Море клинков и пепла

Перед взором простирается длинный широкий коридор, ведущий в главный зал. Он заполнен еле уловимой дымкой, легкой серостью, которая, однако, не отталкивает — наоборот, пробуждает в душе чувство ностальгии, словно она была сопровождающим каждого дня его далекой юности. Шаги звучат уверенно, но негромко — он ступает аккуратно, стараясь не нарушить спокойствие этого места, сейчас отдыхающего от сотен голосов, тысяч разнообразных звуков и миллионов дел. Все боги Верхних Небес покинули его храм. Все служащие Средних Небес ушли в свои покои в самой глубине священного строения. На возвышенные Небесные Чертоги плавно опускалась ночь. Однако в этом месте оставалось одно божество, которое он не мог найти. Поиски в многочисленных комнатах, более подходящих для отдыха, ни к чему не привели, посему оставался лишь главный зал со священной статуей первого Бога Войны. Стоит ему переступить порог, как из груди вырывается тихий вздох облегчения — на другом конце комнаты действительно находится тот, кого он искал. Простой смертный увидел бы лишь размытое темное пятно, не более того. Как хорошо, что он был богом, чье зрение было острее соколиного, а слух не уступал ни кроличьему, ни совиному. Картина, представшая перед глазами, заставила его остановиться на почтительном расстоянии и замереть, чтобы не выдать своего присутствия. Через большие окна сплошным потоком проникал лунный свет и оборачивался, подобно тонкому шлейфу, вокруг стоящего в отдалении, освещая его одинокую фигуру и приятное лицо. Молодой мужчина одет в одеяния цвета золота, слоями ложащимися на его сильные плечи, в волосах переливаются драгоценные украшения в виде цветов персика, в одной руке он аккуратно сжимает веточку вишни. Выражение на его лице задумчивое, немного уставшее и далекое, словно от него осталось лишь бренное тело, а душа давно воспарила где-то над самими Небесами. Зрелище бесконечно приятное для глаз. Насмотревшись вдоволь, Цзюнь У заводит обе руки за спину, соединив их в замок, и делает шаг вперед. Легкий звук заставляет божество вздрогнуть и спуститься с небес на относительную землю. Он резко оборачивается к подошедшему к нему мужчине и прижимается спиной к столику для подношений, убрав одну руку назад, словно пряча что-то. Заминка длится одно короткое мгновение, после чего он кладет обе ладони вместе с ветвью перед собой и, приподняв голову, улыбается. — Добрый вечер, Владыка, — произносит он, глядя в глаза божеству напротив. — Вы искали меня? Я в чем-то провинился? Взгляд Цзюнь У с интересом останавливается на чужом поясе — там, куда, вероятно, была спрятана какая-то вещица, но после, словно ничего и не произошло, сосредотачивается на его лице. Он не собирается просить показать, так же, как не собирается ругать. Его маленький бог не был вором и не был тем, кто стал бы что-то от него скрывать. Он чрезвычайно открытый, светлый и слишком невинный для этого огромного и в большинстве своем до отвращения грязного мира. Именно поэтому он находится в заботливых руках, а не барахтается в мерзости. Именно поэтому он здесь, а не там. Цзюнь У, однако, едва слышно вздыхает: — Сяньлэ, тебе не стоит думать, что ты в чем-то провинился. Кто натолкнул тебя на такие мысли? В последнее время я слышу их все чаще, стоит мне заговорить с тобой. Поведай же мне о причине. Его Высочество наследный принц в ответ чуть опускает голову и крепче сжимает пальцами вишневую ветвь. Не переставая слегка покручивать ее, будто нервничая, он произносит: — Владыка был очень добр ко мне с самого первого дня, как я здесь оказался. Во время второго вознесения Сяньлэ совершил непростительный и очень грубый поступок, но Владыка, несмотря на это, не стал низвергать его. Хотя, очевидно, стоило бы. Поэтому даже когда я не делаю ничего плохого, мне кажется, что я все же этим и занимаюсь, — он поднимает глаза, в которых Цзюнь У вместо себя видит бесконечную чистоту, и признается: — Делаю зло. И совершенно не заслуживаю добра. Мужчина долгое время смотрит на юного бога, не отрываясь, прежде чем протянуть руку и забрать у него вишневую ветвь, ныне потрепанную, с отпавшими розовыми цветами — он, сам того не замечая, в собственном волнении слишком грубо