Возьми мою руку и всю нежизнь заодно

«Однажды», — сказала мать Се Ляня, когда ему было восемь и его голова была полна мечтаний, — «в счастливый день ты унаследуешь корону своего отца и начнешь править с прекрасной королевой рядом. И вся страна возрадуется, когда ты наденешь красное». Се Ляню было только лишь восемь, но он заглянул в свое сердце и сердце сказало ему: «Небеса, нет». Но он был наследным принцем, — тихий ребенок, нежная душа, вечно послушный любимый сын, который никогда не разочаровывает родителей. Его чувствам и несогласию не могло быть места в жизни, которую уже распланировали от рождения до смерти. Се Лянь не был свободен в своих действиях, — но его сердце оставалось непреклонно, а разум светел и находчив, так что юноша нашел выход из ситуации за несколько дней. Его мать рыдала. Отец сердился тихо и показывал это лишь пренебрежением больше обычного. Главный жрец усмехался, сжимая руку Се Ляня, и впервые в жизни Се Лянь хотел вырвать ее. Но он был наследным принцем и гордостью Сяньлэ, поэтому улыбнулся, поклонился и поблагодарил. Когда Се Лянь уходил, его сердце было светлым и свободным от сомнений. Он надел даосские одежды на следующий день и никогда не оглядывался. Остальное, как говорится, история. *** Рука призрачного жениха холодна на ощупь, когда Се Лянь берет ее и выходит из свадебного паланкина. «О, боже», — думает Се Лянь, пока сердце колотится в его груди. «О, боже». Сквозь ткань вуали мир кажется кроваво-красным. Жених рядом выглядит не иначе, расплывчатый алый силуэт напротив алого моря. В его шагах весна, юношеская радость и бодрость, о которых Се Лянь давно забыл — или может быть, никогда не знал. А теперь вот он здесь, идет под руку с незнакомцем, пока что-то новое расцветает в сердце. Должно быть, это волнение. Се Лянь обходился без волнения так долго, что больше не уверен, как оно ощущается. Должно быть, вот так: головокружением, гудящим током под кожей. Он словно может летать. Рядом с ним идет мужчина, и, хотя они ничего друг для друга не значат, Се Лянь счастливее, чем годы назад, когда родители объявили, что он женится в один день. Если бы Се Лянь сообщил, что хочет вступить в брак с мужчиной, его выбор супруга бы приняли? Неслыханно, непредставимо. Вряд ли принца могло ждать что-то кроме презрения и насмешек. Так что это — эта уловка, рожденная необходимостью, имитация церемонии, которой не должно было случиться, — это все, на что он когда-либо может рассчитывать. Наследные принцы не сочетаются браком с мужчинами. А боги — с призраками. И Се Лянь — Се Лянь не станет супругом никому, потому что кто захочет в супруги посмешище трех миров. Они идут рука об руку, падение кровавого дождя останавливает зонт призрака. Какой ласковый жест, то, к чему Се Лянь больше не привык. Почти заставляет поверить, словно призрак заботится. Все заставляет это казаться реальным. Поэтому, когда призрак растаптывает массив в пыль и сжимает руку Се Ляня, тот следует за ним без сомнений. У Се Ляня все равно нечего красть; у него нет власти, чтобы быть хоть какой-то угрозой. И если отказ от чувства самосохранения даст шанс ожить фантазии, которой он так редко предается, то пусть. Он наделал достаточно ошибок до конца своей бессмертной жизни, что ему еще одна. Все-таки мечты были только этим — ложь разыгравшегося воображения, проблеск жизни, которая никогда не настанет; у Се Ляня их восемьсот лет за плечами. Он отказался от самой идеи близости и любви до того, как узнал, что они значат — но тоска всегда остается с ним, как бы он ни пытался забыть ее. Наследному принцу не было позволено исполнить заветное желание. Бездомный бродяга ничего подобного не заслуживал. Если он и найдет желающего, что он сможет ему предложить? Мешок объедков, окровавленная душа и восемьсот лет неудач вряд ли приемлемы. Жизнь, которую он ведет, предназначена для одного. Но ничто не мешает ему притвориться сейчас хотя бы мгновение. Так что он останавливается. Призрак замирает вместе с ним, но не издает ни звука. Се Лянь тоже остается тихим, более чем уверенный: голос подведет его. Немел бы он, будь все это реальным? Дрожал ли бы в ожидании и еле справлялся с волнением? Небеса, он едва может держать себя в руках даже сейчас. Без лишних слов он сводит руки вместе и кланяется. Насколько можно видеть из-под вуали, призрак