Море клинков и пепла

Перед подернутой дымкой взором простирается невероятно длинный путь. Разноцветная, приветственно сверкающая в лучах утреннего солнца мозаика сменяется аккуратными кирпичиками моста, а те в свою очередь — широкой дорогой с плотными парящими облаками, величественными строениями и многочисленными, ныне встревоженными жителями, провожающими его полными удивления взглядами. Вокруг раздаются то изумленные, то испуганные крики, кто-то просто смотрит, прикрыв большую часть лица рукавом или веером, кто-то пытается его остановить, откинув в стороны свитки или схватившись за меч, но Се Лянь мчится куда быстрее их, не разбирая происходящего, по главной улице в Чертогах бессмертных с одной-единственной целью — попасть во дворец Верховного Бога Войны Шэньу. И когда он видит перед собой тяжелые расписные двери, все в золоте и глазури, ему хватает нескольких мгновений, чтобы расправиться со служащими Нижних Небес, стоящими на посту, и, едва толкнув створки, вбежать в храм. Его шаги скользят по мрамору, вырывая пронзительный скрип, и тяжело оседают, не в силах подняться выше, к далеким сводам и теплому солнцу. Его не трогает многовековое величие этого места. Ему все равно на фрески, изображающие жизнь святого в миру, на драгоценные вазы, вмещающие в себя по четыре благородных растения, на статуэтки дракона, феникса, тигра и черепахи, занимающие четыре стороны света и теперь взирающие на него свысока своими замершими окаменелыми глазами. Ему все равно на богатое убранство, однако он обращает на него чуть ли не больше внимания, чем на следующие за ним по пятам звуки. «Кап-кап-кап» — дождем скатывается с его израненного лица и одежд кровь. «Кап-кап-кап» — падает она и, разбившись, алыми цветами растекается по необъятному рисунку на чистом доселе полу. Она катится с него, словно град, но он лишь небрежно вытирает щеки и лоб своими грязными рукавами и несколько безумно озирается по сторонам. Все дороги ведут в главный зал, и он знает, что Цзюнь У там, сидит на золотом троне и терпеливо ждет его после второго вознесения. Только вот Се Лянь сейчас не настроен на улыбки и благодарности. Все, чего ему хочется — сравнять это место с землей, разрушить все, что попадется под руку, и лишь после пойти на поклон к тому, кто так вовремя забрал его из лап существа, что было хуже смерти. Се Лянь думает так, все еще ощущая на своей голове безжалостную хватку холодных пальцев, а на лице — тупое жжение от белоснежной маски. Он чувствует, как в душе его закипает гнев, ненависть и стыд, и не в силах принять, он дает им иной выход — крепче сжав свой единственный меч, с силой обрушивает его на драгоценные вазы. Один взмах, и с треском рассыпается фарфоровая оболочка, расплескивается вода, а цветы, упав на пол, оказываются растоптаны. Се Лянь, не останавливаясь ни на мгновение, сдергивает со стен широкие гобелены, безжалостно разрезает их, искажая изображение божества, и бросается к другим вещам, готовый порвать, разбить, растоптать все, что попадется на пути. И спустя время стоя среди разномастных осколков, ошметков ткани и луж, разбавленных собственной кровью, он чувствует невероятное удовлетворение. То, что Белое Бедствие сделало с его страной, он смог безукоризненно повторить сейчас, пусть и не в таких масштабах. Пусть и не с безвинными людьми. Пусть и в таком унизительном, смехотворном состоянии. Цзюнь У не выходит в коридор, несмотря на шум и отчетливые звуки разрушения, но Се Ляню это только на руку — он сможет спокойно закончить одно дело, прежде чем взяться за второе. И вот, опрокинув последнюю драгоценную побрякушку и размозжив ей голову, он бросается в главный зал. Длинный коридор перед его глазами смешивается, превращаясь в бесконечный белый, и