с ней обошелся, и теперь редкие лепестки то тут то там, разбросанные, лежали на мраморном узорчатом полу под их ногами. Цзюнь У нагибается над Се Лянем и плавным движением кладет веточку на стол для подношений, в который тот до сих пор упирался спиной. Лишь после этого простого действия, выпрямившись, он позволяет себе начать ту же речь, что он произносил не так давно, глядя божеству в лицо: — Тебе не стоит переживать об этом, Сяньлэ. Ты никогда не делал по-настоящему плохих вещей. А к тому, что случилось во время твоего второго вознесения, если не можешь забыть, отнесись как к простому недопониманию. Я не держу на тебя зла. Пусть ты немало удивил меня, все же считай, что я был рад скрестить мечи с достойным противником. Так говорит он, и от его пытливого взгляда не укрывается то, как напряжение потихоньку покидает чужое тело, стоит словам коснуться ушей принца — расслабляются плечи, изящные пальцы перестают комкать дорогую, расшитую золотом ткань, а из бровей уходит хмурость. Его юный бог задает следующий вопрос — «Правда?», и Цзюнь У не может удержаться от улыбки. Он такой послушный. Словно птичья трель, речи его легки и приятны, а образ невыразимо прекрасен в своей возвышенности. Цзюнь У в который раз думает о том, что сделал правильную вещь, позволив ему пасть так низко, как только возможно, и следом возвысив его над всеми вновь. Его Сяньлэ стал старше, мудрее и опытнее. Пусть глаза его чаще становились грустными, и выглядел он более одиноким, чем прежде, по крайней мере можно было быть уверенным в том, что он больше не будет совершать необдуманных поступков. Не будет кидаться сломя голову в пламя людской вражды в попытках «спасти простой народ», не будет задавать странных вопросов и не будет столь эгоистичен и самоуверен. Его Сяньлэ — это Сяньлэ, выучивший свой урок. Его Сяньлэ — это пример истинного послушания. Его Сяньлэ — это совершенство в человеческом обличии, окруженное божественным сиянием. Он стоил всех стараний, которые Верховный Бог вложил в него на пути к достижению своей цели. Когда Бог Войны в короне из цветов впервые пошел против правил и спустился в мир людей, Цзюнь У решил понаблюдать за ним. Он своими глазами видел, как новоиспеченный Бог, лишившись божественности, падает все ниже и ниже, глубже и глубже в пучину беспросветного отчаяния. Как люди разочаровываются в нем, как близкие покидают его, не в силах разделить с ним наказание, причиной которого он сам и являлся. Он видел, как его доселе избирательный Сяньлэ вместо шелков заворачивается в подранные, пропахшие мерзостью мешки, чтобы не замерзнуть окончательно. Как он, откинув свое изысканное воспитание, пытается воровать. Как у него не получается, и его толпой избивают такие же, как он теперь, бедняки, ругаясь и плюясь. Он смотрел на то, как его Сяньлэ лежит в луже собственной крови, невидящим взглядом смотря в хмурое небо над собой, глотая слезы и жгучий стыд, а потом поднимается и, словно ничего не случилось, отправляется на поиски пропитания. И Цзюнь У не мог сдержать гордой улыбки. Да, они действительно похожи. Он не ошибся в этом. Как и в том, что его божество может выдержать любые невзгоды, выйдя из них живым, невредимым и с неоценимо ценным опытом, который покажет ему, чем на самом деле являются так горячо любимые им «люди». Иногда Цзюнь У даже спускался в мир смертных, чтобы помочь Сяньлэ быстрее усвоить новый урок. Избавившись от драгоценных заколок и одеяний Императора, он надевал на себя белые одежды и прятал лицо под маской. И каждый раз, как Сяньлэ сталкивался с ним, на его юном лице читался невообразимый ужас. «Пусть боится, — думал Цзюнь У, подходя ближе. — Так понимание придет быстрее». Однако, вместе с пониманием душа принца вскоре впустила в себя другое, менее светлое чувство. Оно было вредоносным, черным, словно копоть и гарь, и повлекла за собой некоторые изменения в его характере. Теперь, стоило Его Высочеству увидеть Белое Бедствие, как черты его искажались в самой настоящей туманящей разум ненависти. Его руки, всегда спокойные, изящные, начинала бить дрожь. Он хватался за свой единственный оставшийся от прежней жизни меч и бросался в атаку, непременно и всегда целясь в самое сердце. И отражая