делает то же самое, — но медленно и с большим колебанием. Се Лянь не винит его. Все это… необычно, мягко говоря. «Сумасшедший», — шепчет часть Се Ляня, которую он упрямо выбирает игнорировать. C легчайшим толчком Жое раскручивается с запястья и падает на землю. Один конец повисает в воздухе; он плавно колыхается путем, который Се Лянь расценивает как смущение. Понадобилась вечность, чтобы он научился читать нюансы поведения ленты и даже принять ее присутствие, но в конце концов это случилось. Это единственное, что осталось от его родителей, кроме безымянных могил, которые Се Лянь посещает каждые несколько лет. В их отсутствие Жое подойдет. Се Лянь кланяется ленте сейчас, и Жое колыхается вверх и вниз, что также означает поклон. Должно быть, эту ситуацию приняли за то, чем она и являлась, — за игру, хитрость, насмешку над церемонией, которой нет места в жизни Се Ляня. Никто, кроме них, не узнает. Призрак кланяется тоже, — медленнее, чем время. Ночь тиха вокруг них; слышно, как падают последние капли дождя и как позвякивают драгоценности. Носит ли призрак больше серебра, чем цепочки на сапогах и наручи на запястьях? На кого он похож? Се Лянь предпочел бы не знать. Лучше считать призрака фантазией без лица. Так он останется силуэтом, в котором можно видеть свою беспомощную тоску, воображаемым фантомом, кому не нанести вреда неосторожным капризом. Так с его исчезновением не придется мириться. Се Лянь дает Жое знак вернуться и поворачивается к призраку. Глядя лишь на черные сапоги, он еще раз сводит руки и кланяется — и это заставляет призрака вдохнуть остро и хрипло. Разве призракам нужно дышать? Се Лянь почти спрашивает, когда призрак окончательно стряхивает овладевшее им что-бы-то-ни-было — и повторяет поклон с такой же, если не большей, серьезностью. Се Лянь, с внезапным головокружением, может только принудить колотящееся сердце и тяжесть в животе успокоиться. Это ничто. Это ничего не значит, просто призрак потакает глупой маленькой фантазии, в которую Се Лянь играет за его счет. Это не свадьба; но по крайней мере, у него будет воспоминание, чтобы добавить к рассеянным и смутным мечтам (какими они были до этого дня). Его воображение заполнит пустоты. Се Лянь кланяется, но не так низко на этот раз. «Спасибо», — говорит он призраку. — «И прости меня» Призрак, все такой же тихий, тянется к вуали. В его движениях нет намерения убить; они достаточно медленные, чтобы Се Лянь мог отступить, если захочет. Се Лянь не хочет отступать. Он остается, словно приросший к земле, разрываясь между стыдом и восторгом, — пока сердце бьется испуганной птицей. В этот момент он мог бы увидеть лицо супруга впервые. В прошлом Cе Лянь был бы тем, кто поднимет вуаль с лица женщины, с которой не хочет и обязан провести жизнь. В мечтах мужчина смотрит на Се Ляня с улыбкой и теплом, которых он не знал столетиями. Но увы, это не мечта — это только Се Лянь подталкивает призрака поучаствовать в свадебной церемонии без согласия. Презренная вещь. Он презренный. Посмотреть на лицо призрака кажется невозможным. Ни сейчас, ни когда-либо; и в момент, когда бледные пальцы приподнимают вуаль, Се Лянь отшатывается, как обожженный. Инстинкты Бога Войны сильны и быстрее мыслей. Он хватает призрака за руку — прикасаться к ней холодно, так холодно, но Се Лянь держит ее некоторое время и чувствует, как узел из красной нити сдвигается и пульсирует под пальцами. Лишь это отдает жизнью и теплом. Се Лянь гадает, кто по другую сторону. Это заставляет отпустить руку призрака, но она остается там же, где и была, — рядом с его лицом, парит под краем вуали. Так уж ли плохо позволить поднять вуаль? Будет призрак в ярости, узнав, что невеста, которой он помог выйти из паланкина — даже не женщина? Определенно, он уже должен догадаться сейчас. В конце концов, Се Лянь заговорил — даже если это было немногим громче звуков леса вокруг. Небеса, почему призрак не говорит ничего? Почему он не смеется над Се Лянем, не злится, что его время тратят вот так? Почему рука призрака дрожит, когда она близко к лицу Се Ляня? — Ваше Высочество? Се Лянь поворачивается на месте и срывает вуаль с лица. Нань Фэн и Фу Яо застыли на расстоянии, вымокшие в крови. Они нацеливают оружие на Се Ляня. — Что? — Отойди от него! Ох. Призрачный жених. Как Се Лянь собирается объяснять это? Присутствие