Се Ляня это злит еще больше. Он уже плохо понимает, что происходит. Ненависть в его душе радостно плещется, разливается, оборачивается вокруг его неистово бьющегося сердца. Отдается дрожью в руки и в гневный крик, сидящий в его опоясанном чернотой горле и давящем на покрасневшие стенки. Ему нехорошо. Он понимает это, когда, ворвавшись в зал, видит улыбающегося ему Цзюнь У и первое, о чем он думает — это о невыразимо сильном желании убить его на месте. Ему нехорошо. Он понимает это, когда от мысли о том, как вгонит этот меч в чужую грудь и провернет пару раз, ему становится невообразимо, чудовищно приятно. Ему нехорошо. Он чувствует это, когда делает безумный выпад, сверкнув мечом, и улыбка пропадает с лица Цзюнь У, заменяясь еле уловимой растерянностью. Он чувствует это и тогда, когда Верховный Бог выхватывает свое оружие и отражает атаки десять, сто, тысячу раз. Так же, как это делал Безликий Бай. Но если Безликий Бай насмехался над ним, противно скалился через смеющуюся и грустную маску, то Цзюнь У лишь непонимающе смотрит и, кажется, пытается что-то сказать. Но Се Лянь не слышит его. Уши заложило так, будто он вот-вот потеряет сознание, глаза горят, а душа плавится от наплыва эмоций. И среди этих эмоций он с каждой секундой все отчетливее ощущает одну особенно неприятную, холодом проходящую по всему его телу, сковывающую и грозящую разбить. Ему не было нехорошо. Ему было чертовски, чертовски плохо. И он болезненно сильно осознал это лишь тогда, когда по залу неожиданно прокатился пронзительный хруст, а за ним стих и звук шагов. Се Лянь замер. И вместе с ним замерло его оружие, на четверть вошедшее в чужое плечо. Белые ткани императорского одеяния вмиг окрасились в насыщенный красный, и чем темнее они становились, тем больше краски уходило с застывшего лица Се Ляня, будто он сам служил подпитывающей силой тому ужасному деянию, которое совершил. Но еще ужаснее было то, что он увидел после. Зрение его поплыло, дыхание участилось, и только он заставил себя отвернуться от собственноручно проделанной им рваной раны, из которой на мраморный пол лилась кровь, как столкнулся глазами с Цзюнь У. И сердце его моментально ухнуло вниз. Цзюнь У стоял перед ним практически прямо, будто ничего не случилось. Лишь лицо было немного бледнее обычного, и пальцы на самую малость, незаметную человеческому глазу, подрагивали, сжимая рукоять драгоценного меча, чей клинок доходил до Се Ляня и упирался ему в грудь. Неощутимо, не задев ни утопающей в грязи ткани, ни залитой кровью кожи. Цзюнь У вовремя остановился, а вот Се Лянь не смог. И теперь Верховный Бог смотрел на него, застывшего, сверху вниз до странного неоднозначным взглядом. Он не был зол и тем более не был взбешен. Но серость его глаз была подернута переливающейся, крошащейся дымкой, словно внутри не переставая возводились и рушились дворцы из сусального золота. Словно он сам не знал, как реагировать на такой проступок. И покуда взгляд его был прикован к Се Ляню, тот как никогда ясно осознал две вещи. Первая — он уже где-то видел это выражение. И вторая — ему было страшно. Этот страх зрел в нем уже давно. И тогда, когда Белое Бедствие показалось перед ним с еще одной маской, чье предназначение Се Лянь понял моментально. И тогда, когда он слышал за ней, почти прижимающейся к его лицу, плач и стенания тысяч душ его умершего народа. И тогда, когда длинные теплые лучи упали с небес и коснулись его своим золотым сиянием, даруя спасения. И даже тогда, когда он, оказавшись в Небесных чертогах, не ощутил ни крохи благодарности — лишь ненависть, направленную на самое ужасное, мерзкое существо, разрушившее все, что он любил. И на себя за то, что не смог это уберечь. Самые темные чувства поднялись в нем, затуманили