такой дерзкий и уверенный, что тело невольно вздрогнуло и напряглось. И ведь мужчина просто пытался подбодрить, не имел ничего плохого ввиду, но юноша не мог не напрячься. Что-то внутри грозно твердило ему уходить, бежать без оглядки, спрятаться от лисьих глаз и избавиться от этой руки на свои волосах. Чимин рассмеялся. Все внутри дрожало, словно в ожидании чего-то, что неминуемо произойдет. Это что-то должно было быть непременно плохим и непременно жестоким. И называть это судьбой Пак не спешил, терпеливо выжидая и пытаясь понять собственные чувства. Чутье убежденно твердило лишь об одном: уходи. И чутью Чимин доверял иногда даже больше, чем своему разуму. И здесь это было нормально, вполне. Это буквально 6 чувство, что было развито у каждого подростка здесь слишком хорошо. Но нет, вовсе не от хорошей жизни оно появилось. Пак вовсе не привык показывать страх. Страх — свойственен каждому, но здесь, на окраинах Сеула, это то, что обязательно заведет тебя в могилу. Люди здесь были рождены в рубашке, а потому и жили так, будто пуленепробиваемые. У них не было иного выхода — иначе, просто сгнили бы от собственных мыслей. Но и таких здесь полно. Сколько же на этой окраине было кладбищ и церквей. Люди строят храмы в приступах1 набожной веры, читают молитвы в агонии и просят прощения в смерени6и, но есть ли смысл в этом? Чимин не видел, разочаровался в вере. Слишком долго молился, а просьба ни одна его так и не была услышана. И ведь это так странно: Центр Сеула полностью безопасен, полиция, охрана, закон, добропорядочность и честь, там ты можешь спокойно ходить по улицам ночью и днем, будь ты хрупкая девушка или пожилая старуха. Так почему на его окраине даже в самый солнечный день следует оглядываться и быть настороже? И быть настороже каждому. Особенно тем, кто наиболее уязвим — детям, девушкам и старикам. А лучше носить с собой оружие. Да даже палку, хотя, против пистолета она мало поможет. Мужчина посмотрел на парня с вопросом, ведь его смех был почти истерическим. Чимин же прикрыл свои глаза на долю секунды и молча схватил чужое тонкое запястье. Надавил. Сжал слишком сильно, у самого пальцы от этой хватки заболели, а дальше без лишних эмоций убрал чужую руку от себя, вжимая ее в барную стойку. Стакан подскочил от резкого удара. Но никто внимания на них не обращал. Усмешка появилась на губах Чимина, а вот на чужом лице проскочило непонимание. Мужчина явно не понимал происходящего и для себя не видел ничего странного в собственном жесте. Парень же быстро осмотрел его беспристрастным взглядом. Это был оценивающий взгляд. Таким смотрят даже не на соперника, а больше на добычу, оценивают вероятность — поймают или нет? Рост у них был один, а вот в весе у Чимина явное преимущество. По навыкам… Юноша задумался, но лишь на секунду в глазах проскользнула неуверенность. Вот в чем, а в собственных силах он был уверен сильнее, чем в чем-то другом. Уже после Пак приподнялся со стула, наклонившись через всю барную стойку к мужчине. Схватил его за грудки. Тот даже не сопротивлялся, но и в руках не обвис, как-то обычно бывало, да и удивления на его лице не проскользнуло. Безразличие играло на лицах обоих, Чимин напрягся. Не совсем здоровая реакция, что будет? Влезать в драку вовсе не хотелось. Для чего Пак вообще полез в это? — Ну и? — Не прикасайся ко мне — Чимин почти прорычал это. Его так бесил этот самодовольный, безразличный тон, совсем не ехидный и вовсе не злой. Пак никогда не картавил, но сейчас ему показалось, что его «р» была слишком протяжной и долгой. Мужчина молча окинул его взглядом. Ничего не делал и просто ждал. Чимин был уверен, что он продумывает каждый шаг и жест. Он предугадывает действия парня. Но тот просто ждал и бессвязно смотрел вперед, задумываясь над тем, поесть ли ему пельменей или, все же, рамена? — Недотрога? — Не прикасайся, — Чимин сказал это со странным спокойствием и сталью в голосе. Такое бывало крайне редко и сейчас сам юноша удивился. Было ли это нормально? Отпустил бармена и сел на место. Закурил. Сигареты всегда помогали ему справляться со стрессом, сейчас был вполне подходящий момент. Алкоголь и никотин помогали ему умереть быстрее. Чимин хотел верить, что это хоть как-то сократит его жизнь. Если не в половину, то хотя бы на 1/3. Каким странным все это ему казалось. И ведь уже сегодня, всего через час после этого разговора, он ввалится в свою квартиру, не стоя на собственных ногах. По подбородку и вискам будет течь кровь, губа будет разбита, и глотать вместе с воздухом через рот он будет еще и кровь. Нога вывихнута, ребра… Он просто надеялся, что их ему не сломали, не могли же? Чимин просто очень не хотел верить в иной исход. Заживление костей слишком трудоемкий процесс. И ведь ему давно не доставалось так сильно, парень был на грани сознания, а ведь и не осознавал толком ничего. Одежда его пропиталась кровью, была порвана и висела лишней тканью на теле. И если бы не бармен, Чимин бы так и остался валяться побитый и весь в крови в том несчастном переулке за баром, совсем рядом с детской площадкой. Как бы отреагировали дети на пьяного, избитого парня? Этот мужчина почти нес его, придерживая за бедра. Чимин обхватывал его плечи и еле перебирал ногами. Сил идти уже не было. Сил у него не было ни на что, все плыло и болело. Сколько раз его ударили? Он не знал. Сколько было человек? Больше 5. Сколько это длилось? Не менее двадцати минут, а ведь это дохуя. Если первые десять он пытался отбиваться, давать сдачи и даже успешно получалось, то после сил не осталось совсем, он валялся на земле, свернувшись калачиком, словно ребёнок. Старался спрятать ребра и позвоночник. Последний явно был в порядке. Этот бармен каким-то чудом достал из кармана его джинс ключи, отворил дверь. Не включая свет повел его в ванную комнату. Лишь после включил почти слепящую лампочку и воду. Чимин зажмурился, запротестовал, но никто его не слушал. Он и сам себя не мог