за его спиной превращается из почти неощутимого в плотное, тяжелое, удушающее — но каким-то образом это все еще не направлено на него. Или Се Лянь хочет так верить. В конце концов, призрак выдержал идиотскую фантазию-тире-игру без слова жалобы. Он мог бы уйти, но не ушел. Он мог поразить Се Ляня на месте — но не сделал этого. Он мог бы насмехаться и издеваться над Се Лянем за разыгрывание игры, приличной ребенку — и не стал. Вместо этого он взял его за руку, провел через лес — так, как предполагалось, — и трижды поклонился под звездами в качестве их свидетелей. —Ваше высочество, бегите! — Но… подожди минутку. Еще есть время все исправить, так? Если бы кто-то просто остановился и вспомнил, что он был пойман в середине леса, без духовных сил и беззащитный, одетый невестой, потому что больше никто не осмелился стать приманкой, — это было бы в высшей степени предпочтительно. Но конечно, он же Се Лянь, — бог, который идет под руку с несчастьем, бог, который едва ли бог. Так что он поворачивается к призраку, которого протащил сквозь свадебную церемонию — и видит лишь проблеск кого-то, одетого в красное с головы до пят, прежде чем тот разбивается вихрем серебряных бабочек. Се Лянь видел одну из них в деревне, верно? Такую же красивую, как остальные сейчас. — Ваше высочество! Нань Фэн или Фу Яо — не важно, кто кричит. Се Лянь остается неподвижным и позволяет бабочкам покружиться вокруг него пару раз. На небе зажигается ночь, раскрашенная в серебро падающих звезд; зрелище красивее, чем Се Лянь видел за столетия. Как и в деревне, он не может не протянуть руки и не позволить бабочкам приземлиться на ладонях. Они путешествуют по рукам, щекотно и так, так легко, пока одна из них касается крыльями губ и останавливается на кончике носа. Бабочки — тоже призраки? Или что-то, что призрак оставил, — исчезая прежде, чем Се Лянь успел увидеть его лицо? А потом бабочки уходят; возле остаются два Бога Войны, вопящие, словно мир только что закончился, — но Се Лянь просто смотрит на небо и наблюдает за звездами. Забавно. Эти бабочки были ярче. *** С возвращением на Небеса он узнает об имени: Хуа Чэн. Это имя провоцирует страх и тихие перешептывания, ужас слишком большой, чтобы когда-либо привыкнуть к нему. Хуа Чэн — тот, кто заставляет богов дрожать, пока они все время притворяются, что не делают этого. Он — извержение вулкана, которое поглощает миллионы и выковывает себя из чужих криков, безграничной решимости и негодования, пока те заставляют землю трещать под ногами. Он появился из ниоткуда и стал худшим кошмаром Небес — неизменным почти на тысячелетие. Он потакал Се Ляню в его желании выяснить, каково быть женатым на мужчине. «Держись подальше от Хуа Чэна», — говорят Се Ляню все подряд и его друзья. Они напоминают кучу бабушек, которые всегда знают, как лучше. «Он приносит с собой только смерть». Се Лянь натягивает на лицо вежливую улыбку и соглашается; но в его памяти остаются нежные прикосновения и легкая предупредительность Хуа Чэна, удивленный вздох, когда Се Лянь кланяется, бледные дрожащие руки, которыми Хуа Чэн пытается поднять его вуаль, — и останавливается только потому, что Се Лянь хочет этого. Се Лянь помнит танцующих вокруг бабочек и взмахи призрачных крыльев. Он думает о Хуа Чэне, и сердце отвечает ему любопытством. Что ж. Никто и никогда не называл Се Ляня благоразумным. *** Сань Лан, за неимением лучшего слова, вихрь. Он несет мешок Се Ляня с рухлядью перед ним и метет полы в ветхой хижине, которая служит храмом. Он делает дверь, как только узнает об отсутствии таковой. Он вскарабкивается на крышу и латает столько дыр, сколько может, пока Се Лянь не зовет его вниз и не кормит супом. Он ест вышеупомянутый суп и просит еще порцию с широкой улыбкой, так что Се Ляню остается лишь сдаться и потворствовать ему. Сань Лан рисует портрет наследного принца Сяньлэ — и Се Лянь смотрит на него, пока он делает это, с сжимающимся горлом и шевелением в груди, для которого не подобрать слова. В этом равная мера нежности и паники, так что он отсылает Сань Лана подальше от алтаря до того, как наделает глупостей. Той ночью они делят бамбуковую циновку на двоих, и Се Лянь притворяется, что его мысли не бегут одна за другой. И вот что он узнает за следующие несколько дней: Сань Лан слушает так, словно каждое слово Се Ляня значимо. Он