Красная лента обернется однажды
3 мая 2023 г., 01:21
Примечания:
Эта глава вышла длиннее предыдущих и намного тяжелее.
TW: много крови и неприятных сцен, подробное описание смерти, самоповреждающего поведения; деградация личности.
Пожалуйста, будьте аккуратны при прочтении.
Подходящие песни: Дарья Виардо — Ангел похоронитель, Больше ничего — polnalyubvi.
Смена дня в Небесных чертогах была невероятно красивой. Утром на небосводе, словно обнимающиеся дети, тесно переплетались между собой все оттенки фиолетового и багряного. Днем всегда ярко светило солнце, ложась длинными, теплыми лучами на мостовые и закрадываясь в резвящиеся на земле, под ногами, пушистые облака. Вечером в аккуратно подстриженных кустах и деревьях начинали сверкать маленькими брюшками многочисленные светлячки, будто приветствуя только проснувшуюся, еще медлительную от долгого сна луну. Ночью же на темно-синем небосводе зажигались мириады звезд, так необычайно светло и близко, что можно было рассмотреть по отдельности, впитывая в себя каждый оттенок и каждую неповторимую форму.
Пейзажи эти западали в самую душу, и их хотелось созерцать вновь и вновь, ища что-то новое, не замеченное ранее, но всегда еще более прекрасное. Картина, приносящая бесконечное спокойствие.
Однако сейчас он был как никогда прежде далек от этого привычного чувства. Тысячи мыслей вспыхивали и гасли в его голове, наслаиваясь друг на друга и не давая даже самым крошечным сновидениям пробиться сквозь возведенную изнуряющими кошмарами темную стену.
Промучившись до смятых простыней, он все же откидывает в сторону одеяло и рывком садится на постели. Но прежде, чем он успевает подняться на ноги, в коридоре слышатся быстрые шаги, будто кто-то убегает от опасности, а следом раздается многократный стук в одну из дверей.
Эти движения ему знакомы как ничьи другие, поэтому, уже зная, что произойдет через несколько мгновений, он лишь приподнимает голову и еле ощутимо сжимает пальцы, собирая ими белую ткань своих одеяний. А незваный гость, в высшей мере скомкано предупредив о своем появлении, проскальзывает в комнату.
Оказавшись в просторной спальне, он прикладывает указательный палец к губам и тихо произносит:
— Ваше Высочество, не могли бы Вы помочь мне? Меня ищут, а я очень не хочу быть найденным.
Шепот его звучит торопливо и сбивчиво от быстрого бега, а на лице, освещенном слабым мерцанием луны, явственно проступает румянец, и сердце Наследного принца при виде этой картины на миг теряет спокойствие. Но он, натренированный и отточивший внешнюю непроницаемость, не подает виду и лишь, кивнув, наконец поднимается с постели.
— Что-то опять случилось? — спрашивает он, и собеседник слегка улыбается.
Эта фраза звучит так же привычно, как «Доброе утро» или «Спокойной ночи», потому как похожих случаев было множество.
Мэй Няньцин имел обыкновение иногда неожиданно появляться в покоях принца. В детстве их комнаты находились совсем рядом, и он, будучи воспитанным в высшем обществе, но все же сорванцем в душе, посреди ночи проникал в комнату будущего прославленного императора. Тот хоть и был слишком правильным для того, чтобы идти против воли родителей и наставника, все же с нетерпением ждал визита, чтобы они могли вместе, устроившись на огромной кровати, смотреть на звезды через высокое окно и обсуждать движение небесных светил. Такие воспоминания о далеких, полных беззаботности днях были ему особенно дороги.
Мэй Няньцин со временем не отказался от своей привычки, но, повзрослев, следовал ей уже по другой причине. И «причина» сейчас как раз шла по длинному коридору в три пары ног, чеканя каждый шаг и переговариваясь. До двоих, скрытых за дверьми из плотного бука, донеслись обрывки разговора.
— И куда он подевался? Только что ведь был здесь, — звучал один голос, низкий и немного раздраженный.
— Может, ты утомил его? — раздался другой, неуверенный и усталый.
