Море клинков и пепла

За спиной догорает необычайно яркий закат, ложась теплым светом на возвышенные горные пики за окном, проходясь по траве, мостовым и аккуратным прудам с плавающими в них золотистыми упитанными рыбками. Все та же картина, радующая взор. Однако Се Лянь смотрит не на нее. Он смотрит прямо перед собой, на Владыку, замершего в странном удивлении на пороге богато украшенной комнаты. Верховный Бог Войны не произносит ни слова, лишь задерживает взгляд на тонкой красной ленте, чуть нахмуривает брови и заводит одну руку за спину, выпрямляясь сильнее, но этого оказывается вполне достаточно, чтобы Се Ляня моментально приковало к месту будто ледяной коркой, под которой прячется металл, а в голове возникло отчетливое понимание: он сделал что-то не так. Владыка мог выглядеть все таким же спокойным, ходить столь же размеренно и говорить голосом мягким, ровным, словно непотревоженная водная гладь, но если от взгляда его серых глаз сердце моментально сжималось и становилось трудно дышать, будто на грудь положили невероятно тяжелую каменную плиту, значит, Се Лянь действительно что-то упустил. Не имеет значения, не услышал он то, что ему говорили, или не увидел то, что ему показывали, все дороги в таком случае ведут лишь к тому, что он не усвоил урок и, следовательно, должен понести наказание. Се Лянь не знал, в чем именно он провинился, что именно успел сделать не так за столь короткое время, но стоило ему представить, как Владыка вновь лишит его своего присутствия, прекратит их общение и будет обдавать невыносимым холодом до тех пор, пока не решит, что этого достаточно, он, словно загнанный в самую настоящую ловушку, где на него смотрят тысячи широко распахнутых глаз, а вокруг слышится громкий безумный смех, бездумно пятится, делая шаг назад, и сильнее сжимает в ладони украшение. Верховный Бог Войны же медленно подходит ближе, все так же хмурясь, чеканя каждый шаг, словно раздумывая над чем-то в нависшей плотной тишине, связывающей замирающее сердце и мешающей ясно мыслить, и только Се Лянь, до противного испуганный, хочет пренебречь данным Владыке обещанием и все же опуститься на колени в жесте раскаяния, тот вдруг протягивает руку и предупреждающе сжимает пальцы на его напряженном плече, сминая расшитый традиционными узорами рукав. Се Лянь, едва наклонившись, заторможенно выпрямляется и с плохо скрываемым удивлением вглядывается в чужое лицо. Он понимает, что ему стоило бы опустить голову так низко, как только возможно, показывая уважение, и извиниться если не жестами, то покорным голосом, вплетая в слова всю искренность, на которую только способна его душа. Ему действительно стоило бы сделать так, но вместо этого он, наоборот, смотрит в серые глаза, ища в них злость и разочарование, ища то, что однажды с резкой болью пронзило его душу и сердце, заставляя безмолвно мучиться и изводить себя. Однако он не находит ни следа эмоций, которых так боялся. Вместо них лишь непонимание, странное, будто неуверенное, а поверх него что-то отдаленно похожее на… Грусть? От этой мысли Се Лянь замирает, окончательно теряется, не понимая, что могло вызвать в Верховном Боге Войны, Императоре Небесных чертогов чувства, так похожие на человеческие. Несвойственные ему, постоянно спокойному, сдержанному, собранному. Если Владыка злился, то это больше походило на моментально пронзающий меч, удар которого точен и безмолвен, чем на громкий оглушающий взрыв. Если на лице его появлялась улыбка, то она всегда была к месту, не мечтательная, но отдающая разумностью. Все слова точно взвешены, все шаги выверены. Се Лянь не был уверен, что кто-то хоть когда-либо видел, чтобы Верховный Бог Войны нервно ходил по залу в напряжении и тем более грустил. Владыка никогда не показывал слабости и неизменно оставался всеобщим идеалом, на который все искренне желали равняться, замечая, что это не составляет их Императору ни малейшего труда. Во время своего первого вознесения Се Лянь, только встретив Владыку, окруженного сиянием, стоящего подле золотого трона и торжественно улыбающегося ему, поверил в это всем своим сердцем, но сейчас, глядя на дождливое море с раскиданными тут и там почерневшими клинками, чувствуя на себе чужие пальцы, держащие на удивление неуверенно, он впервые подумал: «Разве это может быть чем-то легким — править больше тысячи лет и ежедневно оправдывать бессчетное множество чужих ожиданий?». Он-то сам не оправдал ни одного. Се Лянь на мгновение прикрывает глаза, дабы подавить неприятную мысль вместе с неподобающей, и хочет после попросить прощения, на этот раз действительно опустив голову, но Владыка прерывает его. Спокойно отпускает рукав и, стоит юному Богу Войны показать лицо, аккуратно выправляет ему из-за уха одну прядь каштановых волос. Она, коснувшись щек, покорно ложится на кожу, и Се Лянь, вспомнив это движение, делает все то же самое, что делал тогда, ночью в храме Шэньу — отвечает слабой улыбкой снаружи и молчаливой готовностью сделать так, как будет угодно Владыке, внутри. Тогда у него в руках была одинокая веточка персикового дерева. Сейчас же он бессознательно сжимал красную ленту, и Владыка, практически не глядя на нее, вдруг протягивает Се Ляню раскрытую ладонь. — По-настоящему мудрый человек всегда предпочтет простоту богатствам. Однако, несмотря на твои чистые помыслы, я буду вынужден забрать эту вещицу. Мне кажется, что Сяньлэ все же подойдет нечто более драгоценное и возвышенное, как он сам. Се Лянь после короткого кивка без лишних слов отдает Владыке ленту и, глядя, как он осторожно кладет ее обратно в шкатулку, чувствует нарастающий стыд. Он без зазрения совести, ведомый детским любопытством, открыл чужой тайник, взял чужую вещь, а после еще и примерил ее, распустив прическу, которую ему самолично сделал Император. Такой поступок означал, что он предпочел нефритовым заколкам с драгоценными камнями кусочек красной потрепанной ткани, что, естественно, в глазах кого угодно другого выглядело бы в высшей степени непочтительно. У Верховного Бога Войны было как минимум две причины наказать провинившегося, однако он, закончив со шкатулками, лишь обернулся и указал на маленький стул, стоящий перед зеркалом, в приглашающем жесте. И Се Лянь, пусть и с замирающим сердцем, но все же не заставил его ждать. Сидеть, сложив руки на коленях и глядя на свое отражение, со временем вновь стало для бывшего принца своего рода привычкой и чем-то, что напоминает о прошлой жизни, и это каждый раз рождало в груди немного тянущее ощущение, расцветающее или легкой улыбкой на губах, или слабой скорбью в сердце. Былого не воротишь, как бы ни хотелось, он знал это, а потому предпочитал сосредотачивать свое внимание на настоящем. На просторной спальне, тонущей в последних солнечных лучах, на шорохе длинных рукавов, украшенных золотыми нитями и драгоценными камнями, и на чужих движениях, всегда неизменно аккуратных и правильных. В бытие наследным принцем Се Лянь никогда не делал прическу самостоятельно — с этим ему помогали многочисленные слуги, но даже они, преклонявшиеся перед императорской семьей ввиду своего положения, не относились к его волосам так же бережно, как это делал сам Небесный Император. Склонившись над Се Лянем, он неизменно медленно водил гребнем по длинным прядям, выпрямляя их, а после или поднимал часть, делая высокий хвост, или скреплял на затылке украшением, на котором остановил свой выбор юный Бог Войны. Се Лянь не знал, делает это Император из желания немного снять напряжение или из заботы о нем, но глядя сейчас через поверхность холодного зеркала на чужое лицо, лишенное признаков раздражения или неудобства, наполненное лишь спокойствием, и ощущая на своих волосах мягкие прикосновения, он отчего-то почувствовал себя очень тепло, очень уютно. Его родной отец хоть и любил его, но все же перестал показывать свои чувства, как только его сын подрос, считая, что будущего императора надлежит воспитывать в строгости, дабы он смог стать действительно просвещенным правителем. Владыка, очевидно, не питал к нему ничего похожего на родительскую любовь, однако большую часть времени окружал вниманием и заботой. Рядом с Владыкой все становилось более правильным, а сам Се Лянь оживал, ощущая, как и по его сердцу, и по его коже, под несколькими слоями хлопка и шелка, разливается приятное тепло. Вот и сейчас он сидел, прикрыв глаза, в состоянии покоя, избавившись от последних крупиц страха, как вдруг над ним раздался мягкий голос Верховного Бога Войны: — Могу ли я узнать, чем Сяньлэ привлекла эта лента? Се Лянь тут же замирает, а спокойствие, только начавшее распускаться маленьким цветком внутри, вмиг сворачивается, оборачиваясь мириадами песчинок, рассыпавшихся по его плечам. Он искренне желает быть честным, но в момент их встречи Владыка не выглядел довольным, не было в нем и равнодушия, когда его взгляд коснулся маленького украшения в чужих руках, поэтому Се Лянь, превозмогая стыд, с короткой заминкой отвечает лишь: — Она показалась мне милой. Простите, что взял ее без разрешения. Этого больше не повторится. Покорным голосом он просит прощения за то, что действительно сделал, а взмывающими ввысь мыслями — за то, в чем не смог признаться. «Эта лента напомнила мне Советника моего государства» — простые слова, но бывший принц отчего-то не может позволить себе их произнести и только тяжело сглатывает, словно желая убрать их с одеревеневшего языка. Голова его после, кажется, сама стремится опуститься, но Владыка спокойно удерживает Се Ляня на месте, коснувшись его щек обеими руками. В прикосновении нет ничего неприятного, и юный Бог Войны даже почти не напрягается, лишь поднимает подбородок выше и сосредотачивает взгляд на собственном лице, стараясь не думать о том, что он с распущенными волосами слишком сильно напоминает самому себе ненавистное Белое Бедствие. Владыка тем временем заканчивает расчесывать пряди, вкладывает одну руку в белоснежный рукав и, вытащив из него что-то, показывает Се Ляню, мягко перенаправляя его внимание. И тот, благодарный, с готовностью поворачивается. На ладони лежит темная гуань, изогнутостями напоминающая крылья ворона, кое-где сверкающие, а кое-где — на самую малость потертые, и Се Лянь, смотря на каждое отдельное перышко, инкрустированное драгоценными камнями, думает о том, что это действительно искусная работа, от которой веет приятной стариной. — Я хотел предложить примерить это украшение, но если Сяньлэ больше привлекают обычные ленты, то я попрошу изготовить их для тебя, — произносит Владыка. Тон его звучит спокойно, но вместе с этим в нем то и дело мелькает ожидание определенного ответа, и Се Лянь, помотав головой, разумеется, выбирает именно тот вариант, который порадует Верховного Бога Войны. — Мне нравится эта гуань, — произносит он мягко, и, повернувшись к зеркалу, продолжает: — Сяньлэ будет благодарен, если Владыка поможет примерить ее. Через некоторое время Се Лянь смотрит на свое отражение, немного удивленный. Он привык носить одежду светлых оттенков, предпочитая им темные, и закалывать волосы переливающимся серебром или сверкающим золотом, поэтому глубоко внутри был уверен, что гуань цвета воронова крыла ему не подойдет, однако, это оказалось не совсем так. Выглядело непривычно, но не плохо; он казался себе немного другим, но не чужим — странные ощущения, от которых брови его все же чуть нахмуриваются, отражая на лице попытки осмыслить перемену. Владыка же, напротив, выглядит уверенным. Чуть улыбнувшись, он нагибается еще ниже и, выправив свободно спадающие пряди по обе стороны так, чтобы они опускались Се Ляню на грудь, коснувшись пальцами плеч, произносит: — Как и ожидалось, Сяньлэ очень идет. И Се Лянь, глядя на его улыбку, не может сдержать собственную. Его не похвалили, но им определенно были довольны, пусть он и не понимал, почему. А если Владыка был рад, то его собственные чувства в таком случае не имели значения. Он привыкнет к любой перемене и научится воспринимать ее как что-то, что было при нем всегда.