его разум и заставили попробовать — лишь попробовать — отыграться на том, кто его защитил. Се Лянь доверял Владыке, но в тот момент он его по-настоящему ненавидел. Да, Цзюнь У предупреждал, но почему же не помог, почему не удержал более жестким способом, заперев во дворце и навесив сотню замков? Ведь, может статься, тогда если не с его народом, то хотя бы с его царственными родителями все было бы в порядке! Се Лянь думал так, круша все вокруг, словно обезумевший, но сейчас, когда острие его меча прошло через кожу и окропилось священной кровью всесильного, но все же не повинного в его жалких страданиях Владыки, он ощутил парализующий страх. Страх этот, вызрев, распустился ледяным цветком в его сердце и, обернувшись стальными листьями вокруг запястья, до боли сжал, отрезвляя. Се Лянь мгновенно отпустил меч, будто обжегшись о холодную рукоять, и, не отрывая взгляда от Владыки, рухнул вперед, едва не насадив себя на чужой клинок. Цзюнь У реагирует молниеносно — отводит свое оружие в сторону, и Се Лянь, невредимый, падает, разбивая колени, на залитый кровью мрамор, с силой вцепляется дрожащими пальцами в волосы и сжимается в комок, не дыша, смотря вниз остекленевшим взглядом, не в силах поверить в то, что он сотворил. Над ним не слышится ни единого слова. Через несколько невыносимо долгих мгновений Владыка лишь вздыхает, вытаскивает из своего плеча острие меча и так же безмолвно отбрасывает его в сторону. Раздается звон, и Се Лянь понимает, что меч бросили от него так далеко, как только возможно. Вероятно, Цзюнь У думает, что несостоявшийся бог, превратившийся в преступника, может схватиться за оружие вновь, и эта мысль заставляет его закрыть глаза и позорно вжаться лбом в пол, марая свое лицо в чужой свежей крови. Это бессмысленное действие будто заставляет Цзюнь У удостоить его взглядом — другого объяснения у Се Ляня нет — потому как Владыка, игнорируя раненное плечо, тут же оказывается рядом, одним движением опускается перед ним и рывком поднимает так, чтобы Се Лянь теперь смотрел прямо перед собой. Се Лянь так и делает, безвольно глядя на Владыку, словно обездвиженный зверек, и скорее инстинктивно морщится от попадающей в глаза крови и тяжелого металлического привкуса на неповорачивающемся языке. Цзюнь У ничего не говорит ему, лишь сильнее сжимает пальцы свободной руки на рукояти драгоценного меча, и Се Лянь понимает, к чему все идет. Конечно же, его убьют. В конце концов не было ни одного небожителя, посмевшего ранить Верховного Бога Войны. Они бы и не смогли. Лишь Се Ляню почему-то это удалось, и теперь за эту оплошность он должен был расплатиться сполна. Он через силу зажмуривает глаза, готовясь быть обезглавленным, но к его удивлению Цзюнь У спокойно опускает оружие и, коснувшись Се Ляня, умело нажимает на нужные точки на его теле, лишая сознания. Не успев даже удивиться, бывший наследный принц проваливается в забытие. И на самом краю его гаснущего сознания на секунду вспыхивает последняя особенно яркая мысль. Так же смотрел на него отец в тот день, когда Се Лянь, нарушив все божественные правила, вопреки его воле спустился с Небес на родную землю готовящегося к войне государства.

----------- ✶ -----------