слышать, собственный голос отдавался многоголосым эхом. Его тошнило, а после и выблевало, а при том он и на ногах еле мог держаться. Пошатываясь, Пак осел на кафель, пачкая все кровью. Как же это сука больно. Давно его не били настолько сильно. Давно он не получал так сильно. Как же это было противно. — Лежи, сейчас вернусь, — Чимин четко запомнил только эту фразу. А дальше были лишь странные отрывки и обрывки. Вероятно, он много раз отрубался, а после приходил в чувства и снова отрубался от боли. Конечно, бывало и в разы хуже, да только и этот не из приятных. Били его нещадно, не ясно почему и за что, но были. И здесь это вовсе не редкость. Здесь нападали без повода, да и били порой просто так. Но эти кричали слова о ненависти, а значит, все не так просто. С этим нужно будет обязательно разобраться, но чуть позже. Значит, кому-то перешел дорогу снова. И ненавидеть их было за что, много дерьма натворил, много ошибок совершал, много убивал и многое уничтожал. Никто не безгрешен, да только у Чимина накопилось на целые олимпийские круги по аду. Неплохая экскурсия, да только и боли это приносило вовсе не мало. Ужасно лишь то, что и тени на раскаяния не было в его сердце, мог ли он вообще раскаиваться? Должен ли? Пак сплюнул кровь. Тут же зашелся кашлем и выплюнул еще больше крови. Алкоголь обострял все его чувства, ему не было так плохо слишком давно. Он уже и забыл, что значит вот так сидеть в ванной и быть не в состоянии двух слов связать. Спасибо, что хоть зубы не выбили, ведь и такое бывало. Боль захватила его тело. Все ныло и болело. Эта боль резала все тело. Будто сотни ножей вонзились в тело. Было не пошевелиться совсем. Заслужил ли он это? Непременно, да только менее больно от этого совсем не становилось. Глотка болела, ее саднило, как при ангине. Запах крови кружил голову, а ведь Чимин любил кровь почти так же как огонь. Сейчас она была ему противно. Ну не странно ли? Хохот. Такой злой и громкий, Пака почти трясло, но он продолжал смеяться. Его начинало тошнить, он был на грани сознания и молился лишь об одном — выжить. Просто мечтал не умереть. Мечтал остаться в живых. Он желал закончить свою жизнь самоубийством, а не вот так — в собственной квартире от рук каких-то ублюдков. Но почему-то ему казалось, что он умирает, перед глазами все плыло. Его часто начинало трясти и морозить, парень что-то бормотал словно в бреду и тут же стонал от боли. Странное ощущение. Чимин чувствовал опасность, что исходила от мужчины, но молчал. Без него он умрет уже в своей квартире, прямо в ванной. Прогонять его сейчас нельзя, да и сам он уйдет. Не будет же он нянчится с Чимином и с утра? Пак откинул голову, насколько стена позволяла, руки были противно липкими. Кажется, уже после мужчина переодел и промыл его раны. Обработал их и даже перевязал его кое-где. Застелил постель и уложил спать. Но Чимин и этого не помнил. Лишь жгучую боль и запах алкоголя с ментолом. Именно этим пахло от незнакомца, он был прямо ассоциацией мяты для Пака. И это отвратительно — ассоциировать обычные вещи с необычным сердцу человеку. Пак точно помнил мятные волосы и почему-то фотоаппарат Чонгука, но последнее уже бред и пьяная игра его помутневшего рассудка. Просто хотел Чона рядом сейчас, но его точно не было быть в тот момент с ним. А жаль. Тогда бы на душу парня пришло бы, какое никакое, но спокойствие. Заснули они оба лишь к 5 утра. Чимин спал на кровати. Мужчина… Мужчина должен был уйти. Но на утро Пак застал его приветливо и старательно улыбающимся, да только улыбка это явно не его. Он из тех людей, которым она совсем не к лицу и которым лучше просто холодно и размеренно смотреть на все и вся. Позже юноша изменит свое мнение и полюбит улыбку этого парня, но будет это совсем позже. Проснулся Чимин к 2. Не был любителем спать, но спасибо, что хотя бы проснулся в этот раз. Засыпая, он каждый раз надеялся не проснуться, а сейчас так рьяно боролся за свою шкуру. Ну не прекрасно ли это? Как иронично. Голова у него болела, раскалывалась и будто рассыпалась на атомы, а вот они собираться не спешили совсем. Ему было не пошевелиться. Создалось чувство, что ему переломали все кости. От и до. На несколько частей. Нет, просто раздробили их, словно молотком. Чимин проснулся с хрипом в горле. И этот хрип заменял абсолютно все, как плач новорожденного. Приблизительно так себя ощущал Пак. Да только снились ему всю ночь кошмары, подскочила температура, его лихорадило и трясло, да только этого юноша и не помнил вовсе. Но может оно и к лучше? Кто знает… Приподнялся, и тут же увидел перед собой мужчину. Тот оглядел его крайне хмурым взглядом, а Чимин и причины этому не видел. — Живой? — голос, оказывается, у него был низкий и хриплый, размеренный и спокойный. Из-за громкой музыки расслышать этого Пак не мог. Только сейчас узнал, как сильно он мог успокаивать. Глаза ведь у странного бармена точно такие же, совсем безмятежные и пустые. Но только по-хорошему пустые, они еще не заполнены всякой дрянью. — Порядок, — Чимин попытался приподняться, но тут же боль пронзила грудь. Ну нет. Только не это. Неужели сломаны? Нет-нет-нет, нельзя… Ни в коем случае нельзя. Пак уже ни раз, а целых три ломал их себе, а в будущем сломает еще столько же и каждый раз будет словно новый пережитый ужас, но так оно и было — Блять… — Пак прохрипел это, смачно выругался бы еще, да только воздуха резко перестала хватать. Юноша кашлял и тут же захлебывался от боли. Что блять творится? Молчаливый бармен уложил его обратно, накидывая одеяло сверху. Он цокнул так, что парню стало не по себе, решил и дальше лежать, не двигаясь. Чимин весь напрягся, что этому мужчине нужно? От чего он еще здесь? Только сейчас парень напрягся. — Лежи. Тебе не следует подниматься. — Проваливай, — прозвучало слишком грубо, но Чимин этого и добивался. Мужчина приподнял свои тонкие брови, немного опешивши оглядывая Чимина. Кто бы не опешил на его месте? Хорошая благодарность тому, кто