----------- ✶ -----------

В выделенной ему просторной спальне, подпитываемые духовными силами, сами по себе загораются несколько свечей, а на небосводе тем временем сходятся и расходятся в древнем танце мириады только проснувшихся звезд. Се Лянь медленно подходит к окну, вслушивается в их тихое шуршание и в который раз внутренне задается вопросом: «Разве звезды могут издавать такие звуки? Солнце ведь появляется на небе совсем безмолвно, а они отчего-то шуршат, словно у каждой из них при себе находится по листу с дерева». Он хочет протянуть руку и коснуться хотя бы одной из них, но вместо этого лишь немного разгоняет витающую повсюду магию, и она, почувствовав его присутствие, оборачивается вокруг его запястья, проходится выше и оседает на шее, коснувшись темного обруча и ненадолго прикрыв его собой. Се Лянь удивленно распахивает глаза — в Небесных чертогах любое существо может исцелиться не только с помощью снадобий, но и с помощью духовных сил, коих здесь было в достатке. Однако Се Ляню не требовалось исцеление, тело его не носило на себе ни одной даже самой крохотной царапинки. Так отчего же..? Перед глазами вдруг отчетливо предстает образ Белого Бедствия: белоснежные доселе монашеские одеяния теперь припорошены дорожной пылью, а по маске, одна часть которой надрывно плачет, другая — весело смеется, стекают вниз редкие капли крови, оставляя после себя ощущение нереальности происходящего. Это была его, Се Ляня, кровь, вырывающаяся с надрывными звуками из сжимающегося горла. Он, будто обезумев от боли и злости, понимая, что ударить не получится, только остервенело хватался за чужую руку в попытках заставить хоть немного ослабить пальцы. Однако Безликий Бай лишь держал сильнее и, смотря принцу в глаза, смеялся с наслаждением, от которого все внутри покрывалось льдом. — Ох, Ваше Высочество наследный принц. Я слишком сильно ударил тебя, или дело исключительно в твоем упрямстве? Неужели ты действительно не видишь, что все твои попытки обречены на провал? Как ты можешь спасать простых людей, если не можешь спасти даже самого себя? Оставь это. Скажи мне «Да». Се Лянь резко морщится, отгоняя от себя отвратительное воспоминание, и только когда образ Белого Бедствия и впрямь начинает рассеиваться, осознает, что подрагивающие пальцы его крепко сжимают подаренную Владыкой темную гуань. Там, где его держали безжалостно, выдергивая пряди, теперь покоилось не украшение, но оберег, отгоняющий темные воспоминания. И бывший принц, почувствовав невероятное облегчение от одной лишь мысли об этом, едва успев сбросить легкую обувь и откинуть в сторону одеяло, ложится в постель. «Может, если рядом будет находиться что-то, принадлежавшее Владыке, то и кошмарам не останется иного выхода, кроме как отступить?» — так думал он, погружаясь в очередной сон в столице бессмертных. С того момента, как он прошел через последнее вознесение, плохие сны снились ему далеко не каждый день, однако если снились, то были необычайно яркими, будто происходили наяву. Он словно не сбежал от Белого Бедствия, а, наоборот, стал только ближе к нему. После подобных снов Се Лянь, едва открыв глаза, не находил в себе сил ни на раздражение, ни на отчаяние — лишь чувствовал, как по телу тяжело расходится все нарастающая усталость и вместе с ней появляется желание оказаться рядом с тем, кто помог бы ему почувствовать хоть что-то хорошее. Се Лянь был уверен, что теперь, окруженный защитной аурой, он будет в безопасности, однако стоило ему открыть глаза и увидеть все тот же бесконечный коридор, потонувший в непроглядной тьме, как сердце его сжалось и болезненно сорвалось вниз. Все те же маски проступили из густой черноты, и все тот же безумный смех разом раздался так высоко вверху и одновременно так низко, прямо над головой, что Бог Войны, несмотря на всю свою природную смелость и столь же неестественную усталость, зажав уши обеими руками, что есть сил рванул вперед. «Это никогда не кончится», — думал он с заползающим за белоснежный воротник отчаянием, длинными когтями перебирающим по его горлу и стремящимся, казалось бы, достичь самого сердца с одним-единственным желанием превратить его в не более чем раздавленное темное пятно. Се Лянь привык к страшным мыслям так же сильно, как привык к страшным чувствам, но это не значило, что ему вовсе не невыносимо было бегать в непроглядной черноте от душераздирающих криков, пугающих созданий и самого себя, пожираемого чувством вины. Во что он превратился за столь короткий промежуток времени? Почему он так боится? Почему не может дать отпор? Но тварь, следующая за ним по пятам, знала ответ так же хорошо, как он сам. — В их смертях виноват лишь ты один. Я же не сделал ничего плохого. Они бы умерли без меня, без тебя, без нас обоих — такова природа вещей. Я лишь преподал тебе ценный урок. Разве не так, Ваше Высочество? Звук собственного титула скатывается с чужого языка, насмешливый, глумящийся, и стоит ему коснуться Се Ляня, как тот в одно мгновение широко распахивает глаза. Там, где секунду назад расползалась тьма, поддернутая топотом и гоготом, теперь расцветает полупрозрачным цветком балдахин, защищающий от лишнего света и чужих взглядов. Се Лянь, сев на постели, тяжело вдыхает несколько раз и, поднеся дрожащие ладони к лицу, оставляя без внимания колотящееся сердце, принимается стирать капельки пота. Несколько из них все же падают вниз, впитываясь в изумрудную ткань, и Бог Войны, глядя на них, вдруг невероятно отчетливо осознает одну вещь. Ему ужасно, ужасно, ужасно холодно. Он пытается накрыться одеялом с головой, поджать ноги и свернуться клубком, чтобы сохранить остатки тепла, но то, что он проделывал десятки и сотни раз, больше не спасает. Холод, обходя стороной даже плотную ткань одеяний, сосредотачивается на всем его теле, сковывая, окружая льдом. Се Лянь чувствует себя во много раз хуже, чем когда его превращало в живое месиво Белое Бедствие, и намного, намного хуже, чем когда Владыка решил забыть о его существовании на некоторое время. В этот момент все самое пугающее и отвратительное решило сомкнуться над его головой, и Се Лянь, ища спасения, принимает единственное возможное в данной ситуации решение. Длинный коридор утопает в лунном свете, ложась поверх изящных сокровищ из мира смертных, но у Се Ляня нет времени любоваться милыми вещами — он быстро подходит к расписным дверям и еще быстрее стучит в них. Вероятно, стоило бы ходить тише, соблюдать приличия и не тревожить того, кто наконец может отдохнуть в конце очередного тяжелого дня, но сейчас ему, наспех завернутому в одеяло и дрожащему всем телом, ощущающему, как его покидают силы, было не до церемоний и излишнего послушания. Он испытает стыд и под его давлением обязательно попросит прощения, преклонится, как подобает провинившемуся, но это произойдет после. Некоторое время за дверьми не раздается ни звука, и когда Се Лянь почти уверяет себя в том, что это все же было не самым правильным решением, до его ушей наконец доносится голос Верховного Бога Войны: — Входи, – произносит он, и Се Лянь, испытывая невероятную благодарность, рывком раздвигает двери. Перед ним все та же комната, которую он покинул лишь несколько часов назад, только теперь в расположенной ближе к окну кровати сидит Владыка, облаченный в сверкающий доспех. Се Лянь бы подумал о том, что это, вероятно, странно и не очень удобно — спать в полном обмундировании, но все его мысли мгновенно рассыпаются в пыль, стоит ему натолкнуться на удивленный взгляд серых глаз. — Сяньлэ, что-то случилось? — спрашивает Верховный Бог Войны и, внимательно посмотрев на Се Ляня, неуверенно стоящего на пороге, выглядящего более растрепанно, чем опрятно, совершенно не так, как он выглядел буквально недавно, предполагает: — Тебе приснился кошмар? И Се Лянь, бессознательно заворачиваясь в одеяло еще сильнее, наконец кивает. — Да, и мне… — он некоторое время обдумывает, стоит ли ему произносить что-то, что может показаться в лучшем случае странным, в худшем — абсолютно ненормальным, но все же, запнувшись о чувство собственного достоинства, заканчивает: — Мне очень холодно. Он ожидает, что Владыка не поймет его, что удивление в чужих глазах при первой же капле осознания сменится неодобрением, и Се Ляню придется покинуть это место, давясь стыдом и отчаянием, но Верховный Бог Войны, помолчав лишь мгновение, вдруг откидывает в сторону свое одеяло и, указав на кровать, произносит: — Ты можешь лечь. Я помогу. Се Лянь, закрыв за собой двери, быстро подходит к постели, снимает легкую обувь и садится на самый край. Ему неловко сразу ложиться, он чувствует это по тому, как несмотря на невыносимый холод, лицо вдруг обдает жаром, но его метания прекращает сам Владыка — коснувшись плеча, он направляющим движением заставляет Бога Войны откинуться на подушку. Она ожидаемо твердая, созданная для того, чтобы спать исключительно на спине, но все остальное необычайно мягкое. Под ним несколько слоев льна и шелка, и Се Лянь, лежа словно на воздушном облаке, чувствует, как Владыка убирает подальше одеяло и через одежды касается его солнечного сплетения двумя пальцами. Под подушечками расходится маленькими кругами энергия солнца, и Бог Войны, ощутив наконец зарождающееся внутри тепло, облегченно выдыхает. Однако не проходит и нескольких мгновений, как золото перекрывает чернота. Липучая и вязкая, она разрастается, поднимается выше, будто грозя затопить собой все, но Владыка, словно ожидая увидеть именно то, что предстало перед его глазами, спокойно перехватывает ее и, сложив обе руки в сложную печать, накрепко связывает заклинанием сдерживания и подавления. Взяв на ладонь застывшую черноту, он произносит: — В твоем теле было заключено слишком много отрицательной энергии. Видимо, ты не излечился полностью, ответственность за что беру на себя. Однако ее все же сложно не заметить тому, в чьем теле она поселилась. Сяньлэ, позволишь мне узнать причину, по которой ты молчал об этом до сих пор? Се Лянь на мгновение неловко отводит взгляд от лица Владыки и, положив обе ладони на живот, стараясь дышать ровно и правильно, дабы не выдать излишнего беспокойства, медленно произносит: — Мне казалось, что я заслужил то, что со мной происходит. В конце концов я не смог защитить свой народ, я стал погибелью своего государства, и Белое Бедствие… — Белого Бедствия больше нет. Даже если бы он пережил нашу битву, пока ты рядом со мной, тебе нечего бояться, — произносит Верховный Бог Войны, и от этих слов Се Лянь, чуть замерший при первых звуках, в конце поворачивает к нему лицо. Владыка смотрит на него со спокойной уверенностью, ладонь, легшая поверх пальцев, отдает мягкостью, и Се Ляню, избавившемуся от тьмы и холода, находящемуся в безопасности в это мгновение, действительно хочется ему верить. Владыка после накрывает его изумрудным одеялом и, коснувшись лба раскрытой ладонью, добавляет: — Я не хотел бы утомлять тебя разговорами — для них существует день. А сейчас Сяньлэ нужно как следует отдохнуть. Можешь остаться здесь, я все равно не нуждаюсь во сне. Слова звучат успокаивающе, отражающиеся от высоких стен, поднимающиеся к темно-синим небесам, окутывающие его с головой, и Се Лянь, лежа в приятной тишине, прерываемой лишь мелодичным треском звезд, прикрывает глаза. У него нет желания искать причину такой благосклонности со стороны Небесного Императора, как нет необходимости думать о том, что будет когда-нибудь потом. В данный момент он чувствует лишь, как разливается по телу исцеляющее тепло, а веки тяжелеют в ожидании приятных грез. Ему больше не будут сниться кошмары. Его больше не будут преследовать ужасные воспоминания. Неужели теперь он действительно сможет выздороветь не только телом, но и духом? Се Лянь вспоминает улыбающиеся лица его дорогих родителей и аккуратные белые цветы, стоящие в высокой вазе, отдающие его одеждам свое нежное благоухание. Вероятно, этот период жизни все же должен окончательно уступить место чему-то новому — чему-то, что может предложить ему лишь Владыка. А Се Лянь, благодарный за свое спасение и всю ту доброту, которой его окружили, несомненно скажет «Да». Цзюнь У же, сидя на краю кровати, взирая сверху вниз на крепко заснувшего юного Бога Войны, с удовольствием думает о том, что его Сяньлэ больше не вздрагивает от малейшего слова и прикосновения, а доверяет так, как доверяет ребенок своему родителю, и принимает все, что ему скажут. «Удивительно, что для такого результата нужно было лишь запугать его демоническим созданием, а потом вовремя оказаться рядом и заботливо спасти, — думает Цзюнь У, чуть опуская вниз одеяло, и дает знакомой мысли осесть в его сознании в очередной раз: — Но, вероятно, все же не стоило так усердствовать». Как и несколько месяцев назад, он после принимается исправлять свой маленький просчет. Вновь касается чужого солнечного сплетения, возрождая волнующиеся золотые волны, и одним легким движением вливает достаточно духовной энергии, чтобы тьма внутри окончательно рассеялась. Сяньлэ при этом остается непотревоженным, лишь улыбается, будто увидел хороший сон, и Цзюнь У, накрыв все его тело теплым одеялом, поднимается с кровати. Заложив руки за спину, он неслышно подходит к окну и, смотря вверх, на переливающиеся мягким светом звезды, думает о том, что теперь, когда влияние Белого Бедствия отступило и душа прошла через очищение, его Сяньлэ полностью принадлежит ему. А если принадлежит, значит, никогда не покинет.