Вокруг него сгущается тьма, лишая красок, и тысячи одинаково белоснежных масок молчаливо повисают в воздухе, вперивают в него свои пустые взгляды, растягивая губы то в ужасающе радостной улыбке, то в до дрожи горьком плаче. Они смотрят на него, не отрываясь, и Се Лянь чувствует, как с каждой секундой ему становится все тяжелее дышать — горло не пропускает ни единой крупицы воздуха, как бы глубоко он ни пытался вдохнуть. Перед широко распахнутыми глазами все плывет, искажается, а грудная клетка с неистово бьющимся сердцем будто грозит разорваться, не выдержав обрушившегося на нее давления. Се Лянь стоит, не двигаясь, словно каменное изваяние, приросшее к невидимому полу, и ему кажется, что он так и проведет остаток своих дней — замерев против воли и смотря прямо в глаза своим самым ужасным страхам. Однако сверху, из непроглядной темноты, неожиданно срывается единственная капля и, тяжело упав на него, разбивается на тысячи осколков и звучит низким голосом: «Ваше Высочество, посмотри, что они сделали. Посмотри, что с тобой стало». И стоит Се Ляню услышать этот до отвращения знакомый голос, пропитанный насмешкой и наигранной заботой, забирающийся в его душу и сердце в попытках подавить, сломать, разрушить, как он вопреки своим чувствам срывается с места и бросается сломя голову, куда глаза глядят. Ему нельзя паниковать, он понимает это, но ничего не может сделать со своим телом, из последних сил пытающимся унести его от опасности, тьмы и забвения. Свои быстрые мелькающие шаги он слышит лишь отдаленно — уши его полнятся непрекращающимся звоном и противным смехом, раздающимся отовсюду, ложащимся на него недвижимой тяжелой плитой. А услышав повторяющийся звук своего имени, он и вовсе прижимает неистово дрожащие ладони к голове и зажмуривает глаза. «Чем меньше слышишь, тем дольше проживешь. Чем меньше видишь, тем быстрее это закончится», — так думает Се Лянь, втайне надеясь запнуться о какой-нибудь попавшийся на пути камень и разбить свою несчастную глупую голову. Он ожидаемо не спотыкается даже спустя, кажется, долгие часы бега, но вместо этого неожиданно чувствует на своей коже приятное жжение и как чья-то рука, будто спустившись сверху, хватает его и рывком вытаскивает из этого бесконечного кошмара. Он просыпается от лучей полуденного солнца, пробивающихся сквозь высокие окна и теплом ложащихся на его кожу и чуть подрагивающие сейчас ресницы. Вопреки ожиданиям Се Лянь не распахивает глаза и не садится рывком, чувствуя, как градом катится по спине пот. Он бы и хотел, но у него не получается — тело вмиг пронзает режущая боль, настолько сильная, что Се Лянь не может пошевелиться. Она растекается внутри него, словно липкий, едкий деготь и множеством игл вонзается во все, куда может дотянуться — в безвольные ныне руки, ноги и даже налившиеся свинцовой тяжестью глаза. Кажется, эта боль была с ним всегда, просто он почувствовал ее лишь теперь. И почувствовав, ощутив сполна, он вновь погружается в мрачные сновидения. Когда он просыпается в следующий раз, за окном уже темно, лишь слышатся переливчатые трели приютившихся в кронах деревьев птиц и слабый шелест звезд на небосводе — звуки, которые он, сброшенный с Небес однажды, казалось, больше никогда не услышит. Однако вот он, утопает в мягкой постели со множеством взбитых подушек, раны его перевязаны чистой марлей, через которую пробивается едва заметный травянистый запах лекарств, и вся боль, ранее не дающая ему ни уснуть, ни проснуться, варящая его в котле страхов и повторяющихся кошмаров, теперь ушла без следа, словно ее никогда и не было. Се Лянь слегка поворачивает голову в попытках осмотреться, но стоит ему сделать одно легкое движение, как кто-то неподалеку тут же подскакивает и, распахнув дверь, с громким топотом выбегает из комнаты. Се Лянь, превозмогая появившуюся боль в висках, отчетливо слышит лишь «Владыка» и «в сознании», и прежде, чем он успевает осмыслить произошедшее, беспорядочные звуки перекрываются уверенными, будто выверенными шагами. — Сяньлэ, ты проснулся, — вскоре раздается над ним спокойный голос, и с еле слышным шелестом закрываются двери. — Я рад. С возвращением. Но несмотря на мягкий тон, тянущийся к Се Ляню в попытках окутать своей размеренной аурой, успокоить, он лишь сильнее напрягается