— Разве он сам не утомит кого угодно, лишь бы улизнуть от дел? Это то, чем в нем невозможно не восхищаться, — вторит им третий, более высокий и смеющийся.
Но первый голос не унимается. Фыркнув, его обладатель произносит:
— Сейчас совсем неподходящее время. Мы же договаривались встретиться! В конце концов завтра важный день, совсем скоро, и Его Высочество…
Тут разговор обрывается подобно порвавшейся струне — неестественно резко. Видимо, собеседники перешли на шепот, отчего принц, после единственного звука своего обращения ожидавший, что так случится, вздыхает и поворачивается к Мэй Няньцину.
— Ты пользуешься тем, что они не войдут сюда, — говорит он, глядя на стоящего рядом товарища.
Тот тихонько смеется и кивает, соглашаясь.
— Это правда. В конце концов они не так близки с Вами, как я, — он заводит руки за спину, сцепляя их в замок, и, смотря принцу прямо в глаза, добавляет: — И меня это очень радует.
Наследный принц замирает и лишь на самую малость сжимает пальцы, по кончикам которых будто лизнуло пламенем. Мэй Няньцин стоял перед ним с мягким лунным светом на щеках, такой открытый и улыбчивый, что у принца невольно замирало сердце.
И ему это не нравилось. Он был необычайно смышлен, но несмотря на весь свой острый ум, за годы сплошного мучения так и не понял, почему при виде своего лучшего друга его душа начинает сжиматься, дребезжать и будто тянется к нему.
Это точно не могло быть романтической привязанностью. Наследный принц твердо встал на путь отречения от мирской суеты, и решимость его была столь непоколебима, что ни одна девушка, сколь бы невыразимо прелестной она ни была, не могла заинтересовать его. Но Мэй Няньцин не был девушкой, и это делало реакцию принца еще более странной. Поэтому обычно он просто старался не думать об этом, заперев рвущиеся наружу переживания за сотней даосских печатей и навесив сверху десяток замков.
Наследный принц в ответ на неоднозначную фразу чуть приподнял бровь и произнес, старательно пряча такую ненужную сейчас надежду за спокойным тоном:
— Потому что это позволяет тебе прятаться здесь?
В чужом взгляде будто на мгновение мелькает разочарованность, но стоит принцу коснуться самого ее края, как она испаряется, исчезает, словно ее и не было, а Мэй Няньцин, мягко ступая по ворсистому ковру, подходит к окну уже с выражением крайнего спокойствия на лице. Он некоторое время молчаливо изучает звезды, большие и чистые в темной синеве небосвода, и Наследный принц делает несколько шагов, оказываясь подле. Пока друг едва заметно хмурит брови и вглядывается в сияющие небесные тела, он думает о том, как невыразимо чудесно было бы, если бы каждое из них сияло только для них двоих и ни для кого больше.
Не было бы людей, развязывающих жестокие войны и топящих себе подобных в реках крови и костей ради достижения целей, где одна эгоистичнее другой; не было бы богов, со скучающим видом взирающих из своих золотых дворцов на бесполезных кукол, словно это не более, чем очередное представление на Праздник середины осени в их честь; не было бы и демонов, то и дело стремящихся погрузить мир во тьму, словно сами люди недостаточно хорошо с этим справляются.
Не было бы ничего из этого. Лишь они вдвоем, стоящие рядом, близко-близко — как сейчас — в приятной тишине или в плавных мелодиях бесконечно интересных разговоров, в грусти и радости, болезни и здравии. Только они вдвоем, переплетенные одной жизнью до того дня, пока весь этот мир не обернется пылью, и они вместе не рассеются вслед за ним, неся в сердцах воспоминания и радостное тепло.
Губы принца трогает едва заметная улыбка, но держится она недолго — безвольно соскальзывает, стоит ему услышать как Мэй Няньцин тихо произносит:
— Завтра нас ждет тяжелый день, Ваше Высочество, очень тяжелый день.