разговаривает с Се Лянем вместо того, чтобы бросать ему слова или приказы, или просто сказать ему уйти, потому что это — то, к чему Се Лянь привык за века жизни на улице. Сань Лан дерзкий, безрассудный, отважный на грани глупости, и невероятно, невозможно упрям (о чем Се Лянь узнает, когда падает в яму и его ловят ждущие руки). Се Лянь чувствует себя в безопасности в этих руках. К слову, они слегка больше, чем до этого — факт, который Се Лянь выбирает не замечать после тщательного изучения обеих рук и груди их владельца. Очень милой груди. По крайней мере, такой она чувствуется под пальцами — и Се Лянь никогда не был так благодарен темноте, как сейчас. Его уши горят, когда он наконец решает держать свои конечности при себе. — Ах, Сань Лан? — спрашивает он, но не раньше, чем прочистит горло снова и снова. Будь проклята пустыня за эту сухость. — Не мог бы ты отпустить меня? За этим следует мгновение тишины, прерываемой лишь не таким уж далеким звоном мечей. Кто с кем сражается, если Сань Лан держит Се Ляня так нежно? — Нет, — говорит Сань Лан наконец и даже его голос глубже, чем раньше. Голос мужчины, которым он мог бы стать через несколько лет. — Почему нет? — Тут грязно. Это… не то, что Се Лянь ожидает услышать. Правда, он также не ожидает, что Сань Лан станет старше и убьет яму призраков за секунду между тем, как спрыгнет в яму и Се Лянь последует за ним без колебаний. Не было места ни тени сомнений, что Се Лянь сделает это — встревоженное сверх меры сердце не могло дать ему остаться вдали. Мысль медленно прорастает на краю сознания Се Ляня. Она прямо здесь, ждет признания и обещает дать ответы на вопросы, которые он едва ли осмеливается задать в уединении сердца. Се Лянь знает, что должен; но это также значило бы, что ему придется сказать Сань Лану уйти, — возможность, которую Се Лянь не способен рассматривать. Так долго в его жизни не было кого-то, кто не обращал бы внимания на его причуды и непривычное для богов поведение, над которыми все обычно смеялись. — Сань Лан, — он попробовал снова. — Гэгэ, — в голосе Сань Лана прозвучала нежность, но также изрядная доля раздражения (и она подсказывала не сопротивляться). — Ты не можешь нести меня так долго. — Могу. Звон скрещивающихся лезвий стал ближе. Внезапно вспыхнуло убийственное намерение; оно сопровождалось нечеловеческим визгом и чьим-то воем. Се Лянь знал этот вой на поле битвы — звук, после которого другие звуки больше не следуют. — Сань Лан, битва… — Ничего, о чем гэгэ стоило бы беспокоиться. Се Лянь позволил нести себя и старался не думать, как приятно, когда его держат на руках. В конце концов, прошло много времени с тех пор, когда к нему прикасались с такой нежностью. *** Подозрения подтверждаются, Сань Лан оказывается Хуа Чэном… И Се Лянь не знает, что думать. Так много нужно обсудить, — начиная с извинений за безумную шутку, которую он сыграл за счет Хуа Чэна на горе Юй Цзюнь. Столько вопросов ждут ответа, — и у каждого есть риск разрушить хрупкое товарищество, обретенное в компании самого опасного призрака всех времен. Который подметает пол в ветхом монастыре Се Ляня по собственной воле. («Я все еще предпочитаю имя “Сань Лан”», — говорит Хуа Чэн, когда Се Лянь обращается к нему правильно. «Тогда все в порядке, Сань Лан» Улыбка на бледном лице Хуа Чэна освещает его глаза.) — Сань Лан? — зовет он сейчас. Хуа Чэн ушел куда-то из храма, но Се Лянь может слышать ритмичный шелест метлы. — Хочешь что-нибудь поесть? Шорох прекращается. Хуа Чэн возвращается в храм с метлой в руке и несколькими листьями, застрявшими в конском хвосте. — Я никогда не откажусь от готовки гэгэ. Се Лянь надеется, что поворачивается достаточно быстро, чтобы скрыть улыбку. Это опасно. Хуа Чэн опасен, но совершенно другим путем, чем тот, о котором Небеса предупреждали. Его заботливость и щедрая готовность принять все, что Се Лянь может предложить, делает невыразимые вещи с сердцем старого бога. Мальчишеское обаяние тоже не помогает. И он не упоминает не-свадьбу вовсе. Cе Лянь, в присущей ему манере, также не говорит ни слова и просто черпает щедрую ложку приготовленного жаркого. Один запах заставил бы Нань Фэна и Фу Яо бежать. Хуа Чэн счастливо берет деревянную миску и ест, стоя рядом с Се Лянем. Никто еще не был столь восторженным кулинарией Се Ляня. Его сердце бьется