десятки, сотни ударов Цзюнь У с лишь на самую малость сбившимся дыханием думал, как же… Как же, как же, как же… Как же его Сяньлэ невероятно красив. Какая бы эмоция не появлялась на его лице, она служила лишь украшением для его божества. Было ли это уважение, от которого голова опускалась чуть ниже обычного, или восхищение, читающееся в распахнутых глазах, или же злость, сковывающая челюсть и заставляющая огнем вспыхнуть доселе незамутненный, чистый взгляд — это не имело значения. Его Сяньлэ был одинаково прекрасен в любом своем проявлении. И Цзюнь У осознал одну вещь. Ему хотелось увидеть больше эмоций и то, как под их влиянием меняются благородные черты лица его маленького Высочества. Когда он вонзил острие своего меча в грудь принца, порвав его белые одежды и разворотив органы, юноша на мгновение замер, окаменел, будто не в силах поверить, что с ним происходит подобное. Тогда Цзюнь У надавил сильнее, и реакция оказалась незамедлительной — Сяньлэ тут же сжал зубы и, выгнувшись, остервенело схватился за меч в попытке вытащить его из себя. Цзюнь У смотрел, как его пальцы бесстрашно держат острый метал, врезаясь в него, и думал, как бы принц не лишился их по неосторожности. «Впрочем, это не имеет значения, — решил он. — Ведь он все равно регенерирует, пусть невероятно болезненно, но все же все в конце концов заживет». И с такими мыслями он одним слаженным движением вогнал меч до упора, пройдя сквозь все тело и пригвоздив принца к месту. Раздался невероятно долгий, невероятно надрывный крик боли на грани мучительной агонии. Цзюнь У смотрел, как Его Высочество запрокидывает назад голову, ударяясь о колени, которые ему заботливо предоставили, как он напрягает горло, на котором чернотой отпечатывается проклятая канга, и выплевывает несколько сгустков крови. Потом и вовсе закашливается, окропляя свое побледневшее царственное лицо кровавым дождем. Он оцепенело хватает ртом воздух и широко распахнутыми глазами смотрит прямо в прорези маски. Цзюнь У же, впитывая в себя каждую мелочь происходящего, аккуратно поправляет его голову на своих коленях и, протянув ладонь, пальцами легонько стирает кровь с его запачканной щеки. Жест выходит почти отеческим, теплым и необъяснимо странным. Вероятно, этот урок принц запомнит на всю жизнь. И сейчас Цзюнь У стоит, глядя на смирное, словно самый послушный ребенок, божество, и искренне говорит: — Правда. Сяньлэ, мне жаль, что тебе пришлось пройти через столько боли. Если бы ты обратился ко мне без утайки, я бы возвысил тебя сразу же, не раздумывая ни секунды. — Но ведь с Сяньлэ все в порядке, Владыка. Я благодарен Вам уже за то, что Вы позволили мне снова оказаться здесь. Приятная улыбка трогает губы Его Высочества, и Цзюнь У понимает, что он не в силах не согласиться с ним. Все действительно в порядке. Несмотря на все лишения и невзгоды, он остался таким же, только намного, намного лучше. Верховный Бог улыбается в ответ и хочет было продолжить разговор, как его взгляд, коснувшись плеча принца, останавливается на чем-то еще. Поразмыслив немного, Цзюнь У все же протягивает к его шее руку. Его Высочество едва заметно напрягается, но Цзюнь У лишь, не касаясь бледной кожи, одним движением поправляет воротник чужих золотых одеяний. — Сяньлэ, не стоит меня бояться. Я не сделаю тебе ничего плохого, ты же знаешь, верно? — спокойно спрашивает он, убирая ладонь, втайне немного задетый реакцией своего божества. Принц вновь обращает к нему свой ясный взгляд и качает головой. — Я не боюсь, — честно отвечает он. — И доверяю Владыке всей душой, больше, чем кому-либо еще. Сяньлэ виноват перед Вами в том, что не смог удержать свое тело, помнящее слишком многое. Приношу свои искренние извинения. Он говорит так, почтительно поклонившись, и Цзюнь У рад этому. Потому как ранее, что бы ни произошло, принц сразу бросался ему в ноги, разметав полы одеяний и пытаясь коснуться лбом холодного пола. Владыка, разумеется, не давал ему завершить столь отчаянный поклон и подхватывал под руки, или, если принц вдруг оказывался чуть быстрее него, молниеносным движением подставлял раскрытую ладонь. Многочисленные кольца звонко ударялись о мрамор или нефрит, и Цзюнь У едва заметно задерживал дыхание