и загнанно взглядывает на своего первого и, вероятно, последнего посетителя. Владыка будто и не замечает витающего вокруг Се Ляня холодного страха, заставляющего его схватиться пальцами за теплое одеяло и, приподнявшись, ощутимо вжаться спиной в высокое витиеватое изголовье. Верховный Бог все с тем же спокойствием присаживается на кровать, оставляя без внимания стоящий у приоткрытого окна стул, привычно расправляет многочисленные одеяния и внимательно вглядывается в Се Ляня, словно желая удостовериться в чем-то. Бывший наследный принц же под его спокойным взглядом только сильнее хочет опустить голову и никогда больше ее не поднимать. Так же, как это произошло в главном зале, когда Се Лянь с глухим звуком ударился лбом о мрамор и замер в тысячах извинений и мучительном, пробирающем до костей страхе. Однако, будто прочитав его бьющиеся в агонии мысли, Владыка предостерегает: — Сяньлэ, не нужно. Ты уже совершил один нижний поклон, прося прощения за свой проступок. Нет необходимости преклоняться еще. Тем более когда ты ничего не сделал. И когда мне стоило больших усилий вылечить тебя. Вылечить? Се Лянь распахивает глаза. Он не был последним дураком и, разумеется, уже понял, что его многочисленные раны затянулись не сами по себе. Он чувствовал запах трав и меда, ощущал слои бинтов и повязок, и самое главное — его тело освободилось от непрекращающейся боли, пронзающей его, словно он был игольницей в чужих безжалостных руках. Однако Се Лянь думал, что этим занимались лекари – никак не сам Владыка. Тот Владыка, которого Се Лянь в приступе ярости ранил своим мечом. Он инстинктивно останавливает свой виноватый взгляд на чужом плече, теперь скрытом за слоями золотистой ткани с расшитыми облаками и лучами теплого солнца. Непотревоженном и абсолютно здоровом плече. Се Лянь не сдерживает облегченного вдоха, на что Владыка одаривает его легкой улыбкой и чуть приподнимает свою вылеченную руку, будто показывая, что с ней действительно все в порядке. — Не переживай насчет этого. Ее вылечили за пару минут. А вот тебя пришлось лечить несколько дней, такие глубокие были раны. Они плохо поддавались зельям и мазям, создавалось впечатление, будто их нанес вовсе не человек, а какое-то темное создание. Поэтому, Сяньлэ, прошу тебя поведать мне о случившемся, чтобы Небеса могли принять меры. Се Лянь, до этого будто в рот воды набравший, выпрямляется и спустя какое-то время согласно кивает. Он боялся показывать всепоглощающий страх и уязвимость своему доброму народу, близким друзьям и дорогим родителям, обманывая их и заводя в тупик. Ему не у кого было просить помощи, потому как все ждали, что это он, Его Высочество наследный принц, станет их спасением и освободит от хвори и страданий. Ему пришлось скрыть свои помыслы, всю свою душу от остальных за всегда уверенной улыбкой и понадеяться, что никто никогда не узнает о его позоре, кроющемся в бессилии. Но сидя сейчас в просторной комнате, пропитанной приятным запахом благовоний, и глядя на Владыку, чей спокойный лик озарялся мириадами сверкающих холодных звезд, Се Лянь понял — в действительности он всегда хотел, чтобы кто-то узнал. Он хотел, чтобы с его плеч сняли это непосильное бремя и защитили, окружив со всех сторон крепкими стенами, уходящими высоко в небеса. Он желал открыть свою израненную душу кому-то, и этот кто-то теперь сидел перед ним, готовый выслушать и уберечь. И Се Лянь осознал — если он не доверится Небесному Владыке, то не доверится никому. И бывший наследный принц начал свой рассказ, сначала тихо, неуверенно, но с каждым пройденным шагом все громче и громче, четче и искренней, будто освобождаясь от чего-то давящего, не дающего его голосу раскрыться и быть услышанным. Он подробно рассказывал о