----------- ✶ -----------

Се Лянь сидит на богато украшенном золотом троне, сложив руки на коленях и смотря куда-то вдаль. Перед ним множество богов в разноцветных одеяниях, доспехах, ярко сверкающих в солнечных лучах, с мечами, копьями, свитками — все одинаково переговаривающиеся на отвлеченные темы в ожидании, пока подоспеют остальные. Однако его взгляд не сосредотачивается ни на одном из них, рассеивается подобно сгусткам блуждающей по залу духовной энергии, не задевая собой ничего. От трона веет легким холодом, горло опоясывает высокий темный воротник с драгоценными камнями, а на голове отчетливо ощущается тяжесть императорской гуани. Бусины ее мягко перекликаются между собой, когда Се Лянь приподнимает голову, спустя час позволив себе взглянуть на Владыку. Верховный Бог Войны произносит несколько дежурных фраз, заканчивается очередное собрание, и Се Лянь едва выдыхает, отчасти сдерживая рвущееся наружу облегчение, отчасти оттого, что высокий воротник не дает ему свободно дышать. Стоило бы попросить поменять одеяние, но Се Ляня это не трогает. По прошествии восьми сотен лет ему в принципе тяжело что-то ощутить и чего-то искренне захотеть. После случая с избытком темной энергии Владыка возобновил духовное совершенствование излечившегося Бога Войны и взялся за его обучение, отчасти намного более мягкое, чем то, которого придерживались его наставники. Заниматься духовными практиками под началом Небесного Императора было неловко, но невероятно плодотворно. Се Лянь, держа в руках шест или острый меч, отражая удары и поддаваясь вперед, дабы нанести несколько своих, думал о том, что Владыка, делает это для того, чтобы его тело и дух вернулись к первоначальному состоянию, и Се Лянь наконец смог бы стать полноценным Богом Войны. Но спустя годы, увидев в руках Верховного Бога Войны еще один головной убор императора, глядя на чужую улыбку, Се Лянь вместо ответной радости отчетливо ощутил, как его сердце без малейшего предупреждения одним сплошным камнем сорвалось вниз, прямиком в чувство поднимающегося волнами разочарования. По задумке Владыки он должен был стать не Богом Войны, защищающим людей от демонов и темных сил. Он должен был стать императором, который вершит судьбы всего живого в Трех мирах. — Сяньлэ незачем переживать, — произнес тогда Небесный Император, положив ему руку на едва не напрягшееся от прикосновения плечо. — Я никуда не ухожу. Мы будем править вместе. Я могу многому научить тебя, так что со временем ты поймешь, что это не так сложно. В тот момент Се Лянь пусть и открыл свою душу с некоторым надрывным скрипом, но все же заставил себя поверить Верховному Богу Войны. Вместе с неловкой улыбкой родились и мысли о том, что ему не желают плохого, что он лишь проявил себя даже лучше, чем ожидалось. Более того, если Владыка будет рядом с ним чаще, то Се Лянь от этого станет лишь счастливее, и ничто не обернется для него печалью. Тогда все это имело смысл, но сейчас, по прошествии долгого, долгого времени насмотревшись вдоволь на лица богов, лишенные признаков положительных эмоций, и чувствуя исходящую от них холодность, Се Лянь больше так не считал. Верховный Бог Войны, вероятно, или не замечал общего настроя, или не находил нужным обращать внимание, а вот Се Лянь, так и не привыкнув до конца к всеобщей отстраненности, каждый раз стремился отрешиться настолько, насколько это возможно, пряча свои переживания за притворными улыбками и непониманием. Так проходили, сменяя друг друга, столетия. Вести из столицы Бессмертных по крупицам касались мира людей, и медленно, шаг за шагом, с храмами Верховного Бога Войны стали происходить изменения. Там, где стояла одна одинокая скульптура, изображающая Небесного Императора в величественной позе с мечом в руке, вскоре появилась и вторая, пониже, но такая же торжественная. Они стояли в основном спина к спине, держа острые клинки в руках, защищая и смертных, и друг друга, и отчего-то каждый раз, как Владыка видел их статуи, на лице его появлялась особенно довольная улыбка. Се Лянь же не мог не думать о том, что ему было бы куда приятнее держать в свободной руке благоухающую персиковую ветвь. Он честно стремился приблизиться к взглядам Владыки, но вместе с этим глубоко внутри понимал, что с каждым днем радости в нем становится все меньше. На него будто давило со всех сторон одновременно слишком много всего. В глазах Верховного Бога Войны он видел одобрение, смешанное со множество ожиданий, и, не выдерживая натиска, отворачивался. Но и по другую сторону его не ждало ничего хорошего — лишь презрение, злость и множество ядовитых смешков от других божеств. Владыка учил его спокойствию, но Се Лянь не чувствовал себя спокойным — он чувствовал себя пустым. Эта пустота день ото дня разрасталась в нем, мешая испытывать хоть какие-то эмоции, и Се Лянь со временем начал понимать, что дело здесь не в темной энергии, и Верховный Бог Войны, даже если сказать ему об этом, ничем не сможет ему помочь. Ему оставалось лишь жить так, как он живет, не выдавая своего состояния, дабы не тревожить единственного, кто до сих пор относился к нему с добротой в словах, взглядах и прикосновениях. Владыка всегда был рядом, за исключением тех случаев, когда возникала особенно неотложная ситуация — тогда ему не оставалось ничего иного, кроме как покинуть Небесные чертоги на несколько дней. Перед этим он обязательно баловал Се Ляня то несерьезным боем на мечах, то возможностью в который раз обойти оружейную и поговорить о выдающейся коллекции клинков. Он окружал своего ученика невероятной мягкостью, только вот для Се Ляня, прожившего на Небесах почти тысячелетие, это больше походило на обязанность. Когда это заканчивалось, ему оставалось лишь запереться у себя в покоях и войти в состояние медитации, ведь только так, отрешенный от всего, он чувствовал себя относительно спокойно. Вот и сейчас он собирается снять головной убор императора и, аккуратно разогнав облака, сесть на пол в позу лотоса, как вдруг за окном, со стороны главной улицы, раздается громкий шум, заключивший в себе десятки возмущенных чем-то голосов. Се Лянь, недолго думая, срывается и выбегает из дворца. Он не знал, что именно ожидал увидеть, но картина, представшая перед его глазами, заставляет его растерянно застыть на месте. Главная улица столицы бессмертных всегда поражала своими размерами, размещая на земле множество расписных дворцов и дополнительных пристроек с разливающимися в стороне прудами и водопадами. Обычно здесь было не слишком оживленно, так как большинство небожителей предпочитали оставаться внутри, занятые работой или наслаждающиеся моментами отдыха, однако сейчас на улице, казалось, рисовому зернышку негде было упасть. Все толпятся, расталкивают друг друга, и то и дело со всех сторон раздаются крики вроде «Он снова победил? Каков наглец!», и Се Лянь, подавив в себе желание спросить у ближайшего небожителя, в чем дело, лишь пытается продвинуться ближе к центру. Остальные, может, и не хотели бы пропускать его, но, боясь неодобрения со стороны Небесного Императора, давя в себе недовольные вздохи, все же расступаются, и это продолжается до тех пор, пока Се Лянь не оказывается в первом ряду и своими собственными глазами не видит причину всеобщего беспокойства, граничащего с помешательством. Богатые красные одежды развеваются на ветру, и прикрепленные к ним серебряные цепочки с