от неожиданной боли. Насколько сильно его Сяньлэ был готов ударить себя, лишь бы показать, что ему жаль? Принц, разумеется, тут же убирал свое непотревоженное лицо и, осознав, что именно случилось, начинал извиняться еще усиленнее, краснея и задыхаясь. Однако уже без нижних поклонов. А Цзюнь У прятал подрагивающую руку за спину и терпеливо его успокаивал. — Сяньлэ уже сказал, что благодарен, но не сказал, что хотел бы вернуть эту благодарность. Голос, тихий, приятный слуху, плавно выводит Цзюнь У из размышлений, и он в легком удивлении наклоняет голову. Принц же убирает руку назад и спустя мгновение с пусть неловкой, но все же доверчивой улыбкой протягивает ему что-то. На раскрытой ладони оказывается та самая вещица, которую он впопыхах спрятал за драгоценный пояс, стоило ему услышать знакомые шаги. Цзюнь У, скользнув по ней взглядом, чувствует еще больший прилив удивления. Вместе с удивлением рождается что-то еще. Что-то странное — не неприятное, но несомненно далекое, почти неизвестное ему. Однако, быстро появившись, оно еще быстрее исчезает, рассеиваясь, словно призрачная пелена. На коже цвета слоновой кости лежала маленькая палочка благовоний. Тонкая, искусно сделанная и, несомненно, известная каждому верующему и божеству. Его Высочество тут же поворачивается к длинному нефритовому столу для подношений, аккуратно ставит палочку в подставку и зажигает ее при помощи витающих в воздухе духовных сил. Не проходит и нескольких секунд, как легкий дымок, занявшись, воспаряет высоко-высоко к сводам величественного храма, а лиц обоих касается аромат сандалового дерева. Издревле считалось, что сандал помогает людям в двух вещах — защититься от непрошенных демонических гостей и обрести душевное равновесие. Цзюнь У же этот запах, наравне с серой дымкой, напоминал о далеком прошлом — тех днях, когда все было стабильно и непоколебимо спокойно. И теперь, много лет спустя, он смотрел на все тот же предмет и думал о чужой приятной ему прозорливости. И еще об одной вещи, которую невозможно было не заметить. Палочку благовоний зажгли в его честь. И зажегший ее сейчас стоял перед ним, доверчиво показав свое лицо в самый интимный момент — в момент искренней молитвы. Закрытые глаза, подрагивающие темные ресницы, в аккуратно убранные каштановые волосы вплетается дым и запах дерева, а сложенные пальцы едва касаются плотно сомкнутых, немного бледных губ. Не проходит и мгновения, как у Цзюнь У в голове раздается тихий и такой знакомый ему голос: «Пусть процветание, коснувшееся Верховного Бога Войны Шэньу, никогда не покидает его храмов, и каждая лампада день ото дня разгорается все ярче. Потому как он добр ко всему живому и никогда не причинял боли кому бы то ни было». Молитва стихает, обернувшись всполохом пламени за их спинами, в лампаде рядом со статуей Первого Бога Войны, а Цзюнь У едва не роняет свою маску возвышенного спокойствия, глядя на наследного принца, чьи щеки теперь озарены теплым светом от огня и залиты нежным румянцем. Принц неловко заправляет длинную прядь за ухо и произносит, словно извиняясь за свои действия: — Я хотел отблагодарить Владыку, но любые слова казались мне пустыми, любые стремления — недостаточно искренними, поэтому спустя непозволительно долгое время я решил, что мне стоит возжечь благовония в знак признательности. Сяньлэ понимает, что одна его молитва — это ничто по сравнению с тем количеством, которое поступает в главный храм ежедневно и ежесекундно, и я не удивлюсь, если она в конце концов даже не дойдет до Владыки, но все же… Его божество поднимает голову и смотрит на него так, как, кажется, смотрел бы маленький зверёк, освобожденный из охотничьей ловушки, которая должна была оборвать его жизнь, но в итоге не оборвала — его вытащили раньше, чем он умер бы от голода или отгрыз свою собственную перебитую лапу в попытках спастись. Он смотрит на него со всепоглощающей благодарностью и заканчивает, сжимая пальцами одной руки вторую: — Но все же я очень рад. И Цзюнь У понимает — он тоже рад. Первое впечатление не было обманчивым. Наследный принц маленького государства, развеяв демонический прах над персиковым деревом, гордо поднялся перед ним и гордо же произнес: «Я хочу стать