войне, вспыхнувшей в его родном государстве, о хвори, подкосившей его народ и очернившей все их будущее. Он рассказывал о своих попытках спасти каждого невиновного человека, чью жизнь сломал если не пожар сражений, то неизвестная доселе болезнь, заставляющая настоящие человеческие лики множиться на их телах. И о Белом Бедствии, появившемся однажды в лесу, повиснув на лианах над трупом годовалого младенца, и принявшего облик самого Се Ляня. Он рассказал даже о том, как странно было сжимать пальцы на чужом горле, сдавливая, пытаясь лишить жизни, пока неведомое существо лежит перед тобой, смотря на тебя твоими глазами и ухмыляясь твоими губами, и о том, как однажды Се Лянь попытался убить уже себя, настоящего и истинного, затянув шелковую ленту на изодранном горле и подвесив ее на крючке в потолке рядом с еще двумя, прогнувшимися под тяжестью тел его бедных родителей. Конечно, он поведал Владыке и о сотнях ударов мечом, и о том, как Белое Бедствие попыталось окончательно сломить его и переманить на свою сторону. Дойдя до этого момента Се Лянь содрогается всем телом от нахлынувших воспоминаний, но все же удерживает на своем лице вымученную улыбку и заканчивает: — Но у него не вышло благодаря тому, что Владыка спас меня. Меньшее, что я могу сделать в благодарность — это рассказать о зверствах демонического существа. Мне жаль, что лекарям пришлось потратить на меня столько бесценных мазей, а Вам — ждать моего пробуждения долгие дни. Теперь, когда Вы все знаете, надобность во мне, вероятно, отпала. Скажите, пожалуйста, Вы низвергните меня прямо сейчас, или есть еще что-то, чем Сяньлэ может оказаться полезен? В конце концов, может, я могу как-то еще искупить хотя бы кроху вины за то, что сотворил, прежде чем покину Небеса? Се Лянь говорит это, смотря вниз, на белоснежное одеяло, и из последних сил вырывая из себя ничего не значащие слова. Они звучат как-то глупо, совсем неподобающе, будто заискивающе, и бывший баловень Небес опускает голову еще ниже, чувствуя, как краснеет лицо и разгорается в душе стыд. Он виноват, и эта вина тянется за ним кровавым следом от разрушенного, преданного огню дворца до этой самой комнаты в храме, окутанном неугасаемым божественным сиянием. Красная нить, подобно кандалам, надетым на преступника, связывает Се Ляня по рукам, и, кажется, стоит ему дернуть за нее, чужое плечо пронзит ненужная боль. Он виноват, и эту вину ему не искупить и за тысячу лет. Остается только принять наказание, выучить очередной урок и никогда больше не показываться на глаза тому, кто был к нему так благосклонен. Однако Владыка, к его удивлению, лишь качает головой и, вновь улыбнувшись, произносит: — Сяньлэ, я ведь просил тебя не кланяться так, будто ты виноват в чем-то еще. Одного раза достаточно. Я не держу на тебя зла. Признаюсь, ты сильно удивил меня своим поступком, но нетрудно догадаться, что вызвало в тебе настолько сильные эмоции. Тем более сейчас, когда ты все рассказал и тем самым оправдал себя. В глазах других, разумеется, потому как я всегда знал, что ты — настоящий ты — не повел бы себя подобным образом. Се Лянь застывает на мгновение, созерцая не то свои подрагивающие пальцы, не то заплясавшие на одеяле черные точки, после чего резко поднимает голову и удивленно смотрит на Владыку. Словно прочитав в чужом взгляде ответ на свой вопрос, он все же нахмуривается и неуверенно говорит: — Владыка, Вы хотите сказать, что я не владел ни своим телом, ни своим разумом? И Верховный Бог, будто удовлетворенный словами Се Ляня, довольно кивает. — Твой взгляд был замутнен темной Ци, кто угодно бы это увидел. На твоем теле также было огромное количество ран, и кровь текла из них не переставая, так что невероятно удивительным становится то, что