маленькими капельками и крыльями бабочек, разрезая наполненный магическими силами воздух, откликаясь на каждое движение, издают приятное слуху «цзынь, цзынь, цзынь»… Волосы темные, похожие на смоль, один глаз закрывает плотная повязка, а на губах играет довольная ухмылка. Незнакомец, сжимая в ладони изогнутую саблю, с легкостью отражает удар своего противника и, выбив у него из рук драгоценный меч, не улыбается, обрадованный победе — лишь поднимает голову к небу и, изогнув одну бровь, спрашивает: — Куда делся купол, подавляющий звуки? Неужели хотите, чтобы сюда пришел Цзюнь У и лишил вас возможности забрать себе мой прах? — Император покинул столицу меньше дня назад, и ты наверняка об этом знаешь! Не делай вид! — неожиданно выкрикивает кто-то из толпы, и те, кто заметил Се Ляня, тут же принимаются шикать на него, будто если он не замолчит, они все умрут наиболее мучительной смертью из всех возможных. Этот выкрик был призван устыдить незнакомца, однако тот в ответ только презрительно усмехается: — Меня бы это не остановило. Я бы успел преподать каждому из вас ценный урок о том, что тех, кто выше вас по положению и не сделал вам ничего дурного, нужно искренне уважать. Но вы небожители. О какой искренности вообще может идти речь? Его слова звучат резко, и Се Лянь чувствует, как накаляется воздух, но не в агрессии — в страхе, и только хочет выступить вперед, как человек в красном вкладывает саблю в ножны, показывая, что больше не намерен сражаться, и, повернувшись к присутствующим спиной, с нарочитым спокойствием в голосе произносит: — Скажите спасибо тому, кто спас сегодня ваши несчастные головы, иначе я бы не ограничился обещанными сначала тридцатью тремя. Се Лянь смотрит на то, как он размеренно уходит вдаль, будто ничего и не случилось, будто не он только что победил в честном бою значительную часть пантеона богов, что само по себе является невероятным достижением. Се Лянь не знал, для чего он это сделал, но стоило ему услышать эти слова, в которых презрение смешивалось с чем-то пламенным, по-настоящему искренним, как он неожиданно четко осознал — перед ним абсолютно точно не плохой человек. А если не плохой, то почему бы не попытаться? Мысль касается его сознания легонько, накрывает неощутимо, и Се Лянь, еле заметно сжав пальцы, впервые решает воспользоваться своим положением. Уверенная просьба разойтись едва покидает его губы, а небожители уже исчезают из виду, будто благодаря за возможность наконец покинуть это место. Как только улица пустеет полностью, Се Лянь, не теряя ни мгновения, что есть силы бросается следом за незнакомцем. Бежать в легкой обуви не совсем легко, но Се Лянь, видя, как человек в красном останавливается у последних ворот, лишь ускоряется, радуясь, что при нем из громоздкого только императорский головной убор. Остается совсем немного, незнакомец уже опускает одну ногу, готовясь спрыгнуть, поэтому Се Лянь, испугавшись на самую малость, все же позволяет себе позвать его. — Подождите! — кричит он, и человек в красных одеждах неожиданно замирает всем телом, будто на него наложили заклинание. После все же медленно поворачивается, смотря на Се Ляня, и тот к своему удивлению не видит в этом взгляде ни капли раздражения или злости — всех тех эмоций, которые плескались в глубине, когда незнакомец смотрел на остальных небожителей. Теперь в них, широко распахнутых, было лишь изумление и… Надежда? Но не успел Се Лянь подойти ближе, путаясь в облаках и собственных мыслях, как все они исчезли, уступая место спокойствию, а на губах расцвела улыбка. — Я могу чем-то помочь Вашему Величеству? — спрашивает незнакомец, и Се Лянь, не услышав в его тоне ни едкости, похожей на отравляющий яд, ни презрения, отчего-то чувствует, как сердца его будто коснулась маленькая капелька радости. — Лучше все же «Высочество», — говорит он и, увидев в чужом взгляде растерянность, добавляет: — Я больше привык к обращению «Его Высочество наследный принц». Оно звучит приятнее и… Правильнее. Но только если это ничего. — Как пожелаете, Ваше Высочество, — тут же произносит, поправляясь, незнакомец, и Се Лянь искренне хочет сказать ему «Спасибо». Однако, понимая, что это, вероятно, так же странно, как и сам факт того, что они стоят и беседуют здесь, принимает попытку объясниться. — Видите ли, Вы сражались с частью пантеона бессмертных, а после сказали, что больше не намерены. Дело в том, что мне бы хотелось сразиться с Вами. Как Вы на это смотрите? — произносит он, стараясь соблюдать формальности, придать тону мягкости и сговорчивости. Может, так незнакомец согласится на это. Однако тот лишь опускает взгляд ниже, смотря на то место, где у всех Богов Войны обычно висит меч, и Се Лянь, лишь сейчас осознав, что оплошал, тут же произносит голосом более взволнованным, стараясь при этом не упасть сквозь толщу облаков от стыда: — Я не ношу при себе меча, но это не значит, что я не умею сражаться. Если Вы подождете немного, я принесу его. Но не успевает он сдвинуться с места, как его собеседник, до этого будто пребывающий в тяжелой задумчивости, вдруг улыбается и отвечает: — Нет никакой причины для формальностей. Я наверняка младше Вас, так что обращения на «ты» вполне достаточно. И сразиться мы можем в любой другой раз. Если Ваше Высочество захочет увидеть меня здесь вновь, я обязательно приду. Глядя на чужую улыбку, Се Лянь отчетливо понимает — да, он действительно хочет увидеть его вновь. Неизвестно, было ли дело в его природном обаянии, доброте или чем-то еще, но факт оставался фактом. И почему-то Се Ляню совсем не было стыдно. Вместо этого он улыбнулся в ответ и произнес, пряча за спиной руки: — Как пожелаешь. Я был бы рад, если бы мы увиделись снова, — и, посмотрев на изогнутую саблю, щурящую свой единственный глаз, добавил: — Я уверен, что бой проходил честно, поэтому Владыка не будет вмешиваться в это дело. Все будет в порядке. Мужчина улыбается чуть шире, кланяется и, поняв, что разговор окончен, вновь подходит ближе к облаку, но прежде, чем занести ногу, оборачивается и делает легкое движение рукой. Из его наручей выпархивает крохотная бабочка с серебристыми крылышками, тонкая и милая. Она направляется к Се Ляню так, будто видела его сотни раз, и он, не найдя причины сопротивляться, протягивает раскрытую ладонь, дабы приютить ее у себя. Бабочка выглядит дружелюбной, перебирает лапками, от этого жеста доброты его сердце окончательно сжимается, и прежде, чем он успеет как следует обдумать следующий поступок, словно чувствуя, что так нужно сделать, с губ срываются последние, особенно громкие слова: — «Одну тысячу раз прочти наизусть «Дао дэ цзин», вот и всё». Незнакомец, у которого он не узнал даже имени, замирает на одну крохотную секунду и все же спрыгивает вниз, а Се Лянь так и остается стоять в окружении облаков, глядя туда, где стоял его собеседник, и сжимая свободную ладонь у своего сердца. Так проходит несколько минут, и он, подавляя некоторое разочарование, со вздохом отворачивается. Однако стоит ему подумать о том, что он, вероятно, сделал что-то неподобающее, как вдруг прямо в его голове раздается смех, мелодичный, приятный, а следом чужой голос весело произносит: — Это очень смешная шутка, Ваше Высочество. Простите, я не сразу понял, что это пароль от духовной сети. Что ж, тогда вот Вам мой… И Се Лянь, отчего-то краснея и прикрывая лицо рукой, с радостью принимает приглашение.