быстрее. Снова. Эта никудышная вещь. Когда они идут спать ночью, это происходит среди болтовни и смеха — и под напряженным, внимательным взглядом Хуа Чэна. Се Лянь почти ерзает под ним. Лицо наследного принца в огне — вероятно, сейчас он постоянно краснеет. Хуа Чэн должен быть осведомлен об этом, но (к счастью) ничего не говорит и просто опускается на (слишком маленькую) бамбуковую циновку; достаточно близко, чтобы прикоснуться, и все еще на расстоянии целого мира. Он — король призраков, Непревзойденный, вышедший победителем из битвы, которую нельзя выиграть, а Се Лянь… Се Лянь — сломанная вещь, выброшенная историей. Он мечтал о вещах, которые не мог иметь, и когда-либо терпел лишь неудачу. Хуа Чэн — первый человек, который отнесся к нему с заботой и уважением; и уже за это Се Лянь должен быть признателен. Он сосредоточенно игнорирует пустоту в своем сердце, притворяясь, что спит. *** Он просыпается с кольцом под одеждами и тяжелым сердцем. Впервые тишина непереносима. *** «О, боже», — думает Се Лянь, глядя на истинную форму Хуа Чэна. Так это — грудь, которую он тщательно исследовал в яме. Это действительно очень симпатичная грудь. И она принадлежит невероятно красивому мужчине («Ошеломляюще», — мысли Се Ляня получают новое питание и двигаются независимо от того, как сильно он старается их заткнуть, — «Он такой привлекательный»), который сейчас смотрит на Се Ляня, как на единственное, что осталось в мире. Впечатляло уже в подростковой форме, но теперь внимание к Се Ляню почти не вынести. И это человек, которого Се Лянь взял за руку и протащил через насмешку над свадьбой только для того, чтобы узнать, каково это. Погибнуть на месте было бы проще и гораздо приятнее. — Гэгэ сегодня отвлекается, — говорит Хуа Чэн, томно развалившись на черном диване. Он играет с бусиной на конце своей тонкой косы. Она такая же красная, как и все вокруг — как одежда Хуа Чэна и лицо Се Ляня, если судить по теплу, которое он чувствует на своих щеках. «Нет!» Се Лянь протестует скорее по привычке, чем по искреннему убеждению. Он звучит слишком громко, слишком резко, и брови Хуа Чэна взлетают вверх. Се Лянь делает глубокий вдох и пытается успокоить бушующие нервы. — Нет, — говорит он еще раз, на этот раз тише. «Это не то. Это просто...» Тот факт, что в настоящее время он пытается обмануть единственного человека, который когда-либо был добр к нему, как самый презренный человек во всех трех мирах? Или тот, что в комнате есть дракон — и они оба изо всех сил стараются его игнорировать, делая вид, что ничего не произошло? Се Лянь не знает. Он даже не знает, хочет ли он притвориться, что этого не было. Его сердце и мысли в смятении, и все, что понадобилось, чтобы сделать их такими, было внимание Хуа Чэна и несправедливо красивое лицо. — Гэгэ явно устал, — решает Хуа Чэн и встает. Он протягивает Се Ляню руку, и на мгновение тот снова видит мир сквозь кроваво-красную вуаль. — Пойдем, я покажу тебе комнату для гостей. Се Лянь позволяет поднять себя на ноги, но после этого не двигается. Он также не отпускает руку Хуа Чэна. «Зачем ты это делаешь?» — спрашивает он, прежде чем успевает подумать, и теперь, когда слова озвучены, он просто отбрасывает предостережения на ветер и продолжает. «Я бог. Бесполезный бог, но тем не менее бог, и я вторгся на твою территорию. Ты должен был избить меня, как ты избил всех этих небесных чиновников давным-давно. Ты не должен быть таким...» «Таким?» «Хорошим. Со мной» Лицо Хуа Чэна на мгновение обмякает, а затем становится бесстрастным. Се Лянь немедленно скучает по игривому блеску в глазах и улыбке, которая безошибочно превращалась в широкую ухмылку так часто раньше. И когда Хуа Чэн отпускает руку Се Ляня, это похоже на конец чего-то, что на самом деле так и не началось. «Я понимаю». Даже голос у него другой, глубже и тише. Холоднее. «Это то, что Его Высочество думает обо мне? Что то, что он бог, определяет мое отношение к нему? Что я когда-нибудь подниму на него руку?» Так подумало бы большинство богов, разве нет? И сам Се Лянь, если бы он не изменился после своего первого вознесения. Впрочем, прошлого больше нет, как и Се Ляня из него. Он на собственном примере убедился во власти слухов и репутации, которые опережают человека. Бог мусора, воплощение несчастья, тот, кто принес смерть в свою страну. Посмешище трех