И звезды, приветливо сверкающие им на небосводе, услышав лишь единственный звук чужого голоса, вмиг накрениваются, тяжелеют, словно свинцовые, и срываются вниз, на землю, простирающуюся далеко под ними. Они падают, будто лишенные сил, неся за собой раскрывающийся огненный хвост — такой же, какой Наследный принц видел в своих самых отвратительных кошмарах, и он невольно содрогается от вспыхнувшего перед глазами воспоминания.
Государство тонет в потоках лавы, а люди, крича от невыносимой боли, в муках и страданиях гибнут или от жара, плавящего кожу и внутренности, или от пепла, забивающегося в рот и нос, лишая воздуха и последней надежды на спасение. Не остается ничего — только горы свежих трупов, в руках каждого из которых покоится одинаковый медальон, изображающий звезду Огня в созвездии Сердца. Знаменующий день, в который родилось их единственное божество, которому они, к собственному сожалению, решили доверить свои бесценные жизни.
Наследный принц зажмуривает глаза и проводит подрагивающей ладонью по лицу, стараясь прогнать неприятное видение, просочившееся чернотой в его только засиявшую небесным сиянием жизнь. Он замечает, что растер свою кожу до краснеющих пятен только тогда, когда Мэй Няньцин касается рукава его белых одеяний.
— Не надо, Ваше Высочество, — шепчет он, аккуратно убирая чужие пальцы. — Вам не нужно вредить себе, по крайней мере пока я рядом. Поднимите же голову. У нас есть план. Мы готовы придерживаться его, чего бы нам это ни стоило.
И Наследный принц кивает, стараясь не выглядеть слишком неподобающе для того, кто должен вести за собой остальных. Усталость от бессонных ночей, наполненных живыми мертвецами и вулканическим пеплом, трогает его веки и наливает их неподъемной тяжестью. Но в действительности невозможность спокойно уснуть была не самой страшной вещью.
Куда больше его тяготил придуманный ими план по спасению рушащегося на глазах королевства Уюн. Смысл плана заключался в том, чтобы с помощью огромного моста поднять хотя бы часть людей в Небесные чертоги, тем самым спасая жизни и давая возможность начать все заново. Ради достижения этой цели ему приходилось вставать рано утром, едва отступит чернота ночи, и, не жалея ни крупицы, вливать свои духовные силы в сияющий белизной мост до самого вечера. Естественно, он не был один — его верные соратники помогали ему чем могли, но их сил хватало разве что на то, чтобы Наследный принц не упал на том же самом мосту уже спустя несколько часов от мучительного, будто предсмертного изнеможения.
Каждый день он чувствовал, как гудит его голова и как каждая, даже самая легкая мысль оборачивается внутри невыносимым звоном, бьющим по стенкам и рвущим тонкие сосуды в его налившемся тяжестью теле. Мышцы болели так, будто самостоятельно несли на себе каждый кирпичик моста, и он спустя часы сидения в одной позе без возможности размяться или хотя бы шевельнуться, едва поднимался на ослабшие ноги.
Он был Богом Войны, но он не был всесильным даже в дни своего наибольшего расцвета, когда духовные силы вливались в него ежеминутно благодаря десяткам тысяч искренних молитв. Сейчас же, лишившись части последователей и тратя последнюю духовную энергию, он как никогда прежде был похож на обычного человека. Тронь — и он порвется, словно бумажная кукла, подхваченная чужими грубыми руками.
Но он не привык сдаваться. Ни тогда, когда тренировался из последних сил в монастыре рядом с хмурящимся наставником, ни теперь, когда ходил высоко над его головой, желая вытащить живыми всех, до кого можно дотянуться.
Наследный принц сложил руки, руша установленную печать, и наконец стер стекающую с подбородка кровь белоснежным рукавом. Пусть тело его страдало, все же он не мог отказаться от единственной возможности спасти свой народ.
Однако был и тот, кто не только не разделял его благих намерений, но и беспрестанно напоминал ему о неизбежном провале, от которого не укрыться и которого не миновать. Владыка, заведя руки за спину, остановился рядом с ним, сидящим на поддернутой облаками мостовой в собственной крови.
— Оставь, — произнес он и протянул принцу ладонь. — Это все равно не приведет ни к чему, кроме разрушений.