----------- ✶ -----------

Его звали Хуа Чэном, но он попросил называть себя Сань Ланом, ссылаясь на то, что при жизни был третьим сыном в семье. Се Лянь с радостью так и поступил. Произнося совершенно другое имя Князя демонов, он отчего-то ощущал себя особенно счастливым, будто это было нечто сокровенным, созданным только для него одного и неизвестное другим. Это ни в коем случае не было чувством собственности. Это больше напоминало связь между двумя хорошими друзьями, когда один узнает о другом приятные сердцу мелочи и слушает то, о чем позволено услышать только ему одному. То же самое происходило и между ними. Се Лянь поспешно устроился на краю кровати и, не отнимая двух пальцев от виска, с улыбкой ответил: — У меня все хорошо. Я рад тебя слышать, — а после, немного помявшись, смотря через прозрачный балдахин на письменный стол, добавил тихое: — Прости, что мы не можем разговаривать каждый день. Все же Владыка… — Все в порядке, гэгэ, не переживай об этом. Я все понимаю. Едва ли Цзюнь У будет счастлив, если узнает, что его драгоценный ученик стал водить дружбу с Князем демоном, — произносит Сань Лан со смехом, и Се Ляню при первом же мелодичном звуке самому хочется улыбнуться еще шире. Сань Лан сначала называл Бога Войны исключительно «Ваше Высочество», но Се Ляню это со временем стало казаться в высшей степени нечестным, поэтому однажды он все же мягко, но не без настойчивости в голосе спросил: — Если Сань Лан просит называть себя Сань Ланом, то, может быть, и я могу попросить называть себя иначе? Все же мне не хотелось бы, чтобы между нами всегда были формальные отношения. В его голове следом образуется полная тишина, от которой веет неуверенностью, и даже собственные мысли не выходят из своих укромных уголков, но не успевает он заволноваться, как внутри неожиданно расцветает приятное: — Если гэгэ столь сильно хочет уйти от формальностей, то я буду называть его так, — произносит Сань Лан, и Се Лянь, почему-то в этот самый момент представляя на его месте маленького, немного лукавого, но милого лиса, не сдерживает ни веселого смеха, ни искреннего согласия. Они общаются так уже несколько месяцев, а ему при звуке своего нового обращения столь же неловко и радостно, сколь было в самый первый раз. Се Лянь чувствует, как внутри него растекается что-то теплое, но лишь ложится спиной на одеяло, вытягивает вверх свободную руку и, посмеявшись, отвечает: — И вовсе я не «драгоценный». Я не знаю, почему Владыка хочет видеть меня рядом с собой. Не думаю, что дело здесь лишь в том, что я когда-то давно подавал определенные надежды. Однако сейчас это правда не имеет смысла. Я лишь делаю то, что должен, — он замирает, глядя на крошечную серебристую бабочку, севшую ему на палец и будто принявшуюся слушать, обрывает первоначальную речь и после, набрав в легкие побольше воздуха, все же спрашивает: — Сань Лан, ты правда считаешь нас друзьями? Сердце его при этом колотится так, словно готовится оглушить, а в голове появляются мысли о том, что этот вопрос определенно слишком поспешен. Слишком поспешен, но для Се Ляня, наконец разговаривающего с кем-то без покорности и готовности понести наказание даже тогда, когда для этого нет никаких предпосылок; разговаривающего открыто и честно, этот вопрос оказался слишком важным. Он не смог удержать себя, хоть и предполагал, что Сань Лан, вероятно, замолчит на некоторое время. Однако в этот раз голос раздался практически сразу же, очень мягкий, наполненный несравнимой искренностью: — Если гэгэ так считает, то, разумеется, так же буду считать и я. А значит, мы действительно друзья. Се Лянь все же улыбается еще шире — так, что начинают приятно болеть щеки — и, приподнявшись на кровати, произносит: — Я очень рад быть твоим другом, Сань Лан. И, слушая ответ, смешанный с чужим смехом и собственным слишком быстрым стуком сердца, отпускает крошку-бабочку, которая не улетает далеко — лишь опускается ниже, к затылку, и, нырнув в темные волосы, притихает там, будто вернувшись домой.

----------- ✶ -----------

Проходит чуть больше года, а Се Лянь чувствует себя все таким же счастливым. Временами ему бывает тяжело, потому как рядом с Владыкой приходится подавлять излишнюю радость, складывая руки перед собой в жесте уважения, оставляя на губах только легкую улыбку — туманного духа его настоящих чувств. Иногда Верховный Бог Войны все же замечает что-то и спрашивает неизменное: — Сяньлэ сегодня что-то порадовало? Се Лянь, сидя подле него в золотом одеянии, глядя в серые глаза, отвечает таким же: — Я лишь счастлив находиться рядом с Владыкой. За этими словами каждый раз следует поощрительное прикосновение к голове, и пока Се Ляня гладят, хваля, словно исполнившего все чаяния сына, он прикрывает глаза и еще сильнее убеждается в том, что за большинством его слов теперь скрывается ложь. И за нее ему отчего-то совсем не стыдно. Он все еще испытывал по отношению к Небесному Императору невероятное уважение, ценил то, что Владыка сделал однажды и продолжает делать для него по сей день, но при этом с каждым новым восходом и с каждым новым закатом все отчетливее осознавал, что это не совсем то, что он хочет испытывать всю свою жизнь. И маленькая бабочка, сидящая у тушечницы на столе, лишь подтверждала его мысли. Беседы с Владыкой были по-своему приятны, но лишь с Сань Ланом он мог разговаривать на любые темы, не чувствуя давления, не контролируя свои движения, не боясь сказать что-то не то. Владыка мог хвалить его, мог касаться его, и это не вызывало отвращения и желания замкнуться. Однако и от первичной радости не осталось и следа. Се Лянь избавился от ощущения холода, но вместе с ним ушла и потребность в чужом внимании. Се Лянь не чувствовал себя привязанным к Владыке в той же мере, в которой был раньше, но временами отчетливо ощущал, что Верховный Бог Войны будто бы привязывает его к себе. Он старался не думать о том, что Император прекрасно осведомлен о всеобщей отстраненности и не хочет с этим ничего делать потому, что тогда у Се Ляня не будет столь сильной потребности прятаться от остальных во дворце Шэньу. Не будет столь сильной потребности находиться подле Владыки, лишь под его присмотром, лишь под его светом. Се Лянь также старался не думать о том, что он бы с куда большей радостью ощутил на себе прикосновения от совершенно иного человека. Сань Лан казался добрым и честным. Он был справедливым и, несмотря на то, что являлся демоном, Се Лянь отчетливо чувствовал в нем свет. Может быть, этот огонек однажды был потушен чужими грубыми действиями и словами, но это не помешало ему разгореться вновь. Се Ляню и самому хотелось погладить Сань Лана по голове, обнять его и поблагодарить за все, но между ними пролегало огромное расстояние, которое было невероятно тяжело преодолеть. Сань Лан неоднократно говорил, что мог бы подняться наверх. — Тогда мы бы увиделись вновь и наконец сразились, как и хотел гэгэ, правда? — спрашивал он словно несерьезно, и Се Лянь, слыша приглушенное звякание чего-то в своей голове, словно Сань Лан то и дело поправлял рукав, смеялся, но вместе с этим не мог не думать о том, что его единственному близкому другу ни в коем случае нельзя появляться в Небесных чертогах. Потому как если Владыка узнает об этом, то ему, а вместе с тем и защищающему его Се Ляню, несдобровать. Оставалось лишь ждать и надеяться, что однажды они все же смогут встретиться, и Се Лянь скажет все то, что не мог сказать слишком долгое время. Бог Войны вздыхает и, посмотрев на несколько палочек благовоний у кровати, закрывает глаза. С того момента, как Владыка освободил его от темной энергии, Се Ляню действительно перестали сниться кошмары, однако они не исчезли полностью — их лишь лишили самого страшного и отвратительного. Но Се Лянь был благодарен и за это, поэтому, увидев длинный белый коридор, привычно двинулся вперед, к выходу. На стенах не висели маски, не капала откуда-то сверху кровь, не нависала тьма, но Се Лянь, смотря на длинные золотые лучи и плавающие у ног облака, не чувствовал себя полностью спокойным. Этот пейзаж был ему чересчур знаком и отчего-то давил своей торжественностью. Но в момент, когда Бог Войны позволил себе ускорить шаг, все это вдруг исчезло и так же быстро заменилось серебристыми бабочками невероятной красоты. Все они полетели навстречу, шелестя, взмахивая своими маленькими полупрозрачными крылышками, и Се Лянь, даже не почувствовав, что на лице у него заиграла всеми красками широкая улыбка, вытянул руки, стараясь приютить на себе как можно больше малюток. Они облепили все его тело, ходили по длинным белым рукавам, перебирали волосы и щекотали лицо, но не успел он достаточно нарадоваться неожиданному визиту, как вдруг его осенила мысль, от которой сердце с неприличной привычностью замерло. — Если вы здесь, то и Сань Лан тоже? — задал он вопрос, который совершенно не требовал ответа, и все бабочки разом отпустили его и полетели вперед, указывая дорогу. Се Лянь бежал за ними с невероятной скоростью и, когда перед ним появилась арка, залитая белым светом, не думая ни о чем другом, преодолел и ее. Глаза сами закрылись на мгновение, и когда он все же открыл их, легкие его покинул изумленный вдох. Все вокруг тонуло в красных цветах, на которых сидели серебряные бабочки, довольные и счастливые. А впереди, достаточно близко к нему, стоял спиной все тот же молодой человек, и Се Лянь, видевший его лишь однажды, но запомнивший каждую связанную с ним деталь, за год привыкший засыпать с одной лишь мыслью и надеждой, не сдерживая себя, побежал вперед. Он не слышал звука собственных шагов, но чувствовал, что они куда более тихие, чем стук его сердца, пробудившийся где-то в груди и разлившийся по краснеющим кончикам ушей и всей его дребезжащей душе. Сань Лан обернулся и, увидев Се Ляня, воодушевленно начал: — Гэгэ, я… Но ему не дали ни начать, ни закончить. Вместо этого Се Лянь быстро обернул вокруг него свои руки и, соединив их за спиной, прижался щекой к его груди. Он бежал слишком быстро и толком не успел затормозить, поэтому Сань Лан немного покачнулся, но все же устоял. Се Лянь дышал громко, чувствовал, как все его тело покрывает жар от столь быстрых движений, но все же обнимал замеревшего Сань Лана изо всех сил. В реальности ему было бы невыносимо стыдно, и он едва ли позволил бы себе опустить руку на его плечо, но это был сон, и это был слишком хороший сон, чтобы вот так, соблюдая приличия, потерять возможность выразить все то, что накопилось в нем за год их дружбы. Поэтому он, едва отдышавшись, немного сбиваясь, но вплетая в свои слова самые теплые чувства, произнес: — Я так рад увидеть тебя, Сань Лан! Спасибо тебе за все. Спасибо за все, что ты сделал для меня. Благодаря тебе я очень счастлив, правда. Я очень рад. Я наверняка скажу тебе то же, если мы увидимся, но не буду обнимать. Я понимаю, что это неправильно… Но Сань Лан, наконец пошевелившись, одной рукой прижал Се Ляня к себе в ответном объятии, а пальцы второй вплел ему в волосы, перебирая пряди, гладя, и прежде, чем Се Лянь успел бы сказать что-то еще, произнес растерянное, но вместе с тем невероятно радостное: — Ваше Высочество, что же ты со мной делаешь..? — голос его звучал тепло, и Се Лянь, вслушиваясь, прикрыл глаза. — Когда мы увидимся, если ты позволишь, я обниму тебя и больше никогда не отпущу. Верь мне. И Се Лянь, так и стоя с закрытыми глазами, ощущая, как мир вокруг них сжимается и начинает капля за каплей, плитка за плиткой, рассыпаться, кивает и, не сдерживая себя, говорит: «Я тебе верю». Все внутри него расцветает и умирает тысячи раз, душа плавится подобно мягкому золоту, а сам он, чувствуя на себе чужие руки, вдыхая запах благовоний и огня, которыми пропиталась красная ткань, понимает, что еще никогда в жизни не ощущал настолько безграничного счастья. В это единственное мгновение он будто бы обрел дом, который однажды потерял и бессознательно искал все это время.