Богом». И Цзюнь У, не видя смысла противиться, в одно мгновение исполнил это желание. Душа юноши воспарила высоко над облаками и коснулась бессмертного персикового источника. Вот только невдомек было маленькому храброму принцу, что на Небесах с момента их появления тысячи и тысячи лет назад никакого источника не существовало вовсе. Цзюнь У проходится взглядом по переливающимся драгоценным блеском цветам в чужих волосах и думает: «Не существовало до тех пор, пока Небеса не оказались озарены твоим божественным сиянием». Наследный принц Сяньлэ, сам того не ведая, обернулся для Цзюнь У недостающей деталью, тем самым персиковым древом, и стал тем, что сделало Небесные чертоги полноценной и действительно законченной картиной. Он был для Цзюнь У потерянным сокровищем, обретя которое, нельзя позволить себе потерять его вновь. Поэтому он делал все возможное и невозможное, чтобы Сяньлэ не покидал его. Ему пришлось лишить его родителей, друзей, дома. Ему пришлось заставить его разочароваться в своем народе и в самом себе — все ради того, чтобы ему было некуда идти, кроме как под сильное крыло единственного оставшегося от его прежней жизни существа — Небесного Владыки, который, разумеется, никогда и ни за что не сделал бы ему больно. И теперь Цзюнь У, восхищаясь результатом своих трудов, протягивает руку и одним легким движением возвращает заправленную в волнении прядь обратно. Длинные волосы касаются вмиг застывшего лица, но не проходит и мгновения, как божество выпрямляет и без того ровную спину и возвращает на свои губы поистине прелестную улыбку. Сжав руки в прочный замок, к волосам он ожидаемо больше не прикасается. — Сяньлэ, не стоит опускать себя в моих глазах, — произносит Цзюнь У. Голос его звучит вкрадчиво, и он с удовольствием отмечает, как его маленький бог раскрывается, борясь с удивлением, и послушно прислушивается ко всему, что он скажет. — Твою молитву я услышу всегда. Как бы высокомерно это ни звучало, но я все же тоже надеюсь на то, что мои храмы будут процветать еще хотя бы несколько сотен лет. И на то, что однажды они станут не только моими. Бог Войны некоторое время непонимающе смотрит на него своими светлыми глазами, прежде чем осознание, достигнув его души, вспыхивает смущением на бледных щеках. Пока принц, растревоженный, пытается убедить Владыку в том, что он этого недостоин, сам Цзюнь У как никогда ясно понимает — если это будет не Сяньлэ, такой смышленый и послушный, если это будет не Сяньлэ — его во всех смыслах драгоценный маленький бог, то ему не нужен никто. Однако он, вероятно, немного поспешил. Обрадованный первыми плодами своего воспитания, он не подумал о том, что говорить такое неподготовленному юноше, пусть и очень умному, было слишком рано. Поистине неожиданная оплошность со стороны того, кто отличался безграничным терпением. Поэтому Цзюнь У не оставалось ничего иного, кроме как, улыбнувшись, сменить тему. — На данный момент это не имеет значения. Лучше скажи мне, Сяньлэ, как тебе оружейная? Приглянулось ли что-нибудь? Наследный принц на его глазах останавливается, взглядывает на Владыку и, словно прочитав что-то одному ему открывшееся в лишь самую малость изменившейся атмосфере, спустя мгновение спокойно кивает. Буквально схватывает на лету. — Сяньлэ очень нравится оружейная. Со времени его первого низвержения там появилось еще больше мечей. Они очень приятно ложатся в руку. Я был бы рад использовать их для тренировок, однако… Он все же немного опускает голову и плотнее сжимает губы, разрушив едва успевшее проявиться в его чертах спокойствие. Но Цзюнь У не был против — чем больше эмоций принц покажет ему, тем лучше. В конце концов он хотел видеть рядом с собой достойного юного бога, не обделенного пониманием, а не бездушную куклу, которой без разницы, посадили ее, поставили ли, или вовсе выкинули за ненадобностью. Цзюнь У качает головой и со вздохом произносит: — Сяньлэ, что я говорил про опускание себя в моих глазах? Не думай, что я накажу тебя, потому что я, разумеется, этого не сделаю. Потому как и ты не совершил ничего, за что мне бы следовало тебя наказать. Сломанный меч сейчас чинят в Небесной кузнице. Это может занять некоторое время, потому что одна деталь