Наследный принц же едва взглянул на Владыку — отчасти оттого, что из-за застилающей глаза пелены плохо разбирал, куда ему смотреть — и самостоятельно поднялся на ноги. Прикладывая все возможные усилия к тому, чтобы не дрожать от изнурения слишком явно, он ответил:
— Я не узнаю, пока не попытаюсь. Даже несколько спасенных жизней — это лучше, чем ни одной.
И только он развернулся, чтобы уйти, как Владыка спокойно заметил:
— Когда у тебя не получится, Уюн, мне придется свергнуть не только тебя, но и твоих юных помощников. Если они умрут где-то в руинах вашего разрушенного вулканом государства, это будет исключительно на твоей совести. Помни об этом.
Наследный принц замер, но спустя несколько мгновений лишь почтительно кивнул и, не говоря ни слова, направился прочь от моста в свой дворец, где его уже ждали. В своей комнате он избавился от дорогих тканей, где густые капли крови до жути привычно растекались на цветах и журавлях, искажая их красоту и въедаясь тяжелым металическим запахом. Умывшись и скрыв свои раны, он переоделся в чистый комплект, оставленный ему на кровати.
Лишь приведя себя в порядок и убедившись, что нигде не осталось последствий тяжелого труда, Наследный принц отправлялся в комнату, где имели обыкновение сидеть его помощники. Он каждый раз заходил к ним с улыбкой, ожидая, что за ней никто не заметит его истинного состояния, но все юноши как один, стоило им взглянуть на него, напрягались, и на лицах их мелькал ужас. И каждый раз Наследный принц желал лишь одного — чтобы они сделали вид, что ничего не происходит. Мэй Няньцин, словно прочитав его мысли, начинал шутить и смеяться, и все остальные, пусть неловко и скомкано, но подхватывали его настрой. Только тогда принц мог относительно расслабиться.
Однако это было не более чем игрой на публику, потому как, стоило им остаться вдвоем, Мэй Няньцин принимался искать всевозможные тряпки, ходить туда-сюда в странном волнении, выливая окровавленную воду и набирая чистую, вымачивать ткань и, присев совсем рядом с принцем, обеспокоено вглядываться в его лицо. И каждый раз происходило одно и то же — юноша касался его подбородка и, мягко удерживая на месте, водил влажной тканью по его щекам, лбу, векам, стирая запекшуюся кровь, которую Наследный принц, будучи не в силах убрать полностью, скрывал от остальных магической иллюзией.
— Не переживайте, Ваше Высочество, — говорил Мэй Няньцин, опуская окровавленную ткань в тару с водой. — Я единственный, кто видит Вас настоящего со всеми Вашими ранами и кровью. Я не считаю это чем-то ужасным, только не хочу, чтобы Вам было больно.
И Наследный принц, слабо кивнув, позволял себе наконец безвольно обмякнуть на подушках, пока руку его тепло сжимал в своей ладони единственный по-настоящему важный для него человек.
И этот человек сейчас стоял перед ним, оставляя без внимания градом падающие с неба звезды. Мэй Няньцин любил звездопады и всегда безошибочно предсказывал их появление, чтобы они могли вместе, сидя на траве, вглядываться в них, находящихся в самом разгаре своей разрушительной силы. Однако сейчас излюбленные светила его почему-то совсем не интересовали. Вместо них он предельно внимательно смотрел прямо на принца.
— Я знаю, что Вы долго готовились к этому дню. Знаю, каких усилий Вам это стоило. И знаю, что Вы ни за что не откажетесь от этой идеи, — произносит он, не отпуская ни на миг рукав чужих одеяний. Наследный принц лишь кивает, не перебивая, чувствуя и зная, что его друг не скажет ничего плохого. Интуиция не подводит его, потому как Мэй Няньцин продолжает: — И я не прошу Вас отказываться. Мы все будем с Вами до конца. Верьте мне.
Наследный принц смотрит сначала на пальцы, сжимающие его одеяния, потом на лицо, излучающее уверенность в собственных словах, и только после этого вновь позволяет себе улыбнуться. Ведь Мэй Няньцину, сильному, стойкому, невероятно умному и надежному, невозможно не поверить.