спас тебе жизнь. Только Чимин никого не просил себя спасать, а потому и был уверен, что ничем не обязан. Хрипло посмеялся. Но тут же схватился за грудь. Смех сейчас не был для него лекарством, скорее, убийством. Это и правда слишком больно, он наморщился, начиная судорожно кашлять. Мужчина рассмеялся, и его захотелось убить за этот смех. Как он смеет? А после тот протянул Паку воду., словно заглаживая свою вину. Вся злость тут же испарилась куда-то. Юноша принялся жадно пить. Это и правда то, что ему было нужно. — Ты не в состоянии подняться с кровати и хочешь, чтобы я ушел? — голос у него слишком спокойный и уже не такой язвительный, как в клубе. Чимину это нравилось гораздо больше, он задумчиво коснулся своих волос. Боль отступила, но это явно ненадолго, Пак знал, что это лишь потому, что небольшое желание его было удовлетворено. Чимин оставался настороже, все-таки, чутье его сейчас могло притупиться, стоило избавиться от этого парня, да поскорее. Быть перед кем-то в долгу опасно. — Какое благородие… Но, знаешь, засунь ты его себе в задницу, окей? Что из слова «проваливай» тебе непонятно? Сам справлюсь, а если есть что сказать, валяй, да побыстрее. У меня еще в планах жить счастливо, но с твоим лицом перед глазами это явно не получится — Чимин совсем разлегся на кровати, прикрыв глаза. Чувствовал юноша себя в полной безопасности, ничто не напрягало и не беспокоило его. Вероятно, он совершает ошибку, но даже если и так, не плевать ли? — Или… Неужели ты не местный? — Не местный. Вот тут Пак и замолчал. Ну не сказка ли это? Не снится ли ему происходящее? Все слишком хорошо. Чимин решил помолчать, лишь слушал чужое дыхание и без сил лежал. Все тело болело, голова кружилась, он словно был не в себе. Его почти трясло, Пак устал. Юноша ведь так долго и упорно боролся за свою жизнь сегодня, что сейчас у него не осталось сил ни на что. И ведь именно борьба за жизнь самая изматывающая, самая долгая и нескончаемая. Чимин ненавидел бороться за собственную шкуру. Почему он должен делать это? Почему он должен вылезать из кожи вон, просто, чтобы жить? Разве не все мы люди? Разве не все мы заслуживаем просто жить? Но, видимо, жизнь иного мнения. Пак совсем давно потерял веру во все — в Бога, судьбу, себя, перерождение, мечты, семью, друзей, товарищей. Как он, грязь улиц окраины, мог верить хоть во что-то из этого? Полный бред. Самый настоящий и бессмысленный. И если его избивают настолько сильно, что на утро Чимин не чувствует себя живым и подняться не может, то значит ли это, что он сам виноват и заслужил? — Ещё не понял, что к чему? — Нет. Ты поможешь мне? — Чимин взглянул в чужие глаза. Такие добрые и безмятежные, холодные, но вовсе не жестокие. Нет-нет. Этот парень… Он не такой, как Чимин, он не готов к аду. Он такой еще олух, выражаясь простым языком. Нет, вовсе не как Чонгук, да только что-то в них было похожим. Тянет же Пака на таких безумцев. Жизнь сделала его близоруким до несчастья. — А ты наивен, патлатый. Чтобы там у тебя не случилось, сматывай отсюда, да поскорее. Ты не то место выбрал для своих игр в героя. Делай ноги, пока кто не увидел в тебе легкую добычу, — что-то сильно давило на ногу. Юноша тихо простонал от боли. Только после Пак узнает, что потянул ее, но заживать она будет не такое уж и долгое время. На нем все, как на кабеле. Чимин сморщился и снова попытался подняться. Как же это чертовски больно. Его внутренности сжались, он чуть не выблевал их. В глазах помутнело от боли. Резкая боль пронзила виски. Замер, но всего на секунду. Трясущимися руками схватился за простыни, облокачиваясь на спинку кровати. Но и это отдало болью в спине. — Не могу. Ты должен помочь мне, — снова повторил мужчина. Ну вот и что это за уверенность горит в его глазах? С Чего он взял, что Чимин станет ему помогать? Это даже пугало, да только Пак тяжело вздыхает, надо же его переубедить хоть как-то? — Эй, ты сейчас просишь об этом того, кто в нормальном состоянии с легкостью убил бы тебя, спалив до тла. Или ты резко вообразил, что я такой же благородный малый? Уж извини, благородного во мне столько же, сколько градусов в вине после брожения, смекаешь? — Чимин усмехнулся, а парень замер, явно не понимал. Но Пак не отчаивался, он наклонился вперед — Серьезно думаешь, что такой нарцисс как я, способен на помощь? — Ты мне жизнью должен. Чимин снова засмеялся. Вот же чудной парень. Ну правда! Нашел, про что вспомнить. Как же чертовски хорошо, что попал тот в руки именно к Паку. Другой бы его уже неминуемо расстрелял или и того что похуже. Он садится теперь более уверенно и хватает незнакомца за грудки, притягивая к себе ближе. Несмотря на больное состояние, хватка у Чимина сильная, крепкая. Смотрит прямо в неуверенные и расчетливые глаза. В клубе он совсем иначе выглядел. Или это Пак впервые трезв рядом с ним и может разглядеть глубину черных глаз? Там бармен будто надевает маску уверенности и непринужденности на себя. Так с чего он взял, что ее можно снять перед Чимином? Неужели не боится? Хотя, сейчас Пак мог напугать разве что самого себя, увидев отражение в зеркале. И это тоже его вполне забавляло. — Ладно, ты мне нравишься. Но учти, не все здесь будут тебе помогать только потому, что ты спасешь им шкуру. Тебе повезло, что избивали меня, ведь будь там кто другой, ты бы уже был трупом, — Чимин говорит это уверенно и жестко, без лишних эмоций, и парень сглатывает, начиная бегать глазами. Вот теперь он напряжен, начинает бояться. Это совсем не нравится Паку, — Я Чимин. Пак Чимин. Будем знакомы, и раз уж я беру на себя роль наставника, то жду подчинения, понял меня? Шаг вправо или влево, и я тебе обещаю, я лично зажарю тебя в самом жарком пламени, перед этим разделав на аппетитные кусочки. А кости, что не сгорят, отдам на разгрызание кабелям и сукам. — Мин Юнги, — тот представился, а после Пак отстранился, тяжело выдыхая. Он больше не был напряжен и не боялся, он от чего-то был уверен