миров — и последний человек, о котором кто-то такой важный, как Король-призрак, должен беспокоиться. Тот же Король-призрак теперь смотрит на него с чем-то нечитаемым, затемняющим его единственный видимый глаз. «Нет», — говорит Се Лянь, когда к нему наконец возвращается голос. «Я не думаю, что Сань Лан сделал бы это. Он слишком добрый» «Добрый?» Хуа Чэн смеется. Это сухой, громкий звук, не несущий веселья. «Вот это впервые. Я совсем не добрый, разве Его Высочество не слышал об этом?» «Меня не интересуют слухи. Сань Лан всегда был добр ко мне». На мгновение ни один из них не говорит и не движется. Наконец, после того, что кажется вечностью страданий Се Ляня от почти невозможного внимания, Хуа Чэн вздыхает и потирает лицо. — Гэгэ, — говорит он, и это усталая, маленькая вещь, его голос. — Тебе действительно стоит принять сегодня решение. Се Ляню также стоит собраться и задать вопрос, который он действительно хочет озвучить, но не знает как. Вместо этого он cлабо улыбается Хуа Чэну. «Мне жаль. Я не хотел смущать Сань Лана. Это просто…» «Небеса могут сгнить. Как и боги. Все до одного». Огонь вспыхивает в глазах Хуа Чэна и Се Лянь не может отвести взгляд. «Но гэгэ? Я бы сжег весь мир для гэгэ, если бы он того пожелал» Может ли его лицо стать еще горячее? Се Лянь не был уверен, но вот он снова ошибся. У него даже уши горят. «Сань Лан», — хрипит он, словно катастрофа (которой он и является), и едва слышит себя за безумно бьющимся сердцем. «Ты не можешь...» — Прости меня, гэгэ, но я могу. И я буду. Он наклоняется, чтобы поцеловать тыльную сторону руки Се Ляня, и сердце Се Ляня замирает и поет. «Теперь иди отдыхай. Ты выглядишь так, будто вот-вот потеряешь сознание». «Ничего удивительного», думает он истерически, но не спорит. И тоже не спрашивает, хотя время кажется подходящим. Что, если ответ окажется не таким, как он надеялся? Что, если Хуа Чэн просто потакает ему, как на горе Юй Цзюнь? В конце концов, никто не знает, о чем думает Собиратель цветов под кровавым дождем, и уж точно не Се Лянь. И вот он исчезает из виду, а затем мир рассыпается ослепительным огненным шаром, который пожирает то, что несколько мгновений назад было поместьем Хуа Чэна, — и вот так правильное время ушло, как будто оно никогда не наступит. *** Хуа Чэн приходит за ним с тьмой и роем призрачных бабочек, разрывающих на части все и всех на пути. Кроме Се Ляня. Се Лянь лелеет отбившуюся от остальных бабочку в ладонях, пока холодная, знакомая рука хватает его и втягивает во тьму, прочь с Небес. Бог Войны должен беспокоиться — но он нет. Среди других богов он не встретил ничего, кроме осуждающих взглядов и недоверия, которое никогда не уходит. Это понятно, правда, с учетом истории между ним и Небесами, но все равно тяготит. Он так много прожил, в конце концов; он слишком устал для политических интриг и борьбы за власть, которой не вынес и в первый раз. Улыбка на лице и кинжал за спиной — вот что такое большинство богов. Се Ляню хватило колющих ударов на несколько жизней, и даже метафоры достаточно, чтобы его тошнило. Поэтому он сжимает крепче руку Хуа Чэна, чувствуя, как второй отвечает тем же, и на этот раз не хочет оглядываться. Прежде чем покров тьмы даже рассеется, Хуа Чэн останавливается и кладет руки на голову Се Ляня. «Давно не виделись», — говорит он богам, перекрикивающим друг друга в массиве связи. Се Лянь с трудом может слышать их из-за шума своей крови. — «Как поживаете?» Тишина в ответ. Как бы Се Лянь хотел, чтобы его сердце также молчало. «Позвольте мне сказать вам одну вещь». Одного пальца хватило бы, чтобы установить связь. Хуа Чэну определенно не нужно держать его голову так нежно в руках. «В следующий раз, когда вы осмелитесь коснуться моего мужа, я убью вас всех. А сейчас убирайтесь из его головы». Мир замирает. Хорошо, что Се Лянь — бог и ему не нужно дышать; потому что его легкие прекратили работу. Его сердце, напротив, дергается и мчится вперед, как дикая лошадь. Желудок скручивает. Се Лянь не знает, что чувствует — боль или восторг; но чувство вызывает дрожь и тошноту. Под всем этим прячется многовековой ужас, что его сокровенные желания станут известны миру. «Сань Лан…» — тихо произносит он голосом, не похожим на собственный. Этот голос напоминает о днях, когда наследный принц доводил себя до хрипа криками на безразличный