оказалась утеряна, и лезвие придется воссоздавать с нуля. Но совсем скоро ты сможешь вновь брать этот клинок на свои тренировки. Только в этот раз, пожалуйста, не ищи себе неприятностей. В Небесных Чертогах достаточно Богов Войны, помимо тебя, которые могут справиться с опасностью. Хорошо? Цзюнь У не отчитывал его, нет. Он мягко направлял его, позволяя своим словам, произнесенным невероятно спокойно, словно он говорил с маленьким ребенком, перекрывать ненужные мысли в голове принца. Нет нужды его бояться — стоит просто послушать и сделать так, как говорят. Поэтому наследный принц в итоге расслабляется и кивает, и Цзюнь У, чтобы закрепить полученный урок в высшей его точке, вновь протягивает к нему руку. Многочисленные украшения оказываются слегка потревоженными, но однако же не звенят и не падают, расстегнувшись, на холодный пол. Пальцы его руки предельно аккуратно обходят их и на самую малость зарываются в густые каштановые пряди. Трогают и гладят. Хвалят за послушание. Он уже прикасался к этим волосам не раз и не два. Только тогда они были слишком темными, слипшимися от пота и крови, и он тянул за них грубо, комкая, вырывая клочьями. Заставляя посмотреть на себя. И принц, видя на одной стороне белеющей маски горькие слезы, а на другой — сияющую радостью улыбку, оскаливался и смотрел на него с обжигающей ненавистью и тягучим страхом. И чем больше усилий он прикладывал, чтобы освободиться, тем сильнее хотелось лишить его последнего пути к отступлению. Приструнить. Преподать очередной урок. К счастью, у Безликого Бая было много возможностей, достаточно времени и безграничное терпение. И раз за разом разбивая царственное и такое неприкосновенное ранее лицо о грязный камень, он думал о том, что не прочь просидеть на этой дороге вечность, выбивая из бедняжки все его упрямство до тех пор, пока он не превратится в месиво. Хоть и месиво, но все же чистое. Податливое и готовое к перерождению. В тот момент принц смотрел — пока еще мог, разумеется — на него со злостью и отвращением. Сейчас же Цзюнь У видел в этих же глазах лишь теплое удивление, будто юноша не ожидал, что его вот так приласкают. Это не было чем-то удивительным. В конце концов Цзюнь У никогда и ни к кому не проявлял подобной заботы, и принц должен был это понять. Он должен был осознать, что он единственный, кто удостаивается такой доброты. Должен был осознать, что он особенный. И осознав, соответствовать этому определению. Ласка длилась лишь несколько коротких мгновений, после чего Цзюнь У убрал руку и, сдержанно улыбаясь принцу, кивнул на выход из просторного зала. — Как бы мне не была приятна наша беседа, все же лучше не задерживаться. Уже поздняя ночь, и я ожидаю, что Сяньлэ скоро вернется в спальню, чтобы как следует отдохнуть после тяжелого дня. Если не возражаешь, я пойду первым. Добрых снов, и увидимся утром. Он медленно покидает главный зал, а за его спиной раздается приятная трель, и его маленькое божество склоняет свою царственную, лишенную дурных помыслов голову в поклоне. Однако Цзюнь У не ведал и не предполагал, что все это время происходило с его сокровищем. Стоило Владыке покинуть эту часть храма, а его величественным шагам стихнуть в отдалении, как Се Лянь, едва успев выпрямиться, оседает на пол. Спина его вжимается в нефритовый стол, ища опоры, одежды подобно расплавленному золоту растекаются по узорчатому мрамору, а сам он с выражением крайней усталости на лице бессмысленно вперивает взгляд в нечто перед собой. Кажется, он мог бы так просидеть, не шелохнувшись, слившись с холодным окружением, целую вечность, а то и больше, однако спустя какое-то время рядом с ним раздается неожиданно громкий звон, который тут же возвращает его на все ту же относительную землю. Из рукава его выпадает осколок, который он в последнее мгновение успел спрятать от вечно спокойного взора Небесного Владыки. Тот же осколок, который он успел подобрать прежде, чем у него забрали сломанный меч. Се Лянь поднимает его дрожащими пальцами и подносит к глазам. Он не знает, что хочет увидеть в нем, когда даже на свое отражение смотреть тошно. Лучше бы сжать его со всей силы, но он не может. Не потому, что страшно или не хочется, а потому что позже не выйдет