в этом парне, и это было по-настоящему странно. Нельзя быть уверенным ни в ком, кроме себя на улицах. Только на свои силы можно рассчитывать, только на себя можно полагаться — Хочешь поесть? Я приготовил завтрак, но уже почти вечер. — Серьезно? Давай сюда, я голоден как черт. И Юнги ушел, а Пак еще даже не представлял, кого подхватил под свое крыло. Мин остаток своей жизни посвятит Чимину, верно исполняя каждое его указание и следуя за ним тенью. И эту тень будут бояться так же, как и самого Пака. Парень и представить себе не мог, что медленно растил чудовищ. И ведь уже через пару лет Пак будет доверять им, как себе. Мин Юнги станет верным псом на алтаре лжи и отдаст за него жизнь. Да только сейчас Чимин даже не подозревал об этом, только начиная посвящать его в преступный мир. × × × Нож вонзается в чужую плоть. Рука уверенно рисует узоры на спине Чимина, а тот и не противится, послушно сидит, получая все больше и больше ножевых. Вот его кожу аккуратно, тонкой пленкой начинают сдирать. Пак вскрикивает, он выгибается в спине. А после ощущает на своей коже влажный язык. В комнате темно и тошнотворно пахнет сиренью. Прохлада захватила тела обоих. Чимин хватает руками простыни, он выпил пару таблеток обезболивающего, да только они никак не помогали. Вот опять нож вонзается слишком глубоко, кровь брызгает из чужой плоти, а Пак тихо хныкает, пытаясь не выглядеть жалобно под чужими руками. Да только возможно ли это в такой ситуации? На его губы ложится рука, она закрывает рот и не дает лишним звукам вырываться. Чимин благодарен, по щекам его начинают течь слезы. Пак лично отдал свою тело на растерзание, да только кто бы мог подумать, что все это продлится настолько долго? Но Чимин совсем не жалуется, его трясет, но не от страха — от возбуждения. Лишь бы Чонгук не понял это. Этот ребенок точно сойдет с ума, если поймет или увидит. Но и этот же ребенок сейчас так уверенно держал в своих руках нож и наносил на спину все новые и новые порезы. А порой он останавливался, и Пак слышал уже знакомый ему звук — щелчок фотоаппарата. Чон запечатлел каждое мгновение, порой фотографировал и лицо, и спину Чимина по несколько раз. Облизывался, словно кот. И ведь лицо его было все в крови, руки тоже, да и кровать. Пака же глушило отвратительное чувство того, что все идет к чертям собачьим. Да только виноват ли он? Крик. Чимин вновь выгибается и шипит от боли. Зазевался, слишком долго был в своих мыслях. Чонгук тихо посмеивается и аккуратно слизывает его кровь. Его язык шершавый, горячий, приносит одну только боль. От него начинает кожу щипать, по телу проходят мурашки. Тут же Чон неаккуратно промывает спину водой, а уже следом еще сильнее разрезает раны. Ковыряет их, доходит до самого мяса и любовно оглядывает чужое тело. Оно красное, кроваво-красное. А Чимин впервые видит Чона вот таким. Вот таким сумасшедшим, таким без башенным, на него ничего не давит, ничего не скрывает его злости. Чонгук оказывается такой гневный ребенок… Так еще и уверенный через край. Руки у Чона не дрожали, а ведь он резал живого человека, сознание его не противилось, а глаза совсем помутнели. Теперь у Чонгука взгляд такой всегда — мутный, отрешенный, злой, жестокий. А тогда это произошло впервые. Впервые Пак увидел его таким и про себя произнес «монстр». И ведь это было так. Какой нормальный человек будет так уверенно резать кожу своего хена? На удивление Чон действовал аккуратно, вполне стерильно и даже почти профессионально. От этого легче не становилось. Чимину было трудно дышать, он глотал воздух пересохшими губами. Его глотка болела, почти сорвал голос от криков. Было ли это правильно? Кто знает… Чонгук коснулся рукой его пресса, повел по нему, сжимая грудь. Пак уже не знал, куда ему деть себя. Зря он согласился, зря позволил Чонгуку делать все это. Но как же это было приятно. С каких вообще пор он так вырос? Что именно Чимин пропустил? Да только Чонгук вовсе не вырос, и Пак ошибался слишком сильно. Чон просто был зол. Злость съедала его изнутри, он был груб. Негодование скопилось в молодом сердце. Юноша не знал, как бороться с ним. Раскаляла это все еще одна вечная подруга — ревность. А по обок с ней шло и собственничество. И Чонгук был собственником не потому, что боялся потерять Чимина, а потому, что ему были противны все. Все, кроме Пака. И никто из этих ублюдков не должен был смотреть на его хена. Никто не смел касаться, улыбаться, флиртовать и тем более целовать его. Что возомнил о себе этот мятноволосый? Какое право он имел целовать и так нагло трогать Чимина? Да только Чимин не лучше. Почему позволил трогать себя? Почему улыбался ему столь искренне? Почему Пак так явно получал удовольствие от чужих рук? Эти мысли мелькали в его голове с бешеной скоростью. Только злость подавляла все. Из-за нее, он вовсе не обращал внимания на их ненормальность и абсурдность, они казались ему вполне правильными. И ведь Чимин не запрещал, не ругал его за них. Наоборот хвалил и смотрел так восторженно, а значит, они и были нормальными. Неужели Пак ждал такой реакции? Это заставила Чонгука еще более усиленно вырезать на чужой спине узоры. Он посасывал кожу, тут же кусал ее, а потом прикрывал глаза от наслаждения. Он никогда не думал, что чужие крики это так приятно. Никогда не думал, что слезы на лице его хена это так красиво. Как же красиво он плакал, они были почти хрустальными. Такими прозрачными и солеными, такими красивыми и блестящими. Чонгук на мгновение замер, заглядывая в эти карие глаза. Забвение прошло быстро. Чон потянулся вперед, схватил Пака за подбородок и заставил смотреть на себя. И Чимин не скулил, не просил ни о чем, не выглядел жалко, но эти слезы… Нет, они вовсе не портили столь прекрасную картину. Чонгук действовал почти на инстинктах, мозг его не соображал, он делал лишь то, чего очень хотел. И ведь впервые такие странные желания появились в его грудной клетке, до этого Чон даже не задумывался о