Поэтому Наследный принц кивает и искренне говорит, глядя в отливающие синевой глаза:
— Я верю тебе.
Смотрит на то, как опускаются вниз чужие плечи, расслабляясь, как смягчается взгляд, убирая острую непоколебимость, как разжимаются пальцы, отпуская чуть смятые одежды, и как юноша выдыхает, приложив ладонь к своей груди, поверх светящейся красным ленты, повязанной вокруг его шеи. Вещица выглядит чуть ослабленной, не прилегает к черному воротнику полностью, и принцу хочется протянуть руки и аккуратно завязать новый, более прочный узелок, но он силой воли удерживает себя на месте. Лишь вслушивается внимательнее в чужой приятный смех.
— Что ж, — говорит Мэй Няньцин с улыбкой. — Тогда могу ли я предложить Вашему Высочеству все же понаблюдать немного за звездами? Они сегодня особенно прекрасны.
«Они действительно прекрасны», — думает Наследный принц. Но их красота слишком далека, недосягаема даже для богов. А Мэй Няньцин заслуживает большего. Он заслуживает видеть эти звезды перед собой, в собственных аккуратных руках, переливающиеся, доступные, близкие. Он заслуживает, чтобы эти звезды вплетали ему в волосы, украшали ими драгоценные одежды — намного более дорогие чем те, что укрывали его сейчас. Он заслуживает получить все, о чем мечтает, о чем думает, и стать самым счастливым человеком.
Наследному принцу очень хочется подарить ему счастье, но разве он может? Ему ведь даже не удалось уберечь их от низвержения, потому как не имеет значения, получится у них спасти хотя бы горстку людей, или их план обернется крахом, конец один — их скинут с самых небес на выжженную лавой и присыпанную пеплом землю. Он не был уверен в том, что хотя бы один из бравой четверки его друзей действительно готов к такому наказанию.
И это все его вина.
Принц сжимает пальцы, борясь с поднявшейся из самых глубин души паникой, острыми иглами проходящейся по каждой клеточке его напряженного тела. Он готовится вновь потонуть в стальном море, как вдруг его руки касается другая — чужая, теплая и мягкая. Мэй Няньцин не смотрит на него, когда медленно отделяет два пальца — мизинец и безымянный — от других и предельно аккуратно сжимает их.
Он не смотрит на него, давая принцу бесценную возможность явить толику своей слабости и через эту слабость, изогнувшую уголки его губ и складкой ложащуюся между бровей, самостоятельно справиться с нахлынувшими темными, склизкими, словно желчь, неприятными эмоциями. Мэй Няньцин не заставляет его оголить душу и показать свою уязвимость, свои истинные страхи, но все равно находится рядом с ним и оберегает так, как способен лишь он один — ненавязчиво, но надежно. И Наследный принц действительно благодарен ему за это.
Через несколько долгих мгновений вина наконец отступает, разжимая свои окровавленные когти, и он выдыхает, касается подушечками пальцев чужой руки. Они проходятся по коже одним легким движением, и юноша привычно отпускает его, поняв, что помощь больше не требуется.
Однако он не делает шаг в сторону – наоборот, подходит ближе и, соприкоснувшись с принцем плечом, произносит:
— Знаете, Ваше Высочество, до Вашего вознесения я был уверен, что звезды способны издавать звуки. Посмотрите, — он поднимает руку и указывает вдаль, на переливающиеся холодным светом небесные тела. — Они сверкают, но отчего-то делают это безмолвно. Разве не было бы немного прекраснее, если бы они потрескивали, как маленькие костерки, или искрились, словно фейерверки? Им ведь есть, о чем поведать. Я бы с радостью их послушал. А Вы?
Он спрашивает это, повернувшись к принцу, и тот, глядя в подернутые смешинкой глаза, лишь кивает. Кивает и думает о том, что Мэй Няньцин куда больше похож на крошечную звезду, шелестящую сотней карт, весело смеющуюся, резвящуюся рядом с другими словно маленький ребенок, но в то же время оборачивающуюся мягкими разговорами и едва слышным сопением во время сна неподалеку.