скрыть столь странное ранение от Верховного Бога. Владыка ведь поистине добр к нему. Он единственный, кто разговаривает с ним, и единственный, кто смотрит на него без отвращения. Остальные божества его презирают, он знает это. Стоит Се Ляню показаться им на глаза, как где-то обязательно раздаются смешки, а следом за ними тычки в бок или плечо, мол, да, это поистине смешно, но не выдавай этого, иначе он разозлится и расскажет обо всем Цзюнь У. Но Се Лянь не злится и тем более не рассказывает Владыке о том, что его окружают учтивостью лишь тогда, когда он не один. Се Ляню не в новинку ни отвращение, ни двуличность, ни какие-либо другие проявления не самой хорошей человеческой (или божественной, не имеет значения) стороны по отношению к себе. После сотни ударов мечом он не чувствует боли — лишь сковывающий по рукам и ногам холод, не дающий двигаться, дышать и жить. Но этот холод, как ни странно, уходит, стоит Се Ляню ощутить на себе Его прикосновение. Не важно, касается Владыка одобрительным взглядом, приятными речами или собственными пальцами — Се Ляню всегда неизменно становится тепло. Его тело, до этого будто навсегда потонувшее в непрекращающемся страдании, чувствует на себе крупицы блаженства, и Се Лянь отчаянно тянется к ним. Ему хватило самое большее — трех дней, чтобы понять, что за хорошим поведением неизменно последует награда, а за наградой — временное облегчение, такое долгожданное и нужное ему. Он не был глупцом, но был упрямцем, и Владыка самым мягким способом из всех возможных показал ему, что лучше всех живет не тот, кто пытается сточить многовековые скалы, а тот, кто, приспосабливаясь, плавно огибает их и продолжает свой путь. Владыка был его учителем, наставником, который занимался с ним, прививая покладистость и убирая лишние мысли из его головы. И он был тем, кто спас его. В тот момент, когда безжизненная маска почти оказалась на его израненном, залитом кровью и слезами лице, Владыка вознес его, даруя спасение от отчаяния, от мучений, от неизбежности. Владыка защитил его от главного кошмара, просочившегося тьмой в каждый уголок его разрушенной жизни. И там, где, казалось, осталось лишь пепелище, из земли пробился маленький цветок, полный неожиданно сильного желания выжить. Верховный Бог собрал его по крупицам и вернул к жизни. И Се Лянь, хоть и не сразу, но осознал, что в сердце его родилась благодарность. И предназначалась она лишь одному Владыке. Поначалу Се Лянь держался отстраненно. Душа его болела за умерших матушку и отца, и теперь, когда пропала необходимость сражаться за возможность прожить чуть дольше, дни стали длиннее, и появились, казалось, утерянное им спокойствие и возможность посвятить себе больше, чем несколько минут в сутки, горе захлестнуло его целиком. Холод, поселившийся в душе, разрастался с каждой последующей секундой, давил на него, словно огромная тяжелая плита, и он утопал в отвратительной жалости к себе. Сам того не замечая, он принимался биться головой о стену или стол, и жгучие слезы текли из его глаз сплошным потоком. Он никогда еще так не плакал, как после смерти родителей. Даже когда плашмя упал с огромной яблони в императорском саду, так больно, что выбил из легких весь воздух, а из тела — весь свой дух. Он помнил, как закричали служанки и как побежали за лекарями, причитая и бранясь друг на друга за то, что не уследили. Он помнил, как из последних сил сдерживался, чтобы не заплакать, но все это пошло прахом, стоило ему лишь краем глаза заметить знакомую фигуру — фигуру его матушки. Она даже не успела взять его на руки, а Се Лянь уже рыдал в голос, и рыдания его только усилились, когда он наконец уткнулся ей в грудь, пачкая императорские одеяния, и почувствовал родной запах и родное тепло. То тепло, которое он не почувствует уже никогда. Се Лянь был уверен, что с того момента останется лишь жалким подобием человека и божества, но Владыка не только убедил его в обратном — он заменил ему тех, кого он так горько оплакивал. Убирая растрепавшиеся волосы и самолично нанося на разбитый в кровь лоб принца заживляющую мазь, Владыка касался его, словно родитель. Переживающий, несколько взволнованный родитель. Се Лянь видел это в его взгляде, обычно