----------- ✶ -----------

Глаза открываются медленно, не желая отпускать то, что видели, а в груди все еще теплится что-то невероятно приятное. Однако стоит этому чувству подняться выше, к лицу, накрывая обычную бледность ярким цветом, как Се Лянь, словно в попытках отогнать наваждение, резко садится на кровати. Это определенно не было кошмаром, но щеки его пылают, пальцы, сжимая простыни, мелко подрагивают, а в голове расходится плотный туман. Некоторое время Бог Войны вспоминает произошедшее и с каждой новой деталью, отзывающуюся мучением в груди, благодарит все сущее за то, что это не имело ничего общего с реальностью. Однако почему от представшей перед глазами картины их вдвоем ему одновременно так хорошо и так плохо? Се Лянь подходит к письменному столу и, взяв в руку кисть, привычно заносит ее над заготовленной с вечера бумагой, но прежде, чем ему удается написать хоть что-то, на мягкую поверхность, сорвавшись, капает единственная слеза. Он не сопротивляется, лишь одним неаккуратным движением садится на стул, будто силы вмиг покинули его бессмертное тело, и, закрыв лицо ладонями, замирает. У него нет желания расплакаться, но сердце горит так болезненно, что все чувства накаляются и оборачиваются редкими слезами, поэтому ему не остается ничего иного, кроме как спустя сотни и сотни лет, сидя в комнате, озаряемой лишь светом звезд, дать им выход. А одинокая бабочка при первых признаках чужой душевной боли аккуратно присаживается на напряженное плечо, не тревожа, но находясь так близко, как это возможно. Находясь рядом. Следующие дни проходят так, будто ничего не случилось. Лишь каждая встреча приносит еще больше счастья, каждая разлука — еще больше печали, а чужой голос вызывает внутри тесное переплетение этих двух чувств, даря всепоглощающую радость и рассыпающую в труху печаль. Се Ляню доводилось испытывать на себе похожее влияние с той только разницей, что тогда, какая бы эмоция ни коснулась его сердца — радость или печаль — это было сродни безумию и полной потере себя. Сейчас же он не чувствовал себя безумцем, как не чувствовал себя пустым. Владыка заботился о Боге Войны, бывшем наследном принце так, словно он был драгоценным цветком в его императорском саду, который он самолично посадил и вырастил. Верховный Бог Войны воспитывал, учил, но при этом словно никогда не допускал и мысли о том, что это вовсе не то, как хотелось жить Се Ляню. Ему действительно дали шанс на новую жизнь, но вместе с ним отняли возможность самому решать, как именно ею распоряжаться. Владыка долгое время присутствовал рядом, став единственным близким человеком, и Се Лянь в благодарность почти принял уготованную ему судьбу, но прежде, чем он смог действительно смириться с ней и отбросить в сторону лишние чувства, в его жизни появился тот, кто принес с собой все оттенки красного, переливистый звон и веселый смех. И стоило Се Ляню сделать вдох, как вместе с ним пришло осознание — смеялся не кто-то другой, а он сам. Смеялся весело и беззаботно. А спустя год их связи укрепилось и понимание того, что Сань Лан дал Се Ляню то, что не смог дать Владыка — истинное ощущение правильности, которое строилось не на выученном послушании, а на искреннем желании. Рядом с Сань Ланом он чувствовал себя правильным. Он чувствовал себя собой. Он завел нечто вроде дневника, куда записывал свои мысли и чужие слова, и с каждой новой страницей понимал, что ему хотелось бы освободиться от бремени правления, нахождения в Небесной столице. Ему хотелось бы жить иначе, находиться рядом с другим человеком, заботиться о нем, а не о ком-то еще. Однако прежде, чем он смог превратить тысячи написанных строк в десятки неловких, но искренних слов и поведать Сань Лану о том, что болит и что радует, тот сам неожиданно сказал: — Гэгэ, я слышал, что Цзюнь У покинет столицу на некоторое время. Я понимаю, что могу звучать неправильно, даже оскорбительно, но… — он замолкает на несколько секунд, и внутри Се Ляня рождается одна мысль, которая вспыхивает, словно фейрверк и тут же гаснет, подавленная нравственностью, но не успевает он избавиться от призрака, как Сань Лан, сам того не подозревая, озвучивает ее: — Тебе никогда не хотелось сбежать? Сердце вмиг замирает, глаза распахиваются сами собой, а в голове так и звучит чужой мягкий голос, наполненной как непоколебимой уверенностью, так и пробивающимся сквозь нее волнением: — За время наших разговоров у меня сложилось впечатление, что гэгэ не совсем комфортно на Небесах. Если это действительно так, то я могу помочь тебе покинуть это место. Ты согласишься? Се Ляню хочется сказать много всего, начиная от искреннего удивления чужой прозорливостью, до совершенно неискренней шутки, которая могла бы скрыть его истинные мысли, но он, сжав пальцами свободной руки ткань своих одеяний около груди, не в состоянии соврать, произносит лишь: — Это опасно, Сань Лан. И тот, будто покачав головой и улыбнувшись, отвечает: — Гэгэ, я не спрашиваю, опасно ли это. Я спрашиваю, хочешь ли ты. Се Лянь понимает всю опасность, которую навлечет на Сань Лана и них двоих, если согласится на это. Он понимает, что станет предателем, за которым будут охотиться, вероятно, вовсе не Боги Войны, а сам Владыка, чье доверие предали, а сотни лет тренировок и совершенствования — растоптали, смешали с пылью и грязью. Он понимает все это так же отчетливо, как и то, что внутри него разгорается слишком давнее, слишком сильное желание, которое наконец-то можно будет исполнить. Ему действительно хочется сбежать отсюда, ему хочется сбежать с Сань Ланом. Ему хочется всего этого, и он, впервые отбросив в сторону не чувства, но чужое воспитание, произносит: — Я хочу. Я очень хочу. Спустя несколько дней он стоит в собственной комнате, заливаемой лишь светом луны. На нем простое монашеское одеяние, касающееся кожи грубо, но вместе с тем так знакомо, что в голове то и дело рождаются и гаснут воспоминания юности и бытия наследным принцем. Он на всякий случай в деталях вспоминает их с Сань Ланом разговор, сам план и то, как Сань Лан раз за разом успокаивал его, повторяя, что он сделал правильную вещь, ответив честно и попросив о помощи. — «Пока ты со мной, можешь не переживать о том, что будет потом, — шепотом говорит Се Лянь и, сильнее сжав пальцы на тканевой сумке, заканчивает: — потому что потом все будет только лучше. Это должен быть приятный сюрприз для гэгэ». На этих словах его губы трогает легкая улыбка, но не успевает он вселить в свою душу еще немного спокойствия, как прямо перед его глазами появляется сначала столп из серебряных бабочек, а после и их владелец, выглядящий так расслабленно, будто они собрались на прогулку, а не сбежать из дворца Шэньу. Сань Лан, не медля ни секунды, лишь кивает, протягивает руку и, улыбнувшись, произносит: — Ваше Высочество, должен ли я сопроводить Вас в Призрачный город? И Се Лянь, не сдерживая улыбки, вложив свою руку в чужую, отвечает: — Все же лучше «гэгэ», Сань Лан. Они оба покидают дворец, не минуя ни одной двери, воспользовавшись полем Сжатия тысячи ли. В сердце Се Ляня расцветает, лишенные скорби и страха, уверенность и надежда, а далеко позади, в некогда выделенной ему комнате, на белых простынях, озаряемых лунным светом, остаются лежать темная гуань в виде расправившего крылья ворона и головной убор императора.