Мэй Няньцин был звездой. Его звездой. И эту звезду, единственно правильную и нужную, он не готов был потерять.
Они еще некоторое время переговариваются об отвлеченных вещах, ровно до тех пор, пока юноша вдруг не вздрагивает всем телом и не переводит взгляд в сторону – туда, где за пределами комнаты, окутавшей их безопасностью, раздается колокольный звон и слышится шелест сотен потревоженных птиц, расправивших на лету свои длинные крылья.
Пора.
Брови Наследного принца хмурятся на мгновение, грозясь показать вспыхнувшую в нем встревоженность, но он вовремя берет себя в руки и, качнув головой, делает шаг вперед. Однако прежде, чем он успевает выйти из спальни, на его рукаве неожиданно вновь сжимаются чужие пальцы. Он оборачивается и вопросительно взглядывает на того, кто его остановил.
Его держат куда сильнее, чем в прошлые разы, а на губах Мэй Няньцина появляется неловкая улыбка, непохожая на обычную, спокойную или счастливую. Когда он начинает говорить, голос его ощутимо дрожит, выдавая неподдельное беспокойство.
— Ваше Высочество, — произносит он, комкая белую ткань, так гармонирующую с его собственными черными одеяниями. — Подождите, пожалуйста. Мне нужно кое-что отдать Вам.
С этими словами он поднимает одну руку к волосам, забранным красной лентой, и, подцепив край, одним движением снимает ее. Густые пряди, отливающие насыщенным синим в слабеющем свете луны, проходятся по его бледным щекам словно птичьи перья, смешиваясь с другими, распущенными, но Мэй Няньцин не обращает на них никакого внимания. Вместо этого он убирает чужой белый рукав, оголяя кожу с многочисленными родинками, рассыпанными по ней, словно драгоценные камни по сокровищнице императорского дворца, и, обернув вокруг шелковую ленту, быстро завязывает тугой узелок.
Наследный принц замирает, не зная, куда ему смотреть — на ленту ли, опоясывающую запястье и будто бы касающуюся самого его сердца, пустившегося вскачь, или на Мэй Няньцина, положившего пальцы поверх ткани и глядящего так надежно и верно.
— Все будет хорошо, Ваше Высочество, — произносит он и, улыбнувшись чуть сильнее, опускает руку. — Верьте мне. Так же, как верили до этого.
«Так же, как верил до этого?», — думает принц. Всей душой? Этого определенно мало. Для чужой искренности, чудом помещающейся в слишком маленьком для нее теле, этого безбожно мало. В таком случае он будет верить всем своим естеством, и ничто не заставит его отступить.
А после Наследный принц все же позволяет себе невозможную вольность — стараясь не смотреть Мэй Няньцину в глаза, дышать ровно и правильно, словно в сердце у него нет ни капли волнения, протягивает к шее пальцы и завязывает ослабленную доселе ленту в крепкий узел — такой же, какой покоится у него на руке, скрытый широким рукавом от ненужных взглядов.
Почему-то это простое действие кажется ему невероятно значимым, сакральным, словно Лотосовая сутра, однако он не дает себе времени на раздумья — отворачивается, делает шаг вперед, к дверям, скрывающим едва забрезживший рассвет, и уверяет себя в том, что у них обязательно все будет хорошо.
А за его спиной догорает ночь и незаметно складывает перед собой руки в быстрой искренней молитве его самая яркая и искрящаяся звезда.