спокойном и еле-еле нервничающем сейчас. Видел и послушно прикрывал глаза, пряча сверкнувшую в них теплую искру, которая, как ему казалось ранее, больше никогда там не появится. Цзюнь У возился с ним, словно с ребенком, не считая минут потраченного времени и проявляя исключительную доброту к тому, кто однажды чуть не предал его. Но Се Ляню было ужасно стыдно. Ужасно, ужасно, ужасно стыдно. Особенно теперь. Из его рукава — того самого, откуда выпал осколок — осторожно высовывается шелковая лента и будто бы вопросительно взглядывает на него. Обычно белая, сейчас она была покрыта кровью, которая к тому же не могла полностью высохнуть. Се Лянь неловко касается ее там, где по идее должна быть голова, гладит и устало улыбается. — Жое, спасибо, что помогла мне. Не знаю, что бы я без тебя делал. Лента словно кивает, воодушевленная и обрадованная, и сильнее затягивается вокруг кровоточащих порезов на отличной от приласкавшей ее руки. И он как никогда отчетливо понимает, что виноват. Он жил в храме Верховного Бога Войны уже несколько месяцев. Ему выделили чистую просторную спальню с кроватью поистине императорских размеров. Благодаря высокому окну, уходящему в пол, в комнате всегда было невероятно светло, и он мог читать, заниматься каллиграфией и просто наслаждаться открывшимся перед ним видом — реками, прудами с рыбками, далекими горами. Прямо рядом с ним находилась спальня Владыки, и они часто пересекались по утрам и вечерам, и Се Ляню от этого было очень тепло на душе — до неловкого тепло. Вероятно, потому, что в императорском дворце Сяньлэ его комната находилась совсем рядом с родительскими покоями, и по вечерам он имел обыкновение заходить к матушке с отцом и, поцеловав их, желать им спокойной ночи. То же было и с Владыкой. Без поцелуев, разумеется, но со сдержанными «Доброе утро» и «Добрых снов». Владыка также говорил, что если Се Ляню станет плохо, он может поднять его хоть среди ночи, он не будет против. Дескать, он готов сделать все, что в его силах, лишь бы Сяньлэ не мучился. Но, конечно, Се Лянь не позволял себе подобной роскоши, стойко терпя душевную боль и повторяющиеся из ночи в ночь кошмары. Но он не мог сказать, что ему было неприятно такое отношение к себе — наоборот. И именно по этой причине он попытался сделать то, что у него в итоге не получилось — с помощью крови создать особенно сильное поле Сжатия тысячи ли, чтобы самостоятельно спрыгнуть с Небес и оказаться как можно дальше от того, кто его холил и лелеял. Почему? Потому что Се Лянь этого не заслуживал. Чего он заслуживал, так это барахтаться в грязи и ждать, когда, словно почувствовав его запах, за ним явится Белое Бедствие и примется протыкать мечом и избивать до кровавой рвоты и потери сознания. Этого он заслуживал. Мучений, глубоких ран, ненависти и холодного одиночества. Этого, но никак не благосклонности, заботы и теплоты. Ему хотелось, чтобы его унизили и растоптали за все то, что он сотворил с собственным королевством, народом и любимыми родителями. Ему хотелось услышать, что он мерзкий и бесполезный, а не то, что он услышал, едва оказавшись подле Верховного Бога. — Сяньлэ, послушай меня, — сказал Владыка тогда, распределяя лечащую мазь по его израненному телу, которого впервые за много месяцев коснулась чистая вода купальни. — Ты не мог предотвратить произошедшее. Что с тобой, что без тебя, оно бы все равно случилось. Именно поэтому тебе не стоит винить себя. Ты ни в чем не виноват. Ни сейчас, ни потом. Никогда. Тогда Се Ляню было так же стыдно, как и теперь, когда он остался один в просторном величественном зале, истекающий кровью из-за треснувшей по швам попытки сбежать. Потому что на самом деле, каким бы виноватым он себя не считал, все же, вновь ощутив тепло и близость, ему не хотелось лишать себя их по своей воле. Ему хотелось, чтобы его остановили, и именно это и произошло. Вцепившись дрожащими пальцами в волосы и одним движением вырвав из них украшения в виде цветов персика, тотчас же со звоном упавшие на пол, он низко-низко опустил голову и жалобно заплакал, давясь горячими слезами и рвущимися наружу стенаниями. А его израненная рука под действием разлившихся в воздухе духовных сил постепенно начала заживать.