----------- ✶ -----------

Он стоит во все той же комнате и опустевшим взглядом смотрит на украшения, утопающие в мягкости простыней, такие драгоценные, наполненные смыслом однажды и такие бессмысленные, бесполезные теперь. Сяньлэ был умным маленьким богом, подающим надежды и вторящим его стремлениям. Сяньлэ не был его божеством, потому как Цзюнь У не нужно было молиться кому-то, но был его богом, принадлежащим ему, радующим его, ведущим себя ровно так, как от него ждут, хотят и требуют. Цзюнь У сначала не надеялся, а потом поверил, что его Сяньлэ будет с ним навсегда. Что он будет здесь, рядом, и никогда его не бросит, в отличие от остальных. В отличие от него. Но Сяньлэ все же бросил, превратившись в очередного предателя, оставив после себя все то, чем Цзюнь У одаривал его, с помощью чего показывал свою искренность. Ему хотелось позаботиться о Наследном принце, и он позаботился, подарив Сяньлэ гуань, которую носил в юные годы и которую пронес с собой и сквозь кровавую войну, усеявшую землю мечами и осколками клинков, и сквозь последующее извержение вулкана, обернувшееся серым морем пепла, удушающего, лишающего даже самые зоркие глаза возможности видеть. Ему хотелось позаботиться об Императоре, и он позаботился, подарив Сяньлэ головной убор правителя государства, правителя самих Небес — убор, похожий на тот, что носил он сам. А следом за ним — трон, похожий на тот, на котором восседал он сам, только без костей прошлого Владыки. В конце концов он умертвил его собственными руками, после долгих унизительных мучений пообещав не оставить его душу и тело в покое даже после смерти, а значит, такое украшение должно касаться только его. Цзюнь У позаботился о том, чтобы и у Наследного принца, и у Императора был тот, кто укажет верный путь, тот, кто не даст совершить череду ужасных ошибок. Чтобы у них был тот, кто выслушает, когда на душе тяжело, и прикоснется, когда телу холодно. Чтобы у них был тот, кто поймет. Однако вот он, стоит в одиночестве, в темной комнате, смотря невидящим взором и чувствуя, как мысли перестают цепляться друг за друга и звучать его голосом. Внутри нет ненависти, которая бы могла разжечь желание броситься на поиски и вернуть то, что по праву его. В этом нет смысла, потому как Сяньлэ в действительности никогда ему не принадлежал, никогда не был рядом так, как ему хотелось, и никогда, никогда, никогда его не понимал. Как юный Бог Войны в принципе мог понять хоть что-то, если Цзюнь У никогда не подпускал его достаточно близко к себе и не доверял так, как доверяют близкому человеку? Сяньлэ находился по правую руку, говорил верные вещи, но это никогда не ощущалось как нечто правильное. Каждый новый день все больше напоминал театральную постановку, где лицо, находящееся перед ним, все меньше походило на то, которое он действительно хотел видеть. Перед глазами мелькают иссиня-черные пряди, скрепленные на конце длинной красной лентой, и Цзюнь У неосознанно касается пальцами запястья правой руки. Глаза синие, словно самые глубокие воды, чуть сощуренные, прячущие в себе отголоски веселого смеха. Он и сейчас отдается у Цзюнь У в голове, растекаясь внутри слишком привычно. В самом начале он боролся с призраком прошлого, зажимая уши дрожащими руками, порой срываясь на крик, громя все на своем пути, превращая прекрасное в безобразное, прожженное свечами, распоротое клинком, разбитое на сотни осколков голыми, залитыми кровью руками. Однако по прошествии двух тысяч лет от его первичного состояния, полного злости и отрицания, не осталось ни следа. Есть лишь обессиленное принятие: если ему показывают, он смотрит, если раздается звук, он слушает. Он не сбежит от видений, потому как они даже не гости, они теперь — часть его самого. Когда Сяньлэ только вознесся, израненный и удивительно хрупкий, а Цзюнь У принялся помогать ему, залечивая все то, что сам же и вскрыл, они ушли, но стоило юному Богу Войны обжиться и пригреться рядом с тем, кто его спас, они вновь вернулись, изводя сильнее прежнего. И стоило Цзюнь У, измученному тем, кто должен был отступить, увидеть в руках его маленького бога красную ленту, потрепанную, напоминающую о нем, как одна-единственная мысль коснулась его сознания. В этом мире можно заменить все что угодно. Но высокий воротник советника смотрелся на шее Сяньлэ совсем не так, как должен был. Совсем не так, как смотрелся на нем, примеряющем это одеяние ради шутки и повторяющего: «Если Вы не вознесетесь, Ваше Высочество, я выполню то, что уготовано мне судьбой, стану советником и буду направлять Вас до конца моих дней. Пощады не ждите». У них с Сяньлэ в принципе было крайне мало общего, только последний время от времени говорил похожие фразы, от чего Цзюнь У каждый раз против воли замирал. Однако маленький Бог Войны не смог стать достойной заменой некогда близкому человеку, как не смог стать продолжением самого Цзюнь У. После восьми сотен лет он понял, что все это время все его действия, и жестокие, и добрые, сводились лишь к одной цели — быть понятым. И вместе с этим — не быть брошенным. Он гладил Сяньлэ по голове так, как уже очень давно не гладили его. Он хвалил его, вплетая мягкость и спокойствие, и слушал это так, будто эти слова предназначались ему самому. Он отравил его тело присутствием демонической энергии и заставил испытывать невыносимый холод, потому что сам многие столетия страдал от проклятия, которое невозможно излечить. Он касался этого бога и ощущал, как такое же тепло расходится по его коже и глубоко внутри, оживляя на время. Он разбивал этому богу голову, заставляя истекать кровью, и вонзал мечи, убивая в нем веру в людей и желание жить. Он разрушил его государство, убил его родителей, потому что сам прошел через то же. Он делал это ради понимания, благодаря которому его бы не бросили, и ради излечения собственной израненной души. У него действительно были свои мотивы, но сейчас, когда кровавый след за спиной вырос в тысячи раз, время окончательно перестало двигаться вперед, а перед глазами лежали символы его напрасных трудов, все это более не имело в себе ни единой крупицы смысла. Он всегда будет один. И ничто в этом мире не сможет его спасти. Сияющий доспех лежит рядом, а он так и смотрит больше в себя, нежели перед собой. Умереть не получится, как бы он ни старался. Жить с каждым мгновением тоже хочется все меньше. Он пытается зацепиться хоть за одну мысль, которая бы позволила ему почувствовать хоть что-то, но прежде, чем он сможет осознать, что в голове лишь чернеющая пустота и хворь, позади раздаются звуки шагов. Они звучат знакомо, настолько, что сердце, обычно окаменевшее, бесчувственное, вздрагивает, повинуясь первому ощущению, однако тут же с отчаянием падает вниз. Подавить его не составляет труда, а в видениях, преследующих его по ночам, нет ничего нового. Просто это отчего-то звучит немного более приближено к реальности, но верить ему глупо. «Его не может быть в комнате. Его не может быть рядом. Он бросил тебя много, много, много лет назад», — твердят ему почувствовавшие надежду, проснувшиеся голоса, и он морщится, замерев, силой воли удерживая себя от того, чтобы схватиться за голову. Ему нельзя оборачиваться, но тут шаги стихают, и ушей его касаются звуки чужого голоса. — Ваше Высочество… Он звучит не приглушенно, а, наоборот, свободно отражается от высоких стен и окутывает его слишком реально, слишком похоже на правду. Душа несдержанно содрогается от волнения, но Цзюнь У не поворачивается, лишь заводит за спину руки. Он не может посмотреть ему в лицо — отчасти оттого, что не верит, отчасти оттого, что боится показаться слабым. В конце концов он все же произносит нарочито спокойное: — У тебя хватило смелости подняться сюда, и ради чего? Пришел посмеяться надо мной? Наступает тишина, слишком осторожная, слишком давящая. Цзюнь У чувствует, как она опускается на его плечи, цепляется за них когтями, но прежде, чем дорогие одежды окропит хоть капля крови, человек за его спиной произносит: — Я ни за что не стал бы смеяться над Вами. Я переживал о Вас, Ваше Высочество, поэтому и поднялся. Слова наполнены искренностью, и предназначена она ему. Сердце сжимается сильнее в оторопелом неверии, в голове против воли вспыхивают самые разнообразные воспоминания, и Цзюнь У все же сбрасывает с себя оковы высокомерия, перестает сопротивляться. Он медленно поворачивается, и, едва его взгляд касается другого человека, зацепив лишь на самую малость, все тело разом замирает подобно зверьку, которого, несмотря на все попытки спастись, все же пронзили металическим наконечником, пуская кровь и забирая жизнь. Длинные иссиня-черные волосы забраны в косу, из которой выбиваются отдельные пряди, ложась на бледную кожу щек. Взгляд темных глаз задумчивый, переживающий. Обе руки держатся за плащ, из-за которого отчетливо виден высокий воротник, сомкнувшийся вокруг горла. Это действительно он. Цзюнь