подобном. Это пугало. Как же чертовски сильно это его пугало. Он коснулся чужих губ своими. И это был их первый поцелуй. Чонгук целоваться не умел, для него это вообще первый поцелуй, да только натиск и пыл у него были такие, что даже Пак мог позавидовать. Куда же делось его смущение? Куда пропали эмоции и забвение? Почему он творит это? Почему первый поцелуй свой он отдал хену, а не парню? Чонгук впился губами в чужие губы. Поцелуй был слишком влажным, мокрым и скользким. Но от того жарким, почти пылающим, страстным. Чон чувствовал не просто запах и привкус крови, он ощущал саму кровь в этом поцелуе. От Чимина пахло сладко, этой ебучей сиренью, а еще арбузной жвачкой, которую он просто обожал. От Пака исходил еще и запах пепла, крепкого алкоголя и каких-то дорогих сигарет. Чон взял в руки нож и снова принялся рисовать на чужой спине. Поцелуя не разрывал и глаза не приоткрывал, а потом лезвие непременно задевало все, даже самые открытые раны Пака. Чимин часто вскрикивал прямо в чужие губы, а Чонгук с каким-то садистским удовольствием все сильнее нажимал на нож. Скользил языком по чужому языку, кусал его губы зубами и никак не мог заставить себя отодвинуться в сторону. У Чимина голова кружилась, он ничего не соображал уже, растворился в руках младшего. И даже когда закончился поцелуй, он вовсе не понял этого. Не сразу Пак понял и то, что Чонгук убрал нож и уже взялся за перекись с ватой. Чимин расслабленно прохрипел какое-то ругательство, а после обернулся, заглядывая в чужие глаза. Они перестали быть мутными, снова сияли, снова были невинными. В них больше не горел тот сжигающий огонь, Чонгук снова превратился в ребенка. Из монстра он снова стал самим собой — обычным подростком. И Пак поверить не мог, что его спину только что уродовал этот парень. Чимин видел, как дрожат его руки, как он старается не дышать запахом крови, как морщится его лицо, смотря на то, что осталось на теле Пака. Тогда-то юноша и рассмеялся. Этот смех был таким пронзительным, искренним, громким, и Чонгуку стало совсем не по себе. Он дернулся и осел на кровать. Вата из его рук выпала. — Пришел в себя? — строго спросил Пак, как только закончил смеяться. Слезы на его глазах высохли, он стал предельно серьезным и смотрел на Чонгука жестко, хмуро, без колебаний, — Если да, то помоги мне. Чон поспешно кивнул, а Чимин принялся раздавать ему указания. Для начала Пак сходил в душ и смыл кровь со спины. Как странно, с прошлого нападения прошло около двух недель, а он все еще хромал, да и не все синяки зажили. Чимин слишком долго смотрел на себя в отражение зеркала, изучал собственное тело. Лишь после смог кое-как отмыть кровь. Чонгук не помогал ему, Пак видел, что еще чуть-чуть и его вырвет. Потому сказал постоять на балконе, проветриться. Лишь после снова заставил Чона взяться за пинцет, вату и перекись. Она щипала раны, одна из которых доходила до кости, Чимин очень надеялся, что ее не придется зашивать. Шрам останется, сомнений не было. Чимин быстро обмакнул вату в перекись и протянул ее парню. Тот аккуратно взял его. Руки у парня тряслись, а в голову ударило осознание. Что же он блять натворил? Что он наделал? Да только думать об этом было слишком поздно, все уже было сделано. Чимин понимал его чувства, но и говорить не спешил, для начала нужно сделать все возможное, чтобы избежать заражения и любых других болезней, инфекций, гноя тоже. Чон аккуратно протирал ранки, а Пак судорожно дышал, пытаясь снова не застонать от боли. Но тут же стискивал зубы — нельзя, ни в коем случае нельзя. Чонгук этого себе не простит. Чонгук, итак, слишком сильно винил себя сейчас, ему нужно просто потерпеть. Потерпеть и вскоре станет легче. Да только на словах это легко. Перекись хоть и не так горела, но все еще шипела, а раны даже от воздуха болеть начинали, что там говорить о кислоте? Она разъедала кожу, мясо, кости. Лишь пару раз из губ Пака вырвались стоны, и это выбило Чона из колеи, он вздрогнул и замер. Чимин усвоил урок и до боли закусывал руку. Так болезненные ощущения в спине проходили. Как он вообще сознание не потерял? Тот еще секрет. Уже после Пак протянул ему пластыри — их следовало наклеить на небольшие царапины. Таких было достаточно. Чонгук делал все аккуратно, почти любовно, и это казалось Чимину самым очаровательным. Но в голове не утихал лишь один вопрос — как? И ведь это все совсем ненормально, и ведь Чонгук не сошел с ума, не бредил, а был в сознании. Неужели так сильно злился? Пак понимал лишь одно — Чон вовсе не паинька и не милый маленький мальчик. Нет, конечно, он именно такой почти всегда. И это почти не внушает доверия, да? То, что Гу сделал сегодня было явно выходящим из ряда вон. И Чимин, конечно, был восхищен, ему нравились эти перемены, но было нужно понять, сам Чонгук такой или это Пак сделал его таким? Жесток или лжив? Нужда или реальность? Но что-то непременно твердило Чимину, что Чон сам по себе такой. Он маленький монстрик, что начал свою преображение сейчас. И если Паку понравятся эти перемены, то всем остальным нет, и даже Чонгук возненавидит себя за них. Собственно, чутье никогда не подводило Чимина. Потому то он и был ему верен на все 99%. — Теперь бери бинт. Не стягивай слишком сильно, ножницы тоже держи под рукой. Отлично, начинай с низа, с поясницы — тихо командовал Чимин, пока Чонгук неумело обрабатывал и перевязывал его раны. Пак прикусил свою губу, а на чужих глазах увидел слезы. И он понимал эту реакцию, прекрасно все понимал — Да, поднимайся выше теперь… Хорошо, именно так — небольшая пауза, а Чон аккуратно разматывал бинт, который в каких-то местах начал пропитываться кровью почти сразу — Нет. Здесь обхвати несколько раз, да, именно так. Четыре будет достаточно, не затягивай сильно. Теперь выше, перекинь через левое плечо, — Чонгук послушно делал то, что Чимин говорил ему. И от этого голоса ему становилось спокойнее, слушать приказы Пака было приятно, он точно знал, что ему