ты, неся проклятие такой силы, остался жив, — Владыка проходится по его лицу долгим взглядом и продолжает: — Я рад, что ты в конце концов решил напасть на меня, а не лишить себя жизни. Это действительно стало бы непростительным проступком — потерять такого многообещающего бога. Се Лянь не понимает, почему Владыка считает его «многообещающим», но не решается выразить даже самое крошечное несогласие, безжалостно погасив его в своей душе. Он почему-то отчетливо чувствует, что Верховный Бог уверен в нем, и ему не хочется пытаться расшатать эту уверенность. Не потому, что она сложится, словно карточный домик, не выдержав напора, а потому, что это может пробудить напряжение в чужом взгляде. Се Лянь видел его один раз, когда сообщил о своем решении спуститься в мир людей. Напряжение это лишь на короткое мгновение сверкнуло холодным блеском, после чего потонуло в глубине серых глаз, взятое под контроль, и сменилось спокойной улыбкой. Се Лянь, однако же, отчетливо помнил, как неуютно ему стало в тот момент. Поэтому последнее, чего бы ему хотелось — разозлить Верховного Бога Войны и вновь заставить серое море обернуться острыми клинками, направленными ему в грудь. Тем более сейчас, когда Владыка сидел на просторной постели, положив ладонь на одеяло, и тихо, словно не желая тревожить спокойствие этого места, рассказывал Се Ляню о том, что происходило, пока он лежал в забытьи. — Лекари принялись залечивать твои раны, однако их умения оказались ограничены, поэтому после нескольких неудачных попыток я самостоятельно взялся за дело. В первый день стоило лишь на мгновение прекратить передачу духовных сил, как твои раны расходились, и кровь снова окропляла все, до чего могла дотянуться. Мне было относительно нетрудно следить за тем, чтобы с тобой все было в порядке, однако, Сяньлэ, — он вдруг нахмуривает спокойные доселе брови и удивительно безжалостно заканчивает: — Для меня куда проще было бы обезглавить ту тварь до того, как она ранила тебя. Се Лянь неловко потупливает взгляд и вытягивает свои зажившие сейчас руки. Прикладывая неизмеримо огромные усилия к тому, чтобы не чувствовать себя слишком виноватым, он говорит: — Я не имел права беспокоить Владыку. Особенно после самовольного низвержения с Небес. Сяньлэ помнит Ваши слова о том, что он мог попросить помощи, но ему было слишком стыдно, — Се Лянь на мгновение замолкает и переводит взгляд за окно, туда, где мягко переливаются составленные в созвездия звезды. Ему требуется все его мужество, чтобы, понизив голос, произнести слова, долгие месяцы раздирающие его разум и сейчас как никогда сильно вцепившиеся в его горло в нежелании выходить: — И он был слишком горд и упрям. При мысли о том, что упрямство стоило ему жизни родителей, взгляд Се Ляня подергивается мутной пеленой, мешая ясно видеть, но он лишь сильнее выпрямляется и сосредотачивается на далекой синеве неба, густой словно дорогие чернила, единой чертой проходящие по бумаге. Он старается не думать о тех днях, когда он возвращался ненадолго из монастыря Хуанцзы к матушке с отцом, ел с ними за одним столом, разговаривая и смеясь, а в свободное время цитировал им Дао и показывал свое владение мечом наравне с искусством каллиграфии. Императрица сразу же принималась хлопать в ладоши, удивленная и обрадованная его успехами, после чего обнимала крепко-крепко и гладила по голове, не переставая нахваливать. Отец же сдержанно улыбался и удовлетворенно кивал. Се Лянь не знал, почему, стоило ему немного вырасти, государь перестал проявлять к нему столько любви, сколько проявлял в детстве. Но он не особо грустил по этому поводу, потому как матушка всегда была готова осыпать его, своего единственного сына, всепоглощающей любовью. Ровно до того дня, пока отчаяние