----------- ✶ -----------
Он стоит на коленях, упираясь в мраморный пол. Голова его низко опущена, подрагивающие руки сжаты в кулаки до боли, которая хоть и должна, но все же не может отрезвить. Перед ним на золотом троне, окруженный многочисленными богами и слугами, сидит Владыка. — Разве я не предупреждал тебя, Уюн? Посмотри, до чего довело твое упрямство, — произносит он голосом спокойным и будто бы безразличным к сложившейся ситуации, но Наследный принц явственно чувствует в нем притаившееся удовольствие. «Посмотри, я же говорил, что все так и будет. Это твоя вина. Ты в этом виноват, и никто больше» — повисают в сгустившемся воздухе непроизнесенные вслух, но подразумевающиеся слова, и принц, не смея перечить, только опускается еще ниже и с силой врезается ногтями в побледневшую кожу ладони. На его руках, доселе чистых и аккуратных, пятнами лежит темная грязь, а в черных волосах, скрепленных еле держащейся драгоценной заколкой, виднеется пепел, укрывающий голову подобно тонкому савану. Пусть чужой голос казался ему неприятным, язвительным, острым, словно сталь на концах боевого веера, все же он, откинув в сторону гордость, хватался за него ослабшими пальцами, вслушивался старательно, будто стоит ему пропустить единственный звук, и он сорвется с огромной высоты и потонет в слишком глубоких для него водах. Однако, несмотря на все усилия, перед глазами все же то и дело вспыхивают особенно яркие картины, и Наследный принц, спасаясь за беспорядочно спадающими прядями, скрывшими лицо, морщится. В голове звучат крики десятков тысяч голосов, раздается пронзительный детский плач и срывающиеся на бег шаги. Под закрытыми веками растекаются все оттенки красного: от светлого, раскаленного, текущего опасными реками далеко внизу, до тёмного, неожиданно ужасающего, неровными линиями размазанного поверх белизны моста. Там, где однажды расцветало спокойствие, разгорелись огни всепоглощающей паники. Их план действительно обернулся катастрофой. Люди увидели крошечный шанс на спасение и, отбросив всю свою человечность, ринулись к нему. Они кричали, топтали друг друга, давили до такой степени, что от случайно упавших оставались лишь кровавые пятна с раскиданными по камням внутренними органами. И как бы четверо друзей ни старались успокоить взволновавшихся, у них ничего не получалось. Их слова тонули в бесконечном крике, поэтому оставалось лишь держаться друг за друга и прикладывать все силы к тому, чтобы оставаться на ногах. Но это было не самым страшным. Настоящий ужас начался тогда, когда мост наконец оторвался от земли. Наследный принц днями напролет вливал свои духовные силы в огромную конструкцию, разрушая свое тело и приводя в беспорядок разум. Однако даже таких жертв оказалось недостаточно, потому как мост, едва поднявшись в воздух, неожиданно накренился прямо над извергающимся вулканом. И принц своими глазами увидел, как люди, не имея под собой опоры, падают и бесконечным градом скатываются с окровавленных камней если не в само жерло, выплевывающее пламя, то в реки лавы, прожигающие землю. Он видел, как они сгорают дотла с истошными криками, как плавится их плоть и кости, и как выжившие, держась за редкие выступы, раздирают себе кожу до самого мяса в бессмысленных попытках спастись. Задыхаясь от дыма и невыносимого смрада, поднимающегося к небесам, он изо всех сил вглядывался в каждое лицо, ища того, кто должен был остаться на мосту, того, кто непременно должен был выжить. И спустя несколько мгновений с вплетенным в них подступающим безумием он находит его. Мэй Няньцин, весь в грязи и крови приподнимается на локте, одной рукой прижимая к себе что-то дрожащее и определенно живое. Рядом с ним оказываются и остальные друзья, но они не успевают подняться на ноги — мост в очередной раз ощутимо вздрагивает и всем своим грузным телом накренивается вперед. Времени на раздумья не остается. Его Высочество выбрасывает руку и, сжав пальцы на чужом запястье, изо всех сил дергает Мэй Няньцина на себя. Со стороны кажется, что он был уверен в том, что остальные юноши непременно схватятся друг за друга и одной неразрывной цепочкой воспарят к Небесам, все дальше и дальше от разрушающейся конструкции, но в действительности в тот момент, полный жара, криков, страданий и страха он