делать и как поступать. Чон не сомневался в его правоте, — Хороший мальчик. Спасибо. А теперь отмотай еще метр. Прекрасно, отрезай. Следом, разрежь конец на две части. Обмотай их и завяжи. Прекрасно, теперь еще раз, — Чимину нравилось отдавать указания Чону. Да и хвалить его тоже вполне нравилось. Тот был послушен и кроток, да только больно упрям, но ничего. Это совсем не мешало — Подай мне футболку. Чонгук кинул ему ее. Чимин тут же натянул ее на тело. Она была большой, немного висела, но не потому, что та модно — так легче проносить оружие, да и в магазине украсть что-то тоже несложно. К тому же, как бы странно это не было, такая одежда стоила дешевле. А деньги тратить куда зря Пак не любил, хотя и избытка их не было. Может быть, имея он за душой хотя бы пару миллиардов, то вел бы себя иначе. Сейчас Чимин понимает, что ничего бы не изменилось, но тогда… Тогда, в моменты молодости, когда ему не хватало даже на хлеб, он часто мечтал просто о миллионе вонн. Сейчас же, слава всему, денег у него было вполне достаточно. Он даже принес мороженое Чонгуку, спиздил бутылку коньяка, да и коробку конфет протащить смог. Но не всегда везло так крупно, просто была огромная очередь и множество покупателей, все суетились, а продавцов было всего двое. И ведь им будет сегодня очень горько, они найдут недостачу, и будут должны положить собственные деньги в кассу. Да только Паку, откровенно говоря, было поебать. Каждый выживал как мог, вот и он старался из всех своих сил. — Принеси пепельницу и ложись рядом со мной. Пак достал из кармана пачку сигарет и зажигалку, прикурил. Чонгук вовремя подставил пепельницу, иначе, пепел бы упал на кровать и простыни. Уже вскоре Чон лег рядом. Они молчали, Пак внимательно смотрел на лицо юноши, пока курил. Сигареты помогли ему прийти в себя и здраво оценить все: начиная с собственных действий, заканчивая чужими. Все началось так забавно. Еще вчера с утра Пак позвонил Чону и сказал, что приедет сегодня. Соврал про дела, про завал на учебе и хоть как-то пытался оправдать свое отсутствие в течение двух недель. Не показываться же ему избитым? Да и к тому же, первую неделю он встать без помощи Юнги не мог, а тут… Куда ему? Да только Чонгук слишком упрям, вот и заявился к нему с утра домой, стоял где-то совсем около дома, ждал его с сиренью в руках. А Пак вышел лишь к 10, да и то не один, с Юнги. И поехали они вовсе не в сторону университета Пака — поехали к Сэл. Так мало того, Чон видел и их поцелуй. Чимин не то, чтобы считал поцелуи чем-то таким прекрасным и таинственным, вовсе нет. Для него это был вполне обыденный жест, а с Юнги он уже и переспать успел. Когда? Да дня два назад, и произошло это ведь случайно, и не видел Чимин в этом ничего страшного для себя, да и Мин тоже. Только вот Чонгук считал иначе. Начитался романов про любовь, вот и строил из себя героя любовной драмы. И если Тэхен изменял ему скрытно, так, что Чон и не знал, даже не догадывался об этом м вовсе, то Чимин и скрывать не хотел. Они ведь не в отношениях в конце концов? И ведь отношения у Кима и Чона были странными. Чимин не понимал, почему они вообще вот уже два года состоят в них, ведь даже ни разу не целовались, да только догадки были. Тэхен был слишком зависим от Пака, а Чонгук хотел казаться взрослым, вот и использовал Кима как только мог. Нотак и оставался дитем с не обсохшим молоком на губах. И это тоже забавляло Чимина, но смысла в этом он не видел. Он докурил, выкинул окурок и достал зажигалку из кармана. Чиркнуло колесико, тут же появился неяркий, но горячий свет. Чонгук завороженно смотрел на пламя. Чимин задумчиво оглядел его, но делать что-либо не спешил. Видел, как сильно юноша искусал себе губы, вина читалась в его взгляде, на щеках были дорожки слез. А не приснилось ли Паку все это? Пронзительная боль в спине доказала, что нет, не приснилось. — Ты боишься огня? — неосторожно спросил Чимин, вырывая Чона из транса. Он странно поглядел на Пака и пододвинулся ближе. — Нет, не боюсь. — Даже так? Чимин поднес зажигалку к самому горлу Чона. Огонь и кожу разделяло пара миллиметров. Еще бы чуть-чуть… Гук чувствовал жар, что исходил от пламени. В глазах появился животный страх. Руки у Чимина не тряслись, уверенно держали зажигалку, а пламя отражалось в его глазах. Чонгук помедлил, но стоило Паку чуть повернуть свою руку, как с визгом, Чон отодвинулся в сторону. Пламя пошатнулось и погасло. Чимин убрал зажигалку в карман. — Я хочу тебе сказать, что ты тоже человек, мой милый Гу. Разное случается, поверь, но все мы боимся огня как черта. Чтобы не происходило, огонь единственное, что может пугать нас сильнее самого человека и смерти, — Чонгук поднял на Пака взгляд. Как же жалобно он выглядел. Его оленьи глаза сияли искренностью. Чимин пододвинулся и прижал его к своей груди. Тут же тело пронзила адская боль, но он и виду неподалд, непринужденно смотря вперед — Когда будешь гадать, человек ли ты? Когда задумаешься, а не превратился ли ты в монстра, в погоне за совершенством? Когда сомнения будут сжирать тебя, и когда совершишь то, что посеет в сердце раздор — всегда смотри на пламя и спрашивай себя. Спрашивай о том, боишься ли ты его? Оставайся спокоен, если поймешь, что боишься, можешь быть непоколебим, если будешь уверен, что огонь вызывает в тебе страх. Но если однажды, поднося его к своей кожи, ты осознаешь, что тебе нестрашно… Если однажды, когда начнешь гореть, поймешь, что не боишься… Вот тогда и бей тревогу. Но тогда уже будет поздно, я уверяю, и тогда же тебя это уже не будет волновать, для тебя это не будет проблемой. Огонь станет твоим другом, верным товарищем, а ты… Тем еще ублюдком. Чонгук прижался к его груди сильнее, какой же он все-таки ребенок. Чимин его обнял, было тепло и хорошо. Даже боль не омрачала это чувство хорошего. — Хен? — голос его прозвучал плаксиво. Но нет, он вовсе не плакал. — М? Чего тебе? — Пак закрыл глаза. Ему хотелось спать, а лучше сдохнуть