мир. Таких дней было больше, чем он может сосчитать. «Что…» «Сначала нужно выбраться отсюда». В темноте нет способа понять даже, смотрит ли Хуа Чэн на него. Единственный якорь — его холодная рука, обвитая вокруг руки Се Ляня. «Потом придется разобраться с беспорядком». Он останавливается на секунду. «И тогда поговорим» И таким образом Се Лянь может только следовать за ним, пока каждый шаг отдается эхом в шуме крови. *** Позже — гораздо, гораздо позже, среди знакомых стен храма, Се Лянь сидит на бамбуковой циновке с Хуа Чэном рядом и Жое, обвившейся вокруг их коленей. Где-то снаружи воет Ци Жун, но никто не обращает внимания. В конце концов, это Ци Жун. Прошло много времени с тех пор, когда Се Лянь потерял остатки терпения разбираться с ним. Небеса молчат в голове Се Ляня и никто из богов не пришел убедиться, что с ним все в порядке. Это нормально. Он не так уверен, что хочет видеть их в ближайшее время. Хуа Чэн тих и неподвижен, но Се Лянь ерзает за двоих. «Мне так…» «Прости меня» Хуа Чэн неэлегантно фыркает. «Ты первый, гэгэ». Этого как раз Се Лянь и боялся. «Нет-нет, все в порядке, почему бы тебе не говорить первым?» Может, это не то, что пугает Се Ляня. Может, дракон в комнате всегда будет именно таким, чем-то, чего не касаются. Может, его дружба с Хуа Чэном останется нетронутой. «Я не должен был…» «Гэгэ, ты пытаешься уйти от темы» Он может лишь низко повесить голову. «Я знаю» На мгновение в храме Пуци царит тишина. Се Лянь хочет, чтобы он мог вернуться к времени на горе Юй Цзюнь. Может, тогда он мог бы сделать выговор своему маленькому глупому сердцу и удержать себя от громадной ошибки. «Это так плохо?» Спрашивает Хуа Чэн наконец удивительно ровным голосом. Только легчайшая дрожь выдает, как изношено его самообладание — Се Лянь даже не заметил бы ее, если бы не знал Хуа Чэна так хорошо. «Быть женатым на мне?» Cе Лянь вскидывает голову так быстро, его шея начинает болеть. «Что?» «Идея такая немыслимая, что ты не можешь о ней говорить?» Хуа Чэн смотрит прямо перед собой, на изъеденные плесенью стены и шероховатый стол, считающийся алтарем. «Черт, ты даже не можешь смотреть на меня». «Но, Сань Лан…» Это его голова кружится, или мир сошел с оси? «Сань Лан, мы не ж-женаты» Хуа Чэн смотрит на Се Ляня, и в его глазах отражается огонь, создавший его. Рот приоткрыт, на лице написана недоверчивость. «Гэгэ», — говорит он медленно и каждый слог — нож, который он по незнанию вонзает в сердце Се Ляня, — «Мы поклонились три раза». О нет. Нет, нет, нет. «Это была шутка!», — издает визг Се Лянь; он может только действовать быстро, пока все, что ему дорого, не рассыпалось пылью. «Просто шутка! Мне было любопытно, мне жаль, я… Сань Лан?» В этот самый момент что-то в Хуа Чэне разбивается вдребезги. Глаза темнеют, безжизненные, и лицо становится отстраненным. Это лицо Непревзойденного, который держится за жизнь с негодованием больше целого мира. Это — то, что тридцать три бога должны были видеть, пока смерть не явилась за ними на крыльях бабочек и в одеждах алее крови. «Шутка», — повторяет он неживым голосом, холоднее стального поцелуя меча. «Я понимаю. Я…» Хуа Чэн вскакивает на ноги, не говоря ни слова. Жое падает на пол, прежде чем скользнуть в рукав Се Ляня. «Тогда я ухожу. Я больше не побеспокою Его Высочество». Он… уходит? О Небеса, он уходит, и к нему не получается бежать достаточно быстро. «Сань Лан, подожди», — настойчиво говорит Се Лянь в чужую спину. Хуа Чэн застыл в его руках, а собственное сердце бешено стучит от дерзости, но ему все равно. Есть много вещей, которые он может вынести, но не это. Не это. «Сань Лан, позволь мне объяснить. Пожалуйста». Ответа нет, но Се Лянь ощущает короткий, быстрый кивок. Если бы только он мог передать свои чувства без слов, но… Нет. Все зашло слишком далеко. «Я хотел знать, каково это», — говорит он тихо. Будь проклят он и его тоска, которая принесла только боль непонимания между ними. «Это был единственный способ выяснить. Я даже не знал Сань Лана в то время. Если бы я знал, я никогда не сделал бы это за его счет. Я могу лишь надеяться, что он когда-нибудь найдет в сердце силы простить меня». Медленно, так, так медленно, Хуа Чэн поднимает руки и кладет их на руки Се Ляня. Это не ответ и не отпущение грехов, но по крайней мере, это начало — и Се Лянь возьмет все, что