У не мог ошибиться, не тогда, когда видел это лицо во снах и наяву десятки, сотни тысяч раз. Это действительно он, стоящий перед ним в свете луны так, будто и не было никогда той ужасной ночи, полной удушающих слез и криков безумия, дерущих покрасневшее горло хуже проклятий и брани. Глядя на Мэй Няньцина, стоящего пусть на расстоянии, но все же слишком близко для человека, которого он едва не задушил своими руками в приступе злобы и невыносимого отчаяния, Цзюнь У на мгновение кажется, что все произошедшее — это не более, чем очень, очень плохой сон. Однако взгляд Мэй Няньцина не таит в себе уверенности и мягкости — их давным-давно умертвили прямо в этих темных глазах, накрывая пеленой — поэтому Цзюнь У все же выпрямляется и, вновь схватившись за попытки провести между ними пусть неровную, пусть дрожащую, но все же черту, произносит: — Поистине удивительно, что ты стал переживать за меня именно теперь, когда не самая приятная весть разнеслась по всем трем мирам. Больше похоже на желание позлорадствовать. Не боишься, что я после такого все же убью тебя? Мэй Няньцину стоило бы испугаться, но он, словно услышав вместо обращенной к нему злости что-то другое, понятное только ему, напротив, удивительно бесстрашно двинулся вперед. Каждый шаг, касаясь мраморных плит, отдавал все большей уверенностью, взгляд синих глаз смотрел исключительно на Цзюнь У, и после короткого вздоха раздались слова: — Я никогда не желал Вам плохого, Ваше Высочество. Даже в самые ужасные времена, когда речь заходила о Вас, я не хотел ни потешаться, ни злорадствовать — мне не было дела до таких вещей. Я всегда переживал о Вас, думал о Вас, заботился о Вас. Если хотите знать, было ли мне страшно подниматься в Небесные чертоги, то да, страх действительно присутствовал в моем сердце. Но потом я подумал… Мэй Няньцин останавливается совсем рядом, так, что между ними не остается и шага, и поднимает голову выше. Вглядывается в чужое лицо, касается спокойным взглядом щек и лба ровно там, где притаились трое проклятых демонов, будто их не скрывают ото всех разлитые в воздухе магические силы. Он смотрит внимательно, и Цзюнь У отчего-то вспоминает тот день, когда они стояли в этой самой комнате и любовались звездами. Мэй Няньцин же продолжает: — Я с детства служил наследному принцу Уюна, вся моя жизнь принадлежала ему, и я знал, что он бы ни за что не отнял ее. А если бы отнял, то это более не тот наследный принц, в которого я верил, — он чуть наклоняет голову и делает легкое движение, будто попытавшись коснуться ткани чужих одеяний, но быстро одергивает себя и вместе с этим взгляд не отводит. — Тогда, две тысячи лет назад, я испугался, что потерял Вас, но сейчас, когда я смотрю на Ваше лицо, в Ваши глаза, я вижу все того же наследного принца. И я знаю, что ему было бы очень, очень одиноко одному. Цзюнь У смотрит на него, чувствует, как против воли хмурятся брови, но в сердце не присутствует ни капли раздражения или злобы. У него нет желания оттолкнуть Мэй Няньцина, бесстрашного и несомненно доброго, повалить его на пол и все же задушить. Эти мысли вызывают тошноту и отторжение, и он безжалостно гонит их прочь. Он не знает, кто он. Он не помнит себя, потому как давным-давно похоронил эти воспоминания вместе с надеждой на становление лучшим человеком. Но если помнит Мэй Няньцин, он не будет противиться этому. Его друг однажды бросил его, но он не смог сбежать так далеко, как сбежал сам Цзюнь У — от себя и своего прошлого, отчаянно хороня любимое вместе с ненавистным. Но самое дорогое он похоронить так и не смог. Все эти годы он думал, что Мэй Няньцин ненавидит его, и ненавидел его в ответ так сильно, что порою наворачивались слезы, и он давил их, глотал с еще большей яростью, обманывая себя, что появились они из-за нее, а не потому, что в глубине души он безумно, безумно, безумно сильно… Скучал. Он думал, что Мэй Няньцин считает его убийцей, получившим удовольствие от умерщвления тех, кто невиновен, и тех, чья вина никогда и ни за что не сравнится с той, что живет в его сердце постоянно. Он думал, что Мэй Няньцин видит в нем демона, в чьих действиях нет последовательности — лишь темная природа, призывающая к разрушению. Но Мэй Няньцин никогда не считал его настолько отвратительным созданием. Он видел в нем то, чего не замечал сам Цзюнь У. Он видел его настоящего. Он понимал его. Понимал так, как не смог ни один человек. Губы начинают подрагивать, и Цзюнь У произносит тихое, но надрывное: — Я не хотел убивать их. Я правда этого не хотел. Мысль о смерти их друзей, о том, что он стал тому причиной и о том, что из-за него чужое сердце было наполнено скорбью и тоской, жила в нем с того самого дня, отравляя, сводя с ума. Тогда он, ведомый гордостью и страхом, не мог признаться в собственном злодеянии, но теперь больше всего на свете ему хотелось извиниться перед тем, кто не сделал ничего плохого, но чью жизнь он так бездумно уничтожил своими неаккуратными, грязными руками. Мэй Няньцин чуть распахивает глаза на мгновение будто в удивлении и качает головой, ответив после лишь спокойным: — Я знаю, Ваше Высочество. Цзюнь У думает о том, что Мэй Няньцин всегда заслуживал счастья. Думает и о том, что не смог ему это счастье дать. Он пытался спасти свой народ, но в итоге погубил их из-за слишком сильной уверенности в своих силах, а после посвятил всего себя мести прошлому пантеону богов, перед которым однажды пришлось преклонить колени не только ему, но и невиновному Мэй Няньцину. Глядя в чужие глаза, он думает о том, что возможно, у него должна была быть совсем другая жизнь. Более короткая, но несравнимо более счастливая. С любящими родителями, верными друзьями и самим Мэй Няньцином, ради которого каждый день хотелось наполнить радостью и смехом. А звезды в волосах всегда можно было заменить на самые прекрасные цветы. От этой мысли доселе ровное дыхание вмиг сбивается, и в сжимающемся горле образуется ком. Возможно, он действительно зашел слишком далеко, и за все это время невыносимо сильно устал. Возможно, стоило бы остановиться раньше. Возможно, стоило бы остановиться в принципе. Еще не слишком поздно? Он может сделать это сейчас? Если он сделает это сейчас, его не бросят, как произошло когда-то? Он смотрит сквозь застилающую глаза пелену на то, как Мэй Няньцин аккуратно, словно боясь причинить боль, протягивает к его лицу руки. Цзюнь У отчаянно хочет, чтобы к нему прикоснулись и чтобы это был именно Мэй Няньцин, но внутри плещутся, топя друг друга, так много чувств, что он, не выдержав их напора и собственной дрожи в ногах, опережая чужие теплые, чуть подрагивающие пальцы, одним движением падает перед Мэй Няньцином на колени. Раздается глухой стук, за которым должна последовать резкая боль, но ее ожидаемо нет — Цзюнь У не чувствует боли, как не чувствует стыда. Внутри него раздирающая самое естество вина, и он преклоняет колени, прося прощения за все то, что совершил. Внутри него душащая водами грусть, и он из последних сил, словно боясь потерять, хватается за Мэй Няньцина, прижимается к нему так отчаянно, словно он умирает. Он говорит что-то, не переставая просить прощения, пока слезы заливают лицо. Он не хочет думать о том, как унизительно выглядит сейчас — все его мысли занимают лишь сожаления, которые нужно облечь в слова так, чтобы они достигли не чужих ушей, но чужого сердца. Он все говорит и говорит, не замечая, как демонические лики, встрепенувшись единожды, в ответ на его слова прикрывают глаза, и их губ касается улыбка. Он не замечает, как они рассеиваются в воздухе, оставляя после себя только ровную кожу, которой будто бы и не касалось никогда лезвие меча. Не замечает и того, как лицо приобретает более округлые, мягкие черты, из глаз исчезает холодная серость, заменяясь насыщенной синевой, похожей на небо и саму жизнь, а сам он становится чуть ниже. А Мэй Няньцин, осторожно и нежно гладя длинные волосы, напоминающие цветом вороново крыло, улыбаясь, произносит сквозь слезы: — Ваше Высочество, все хорошо. Теперь все хорошо, — и на чужое «Не уходи, пожалуйста», прижав наследного принца еще ближе к себе, отвечает: — Я никуда не уйду. Я больше никогда Вас не покину, мое дорогое Высочество, верьте мне. И принц, разумеется, верит ему. Всем своим сердцем и всей своей душой.

----------- ✶ -----------

Над их головами догорают, шелестя, мириады звезд. Принц, успокоившись и совсем обессилев, с закрытыми глазами утыкается в грудь присевшему рядом, обнимающему его Мэй Няньцину, а сам Мэй Няньцин, глядя на темное пока небо и в ласковом жесте касаясь пальцами то темных волос, то потрепанной красной ленты, обернувшейся вокруг чужого запястья, с радостью думает о том, что впереди их ждет длинная и счастливая жизнь — та, которую они отвергли однажды, но о которой втайне оба всегда мечтали, вплетая одинаковые чувства и стремления. Вплетая желание заботиться и любить.