прямо сейчас. Боль порой была невыносимая, а говорить было тяжело. Но он терпел. Он же сильный? Конечно сильный. Он справлялся с этим ужасом как только мог, с каждым разом получалось все лучше и лучше. Чимин заслуживал хоть какой-то похвалы, да только ничего этого у него не было даже приблизительно. Никто не мог похвалить его, да и некому было. И нет, он не жаловался, просто жил и боролся дальше. Но, согласитесь, это грустно, когда никому пожаловаться нельзя? — А ты не боишься огня? Чимин помедлил с ответом. Залез рукой в чужие короткие волосы и осторожно поцеловал чужую макушку несколько раз подряд, будто успокаивая. — Нет, не боюсь. Чонгук прикусил губу. Он знал, что Чимин ответит это, уже догадался. Пак же не знал, что ему еще сказать? Да и стоило вообще? Не легче ли просто помолчать? Чонгук поцеловал его куда-то в ключицу, по телу пробежала дрожь. — Давно? — Чонгуку было явно интересно, а вот Чимину… Чимину вспоминать все это было слишком больно. И все же, все же пришлось вспомнить. — Нет. Лет с тринадцати или четырнадцати. — Почему ты перестал бояться огня? Чимин молчал. Перед глазами снова этот день. Его руки и ноги связаны, он прикован к стулу. Перед ним эта нахальная нечеловеческая морда, почти как у свиньи. Толстая и упитанная, с бородавкой на втором подбородке. Мгновение и все гаснет в огне. Чимин не видит ничего, кроме огня. Его одежда сгорела тогда, часть кожи на ногах тоже, на плече все еще виднелся шрам, тогда кожа куском висела на том месте, горело уже само мясо. Этот запах Пак запомнил на всю свою жизнь. Как же он ненавидел его. Чудо, что из того пылающего дома Чимин смог выбраться живым, и ведь смог. Выбежал из дома, а ноги и рука его горят, как и волосы. Это было страшно, на самом деле. — Тебе не нужно знать этого, Гу. Давай лучше поговорим о чем-то хорошем? — Чимин сморщился. Он хотел бы забыть тот день, да не мог. До сих пор видел это в кошмарах, да только уже и не боялся, а наслаждался этим. — О чем же? — О Диснейленде. × × × Чимин неспешно вышел из подъезда. Была уже ночь, когда он, наконец, смог уложить Чонгука спать, а сам, ползком, черным ходом выбрался на улицу. Он был все еще в шоке, толком и не понимал, что произошло, но стыд уже захватил сердце. Спина адски болела, хоть Чонгук и вымыл ее, обработал и обмотал бинтами после. Он много извинялся и плакал, много просил, а Чимин был восхищен. Пак не понимал, что на Чона нашло в тот момент, но это было прекрасно. Кажется, Чимин считал его ребенком слишком долго, и это вовсе не правильно. Пак легко вышел из квартиры, ведь у Чона сон крепкий, нечуткий вовсе. А здесь, в этих районах это грозит почти что гибелью. Да только Чонгук не боялся этого вовсе. К нему никто соваться не смел, и все потому, что он парень Ким Тэхена, да еще и Пак Чимин нянчится с ним. Можно сказать, со всех сторон окружен кольцом охраны. И Паку это только на руку, а ведь с Тэхеном он не особо и дружил. Они почти ненавидели друг друга. Ох, как забавно это было! Как глупо и забавно. Чимин знал о Киме все от и до, а Ким о Чимине. И ведь они вместе когда-то давно-давно сражались по одну сторону баррикады. Вместе против всех. А сейчас Ким упорно возводил их, отгораживаясь от Чимина, и Чонгука старался огородить. Не глупо ли это? Интересно, что их разлучило? Ревность. Да, такое просто чувство, как ревность, и Пак совсем Кима не понимал, только и лизать задницу тому, кто строит ему козни не собирался вовсе. Вот и получилось все вот так — по-серьезному и жестокому. — Вау, сегодня ты один — крикнул Чимин, стоило ему только выйти из подъезда. Эта ночь уже была испорчена. Было тихо, слишком спокойно для окраины, да только этот покой скоро нарушится. Он достал сигарету и закурил, пепел стряхнул и размеренно огляделся, в конце концов поднимая взгляд на небо — Оно не предвещает беды. Посмотри на эти звезды и хорошенько подумай, стоит ли тебе вообще двигаться? Красота природы завораживает. Летний ветер растрепал волосы Пака, но он не обращал внимания на это. Они очень сильно отрасли у него, но и это его не пугало. Он резко развернулся и приставил зажигалку к чужому горлу. Звучит смешно? Ну-ну. Больше ножа, пистолета, биты и лома Чимин любил огонь. Как прекрасно горит тело человека, и какой омерзительный запах появляется…! Жгли ли вы когда-нибудь человеческое тело? А свинину? Помните этот смрад и запах пепла? Пак сощурился. И ведь живой человек горит иначе, чем мертвая свинья. Он выдохнул дым в чужое лицо. Тэхен был его на пару месяцев младше, но это совсем еще не значит, что он был слабее. Вовсе нет. Тело у него было крепче, да и ростом выше. А любимым оружием Кима был молоток, сейчас Чимин нигде его не мог увидеть, но точно знал, что Тэхен ломал кости своим жертвам, удары у него всегда были тяжелыми, и Пак как никто другой знал, что Тэхен способен убивать. — Я люблю огонь. Но ненавижу смрад разлагающегося тела. Кожа на человеке обгорает, и он умирает вовсе не сразу. Запах опаленной кожи я почти что ненавижу. А потому, чаще всего сдираю ее с трупа, и лишь потом поджигаю. Но не думай, что я не могу сжечь тебя сейчас до тла — Чимин говорил вполне спокойно. Он и не хотел ругаться сейчас, ну не глупо ли это? Он был восхищен Чонгуком. На самом деле, было чем восхищаться. Когда тот, кого ты знаешь слишком хорошо, начинает творить вещи, от которых ты приходишь в шок — это всегда напрягает, а вот Пака восхищало. Чиркнул по колесику и зажигалка загорела. Огонек совсем маленький, слабый, но Пак прекрасно знал, что этой искры вполне достаточно. Тэхен тоже знал, он почувствовал жар на своей коже и тут же вздрогнул. Человеку свойственно бояться огня, и только Пак был сумасшедшим, ведь с такой уверенностью выжигал целые семьи, а после спокойно купал свои руки в кровавом огне, — Знаешь, почему я люблю пламя? Однажды меня пытались сжечь в нем, как свинью на вертеле. — Обычно люди боятся того, что сломало их, — на губах Тэхена появилась ухмылка, Чимин