сможет. «Гэгэ», — вздыхает Хуа Чэн. — «Я мог быть кем угодно». «Я знаю». «Ты поклонился бы кому угодно?» Се Лянь был таким, таким глупым. «В мою защиту, я не ожидал однажды встретить тебя снова. И это была единственная свадьба, которую я мог получить, так что…» «Гэгэ». Внезапно Хуа Чэн поворачивается и кладет ему руки на плечи. Выражение лица бурное, но лучше пустоты до этого. «Что за чепуху ты несешь?» «Сань Лан». Он улыбается — мягко, но это ломкая улыбка, чувствуется так, словно тянет мускулы лица снова и снова и снова, пока Се Лянь не станет похож на сумасшедшего. «Посмотри на меня» И Хуа Чэн окидывает его взглядом — от макушки до пальцев ног и обратно. Напряженность этого взгляда напоминает Се Ляню голодающего человека, смотрящего на пир. Что в равной мере пугает и волнует. «Я смотрю на тебя, гэгэ», — он заправляет непослушную прядь волос за ухо Се Ляня. «Бог мой, я никогда не переставал смотреть». Се Лянь шепчет его имя — или думает, что делает это. Может, из его рта ничего не выходит в конце, горло слишком жесткое и сухое для этого, а сердце бьется так быстро. «Кто угодно будет удостоен чести жениться на гэгэ», — продолжает Хуа Чэн, которого, по всей видимости, совершенно не беспокоит слабое сердце Се Ляня. «Кто угодно. Даже если они не заслуживают гэгэ. Он должен соглашаться только на лучшее. Кого-то, кто может сделать его счастливым. Кого-то, кто может защитить его. Кто..» «Кого-то, как ты?», — выпаливает Се Лянь, потому что он Се Лянь и, очевидно, второе изгнание лишило его остатков самоконтроля. Хуа Чэн задумчиво улыбается и проводит пальцами по щеке Се Ляня. Он даже не позволяет себе задержаться, и Се Лянь остается с тенью того, что могло бы быть. «Этот низкий слуга никогда не мог бы заслужить Его Высочество. Это не значит, что он не может мечтать» Вот это уже — совершенная чепуха. И он имел наглость сказать Се Ляню ее; ужасный, ужасный человек, который держит сердце Се Ляня в руках и не подозревает об этом. Когда-то Се Лянь взял призрака за руку и позволил себе быть тем, кого ведут. Сейчас его очередь вести, поэтому он разглаживает складки на тунике Хуа Чэна и поправляет пояс, который не нужно поправлять. Неровно подстриженные пряди волос закрывают правую сторону лица, так что Се Лянь отводит их и смотрит на человека, которого обидел и почти потерял. «Сань Лан делает меня счастливым», — говорит он, игнорируя горящие щеки и болезненное взбивание кишок. «Сань Лан может защитить меня. Сань Лан лучший. И я не заслуживаю его, но может быть, в один день он простит меня за то, что я сделал, и даже… даже сможет посмотреть на меня с чистым сердцем» «Гэгэ», — шепчет Хуа Чэн, пораженный сверх всякой меры. «Гэгэ, что ты?...» Се Лянь не позволяет ему закончить. Он обвивает руки вокруг талии Хуа Чена и притягивает его ближе со всей силой, которую способен собрать. Долгое время Хуа Чэн не шевелится, а потом внезапно обнимает Се Ляня с такой же силой — и еще большей решительностью. Его руки трясутся; все тело дрожит, как лист, и это заставляет Се Ляня цепляться за него еще крепче. Такое милое чувство: иметь кого-то, кто нежно держит. В последний раз, когда Се Ляня касались, это было, чтобы вонзить меч в грудную клетку. «Гэгэ, гэгэ», — продолжает говорить Хуа Чэн над ним, сломанным голосом и задыхаясь. Он звучит разбито, а Се Лянь ничего еще даже не сделал. — «Гэгэ, это тоже шутка? Прошу, скажи мне, что это не шутка» «Мой Сань Лан». Кончиками пальцев Се Лянь прогоняет морщины беспокойства с лица Хуа Чэна. Он заслуживает только тех, что от слишком широких улыбок и слишком большой радости. «Это определенно не шутка» Хуа Чэн лучится светом; ярче солнца, красивее любой принцессы, которую родители Се Ляня могли когда-либо найти. И он — Се Ляня. «Гэгэ», — говорит он сейчас. — «Хочешь пожениться?» Каждая частичка Се Ляня хочет сказать «да», и все еще… «Я думаю, сначала тебе нужно поцеловать меня», — отвечает он вместо. — «Это обязательное условие, тебе так не кажется?» Хуа Чэн не тратит время, чтобы нырнуть и остановиться на волоске от губ Се Ляня. «Мой гэгэ», — мурлычет он напротив, — «такой смелый». «Сань Лан…» «Такой красивый» «Сань Лан!» «Такой мой». И наконец, наконец, он сокращает дистанцию между ними и целует Се Ляня, пока никто из них не сможет вспомнить, в чем был вопрос (но ответ на него, несомненно, «вместе»).