не отняло у нее жизнь, а его не заставило разбиться на тысячи осколков. Стоит Се Ляню подумать о том, что эти мысли вот-вот сойдутся костлявыми пальцами на горле и задушат его своей чернотой, как спокойный голос вновь проникает в его сознание и плавно поднимает на поверхность в целости и сохранности. — Сяньлэ, ты можешь грустить, но не давай горю раздавить тебя в пыль, — произносит Владыка, не отводя от него взгляда. — Некоторые уроки бывают мучительными даже без кнута и плети, но истина, переданная через боль и отрицание, бывает ценнее любой другой. Ты понял свою ошибку, пусть лишь после того, как прошел через трудности, сравнимые с Адом. Но это то, что делает тебя таким особенным — даже потонув в страдании, твоя душа, минуя Преисподнюю, стремится вознестись к Небесам. Будь это не так, Сяньлэ, разве говорил бы я сейчас с тобой? Стоит размеренной речи стихнуть на неоднозначном вопросе, как Се Лянь, взволнованный, наконец обращает к Верховному Богу свое лицо. Губы его слегка дрожат, когда он спрашивает: — Но что, если я вопреки словам Владыки чувствую себя разбитым? Се Лянь не врал. Он действительно чувствовал себя так, словно был потрескавшейся вазой, которую, прежде чем выбросить в мусор, ради собственного наслаждения сжали со всей силы до звонкого хруста и, подержав в ничуть не потревоженной ладони, высыпали затупленными осколками на грязную землю. Ему казалось, что он уже не тот, кем был раньше. Его тело приняло на себя сотню ударов мечом, но острые клинки пронзили вовсе не кожу — они пронзили самую душу, и если физические ранения затянулись со временем, то от этих его большое доброе сердце сжалось до крошечных размеров и загнанно дрожало, истекая кровью и ожидая дня своей гибели. Се Лянь не верил, что когда-нибудь станет таким же, каким был до первого низвержения — Его Высочеством наследным принцем, чья улыбка полна искренности, а глаза светятся от плещущихся в них безграничного счастья и веры во все живое. На данный момент ему, наоборот, хотелось лишь заснуть и никогда больше не просыпаться. Однако же прозвучавший совсем рядом голос заставил его сердце вздрогнуть и забиться быстрее. Владыка произнес: — Разве разбитое никогда больше не может стать целым? — он пересаживается чуть ближе и продолжает: — Если ты не можешь восстановиться сам, я помогу. Так говорит он, прикоснувшись пальцами к руке Се Ляня, и тот застывает, почувствовав на коже, скрытой бинтами, знакомое жжение. Вместе с жжением приходит и неожиданное осознание, заставившее его шире распахнуть глаза. Владыка был тем, кто выдернул его из того ужасного кошмара, где тьма и ухмыляющиеся маски готовы были вот-вот раздавить его. Владыка также был тем, кто спас его от превращения в безвольную куклу, с которой Белое Бедствие могло делать все, что вздумается. Владыка был богом на этой земле и на Небесах, и он также был тем, кто даровал Се Ляню спасение и шанс начать все сначала. От старой жизни у него не осталось ничего — ни друзей, ни родителей, ни наставников. Но ему была дана новая жизнь, чистая, не тронутая ни тушью, ни гневом чужих рук. И если она подразумевала сделать Владыку, которому он доверял всем своим крошечным сердцем и которому был благодарен всей своей израненной душой, ее единственным центром, то он так и поступит, почтительно опустив голову и вслушиваясь в чужой наставляющий голос. И с губ его теперь не сорвется ни единого слова против. Ведь всему живому в этом мире нужна причина жить. Владыка, будто услышав его мысли, улыбается с одобрением, поднимает руку и, словно гордый родитель, желающий похвалить свое дитя, аккуратно гладит его по голове. Се Лянь же, не думая ни о чем, прикрывает глаза и всецело отдается забытому им и расцветающему теперь чувству теплоты.