увидел на лице его кровь. Глаза у Кима темно-зеленые, он не совсем кореец, но и не совсем иностранец. Волосы у него короткие, цвета ржи, а тело, пусть и худощавое, но прекрасно сложено. Пак рассмеялся, смеялся он долго и звонко, и Кима это пугало. Тэхен поджал губы, судорожно сжимая пальцы — Ты настоящий псих. — Ты завидуешь? — Я не завидую отбросам. И Чимин рассмеялся еще сильнее. Но был ли повод для смеха? Может, защитный механизм? Да только рассмеялся так громко, что вороны с деревьев взлетели, а в некоторых окнах зажегся свет. Но, может, Тэхен и был прав. Станет ли смеяться кто-то кроме безумца над этим? Пак убирает зажигалку в карман, ему надоедает весь этот спектакль. Он подносит руку к шее Кима и тушит сигарету о чужую кожу. Вжимает ее, проводит и стряхивает пепел. Запах гари тут же появляется, пепел сыпется на землю, а Тэхен вздрагивает под чужими руками. Кожа у него холодная, а огонь обжигает, стонет и кричит под себя, но почему-то не отходит. Почему он замер? Чего он ждет? Смотрит прямо Чимину в глаза, смотрит так пронзительно, что Паку становится не по себе, но он не показывает этого, выкидывает окурок, а на чужой коже виден след. Кожа там покраснела, надулась, появилась кровь и вскоре на этом месте образуется уродливый шрам в виде круга или точки, кому как угодно. Чимин смеялся, а Тэхен схватил его за руку. И это было больно, Пак еле сдавливал стон боли. — Что ты делаешь с Чонгуком, ублюдок? — Ким прорычал это Чимину на ухо, а тот еще сильнее рассмеялся. Мы все чувствительны к тому, что нам дорого. Но нет, Тэхену дорог не Чонгуку, а Чимину не собственная шкура. Пак себе же напоминал сейчас психа, а после он схватился за чужую шею, отвечая совсем шепотом. — Монстр не может вечно скрываться в тени. А Чон Чонгук монстр, самый настоящий и поехавший монстр, — для Тэхена это было как гром среди ясного неба. Он вздрагивает, но Чимина от себя не отпускает, другой рукой пролазит в его волосы, сжимает их, а Пак и не против вовсе. Стон вылетает из его пухлых губ, он прикрывает глаза, а Ким жалеет, что вообще пришел сюда. Но вина ли это Чимина? Конечно, даже сомнений не было — И ты ведь завидуешь мне. Именно потому, что я поехавший. Разве нет? Я не прав? Ты ведь хочешь быть таким же. — Не мели чепухи, — Ким пинает его коленом, а Пак хрипит от боли. Начинает кашлять, почти задыхается. Его ребра… Какие же они, сука, хрупкие. Боль пронзает сначала их, потом спину, а уже после он хватается за плечи Тэхена, лишь бы не осесть на землю — Я человек, а ты… Ты просто тронувшийся психопат. — Сам-то понимаешь, что говоришь? Чимин поднимает голову. Смотрит так лукаво, что у Тэхена появляется желание ему врезать. Эти его смоляные волосы… Как же хочется накрутить их на кулак, эти тонкие руки хотелось скрутить, а лучше всего связать, как и ноги. Эти пухлые губы… Тэхен желал искусать, истерзать их настолько, чтобы Пак больше не смог никогда в жизни нести ими весь этот бред. Ким мечтал пересчитать его косточки своим молотком: каждую, начиная с позвоночника, заканчивая голенью. И ведь он прекрасно знал, что небольшого удара достаточно, чтобы сломать их. Знал, что если ударить Пака по затылку, то из носа тут же потечет кровь, можно бить даже просто ладонью, необязательно чем-то тяжелым. Также знал, что если пнуть его в живот, да посильнее, он начнет харкаться кровью. Что если надавить на запястья, на них тут же появятся синяки. Как он вообще умудрялся участвовать в драках? Как настолько хрупкое создание могло убивать и унижать, издеваться и играть? С Чимином ты теряешь всю свою человечность. С Чимином забываешь про мораль и нравственность. С ним хочется убивать и пытать, и Ким уже проверил это на собственном опыте. Пак сводит с ума, он путает плохое и хорошее, он и сам выдает себя за святого, являясь грязью под ногами, а все потому, что он ненормальный. Нет, не Тэхен. Ненормальный здесь именно Чимин. Ведь сейчас он смеётся, ведь сейчас он наслаждается происходящим, ведь он легко может остановить Кима, спалить его дотла, но не делает этого. Он просто ждет, просто позволяет делать все, терпит и получается удовольствие. Получать его, когда кто-то бьет тебя? Возможно ли это? Чимин доказал, что да. Он псих. Самый настоящий псих. И Чонгуку опасно с ним находиться рядом, Тэхену тоже. Пак — это огромная опухоль, что с каждой встречей все сильнее и сильнее расползается по телу. Она заразна и вылечиться невозможно, лишь останавливать болезнь в развитии, но то, что уже поражено более не восстановиться. Чимин самая настоящая гниль, плесень этого общества. — Почему ты нянчишься с Чонгуком? Желаешь, чтобы он не попал под мое влияние? Поздно, милый. Поздно. И заметь, я не делал ничего. Он сам превращается в то, что ты так сильно ненавидишь, — Чимин прохрипел это, не то чтобы жалобно, но очень уставши. Он устал спорить с Кимом, устал вести бесполезные дискуссии, и это было вполне нормально — На сегодня хватит разговоров, меня ждёт мой новый песик. Пак сказал это с улыбкой, а потом ушел. Просто взял и ушел. Неспешно и лениво пошел вперед. Ловко и без проблем вырвался из чужих рук, словно ветер, а впереди Ким увидел мятноволосого парня. Тот явно ждал Пака, сидя на мотоцикле. На Чимине была его любимая исписанная маркером и красками кожанка. Они с Тэхеном и расписывали ее когда-то давно, с ними были тогда еще и Чонгук, и Рэме, и уже мертвый Чони, и красавица Сола, и предатель Юджи. Как давно это было…! Как сильно грело это душу. Последнее, что Тэхен увидел перед собой — это ярко-белая надпись на спине Пака: «Увидимся в Диснейленде». Ким проклял и Чимина, и его кожанку, и этот ебучий Диснейленд. А после потерял сознание и так и остался лежать на пороге подъезда Чона. Пак даже не обернулся, хотя прекрасно все слышал, только сказал Юнги короткое «К Сэл», а после оба растворились во мраке ночи. Она укрыла их под своим крылом, и лишь звезды продолжали светить также ярко, но на них никто уже не обращал внимания.