не думал ни о ком, кроме своего лучшего друга. Ему будет стыдно и противно от самого себя, но это случится потом, а сейчас перед ним недвижимым ребром стоит лишь одна цель — вытащить из лап смерти самое дорогое. Наследный принц решил спасти всех, до кого можно дотянуться, но дотянулся он лишь до тех, кого бы и вовсе не нужно было спасать, не кинь он их прямиком в жерло разгорающегося вулкана. Он не спас ни одной женщины, ни одного старика, ни одного здорового, сильного мужчины — он не спас ровным счетом никого. Но спас Мэй Няньцин. Стоило принцу ухватиться за его руку и приподнять над мостом, как юноша, взволнованный до крайности, тут же показал ему перепачканный сверток. В нем, плача и неистово дрожа, лежал ребенок, совсем кроха, с маленьким талисманом на груди. От одного взгляда на него Наследному принцу стало немного легче — они все-таки спасли кого-то. Пусть это беззащитный младенец, все же он был выходцем из их королевства, из их народа. Он был их частью, хоть и той, которая пока не могла существовать самостоятельно. Однако их радости не суждено было продлиться долго. Потому как, едва коснувшись небесных облаков, ребенок умер. А если точнее, вспыхнул и обернулся пеплом прямо в чужих аккуратно прижимающих его к себе руках. И глядя на рассыпавшуюся по ткани комковатую серость, он почувствовал, как в душе поднимается и распирает все его кости невыносимое желание лишить себя жизни здесь и сейчас. Издревле существовала одна простая истина, которая гласила, что люди, не обладающие потенциалом к вознесению не смогут подняться на Небеса. А если им каким-то образом это удается, они вмиг умирают, не выдержав божественного сияния. И об этом правиле они совсем не подумали. Значит, их план с самого начала был обречен на провал. Если раньше его королевство хоть и задыхалось в огнях войны, но все же тянулось к жизни, то теперь, когда он прикоснулся к нему в попытке помочь, оно тут же пало под этим неловким касанием и рассыпалось кучей трупов ни в чем не повинных людей. Он собственными руками задушил то, что было ему так дорого. И теперь, стоя на коленях перед Владыкой, спокойным внешне и донельзя довольным внутренне, Наследный принц испытывал столько гнева и страха, сколько не испытывал никогда. Столько, что, казалось, еще немного, и он сойдет с ума. За спиной его тянется длинный кровавый след и медленно, словно сытая змея, оборачивается вокруг запястий еще четверых людей. Таких же невиновных, но причастных к этому Аду на земле из-за него. Он стоит в отдалении, позорно преклонившись, телом здесь, в просторном главном зале Первого Бога Войны, но душой далеко-далеко, где-то вне, где-то, где его окружают звезды и под пылью воспоминаний отдаленно слышится приятный смех. Он чувствует злость, клокочущую в его сжимающемся сердце. Злость на то, что боги, такие всесильные, такие справедливые и мудрые, лишь насмехались над ним, ждали, пока он оступится и упадет в самую мерзкую грязь, и это станет божественным назиданием. Но сколь бы ни был силен его гнев, все же боялся он намного сильнее. Ему было страшно, но не за себя — за своих друзей, которые верили в него до самого последнего момента и которым, чудом оставшимся в живых, теперь придется понести суровое наказание. Но даже если они пройдут через это вместе, сейчас, именно сейчас он чувствовал себя до странности одиноко и потерянно. Наследный принц с силой сжимает зубы и прикрывает глаза, стараясь вернуть прежнее спокойствие на место разгоревшихся эмоций, как вдруг по залу прокатывается четкий звук шагов. Мягкая поступь отражается от мрамора, колонн, величественной статуи, держащей наготове меч, и перекрывает собой бесконечные наставления Владыки. Наследный принц не успевает даже повернуться, а Мэй Няньцин уже одним движением опускается на колени подле него. Он дрожит от беспредельного волнения, сковавшего его тело, и, опустив голову, упирается окровавленным лбом в пол. От него пахнет гарью, а с одежд, подпаленных языками пламени, мелко-мелко сыпется что-то серое, и принц, глядя на еле заметные хлопья, надеется, что это всего лишь пепел. Пепел, а не прах спасенного им младенца. Владыка при виде неожиданного нарушения вековых традиций лишь хмыкает и произносит: — Тебе хочется понести столь же суровое наказание? Похвально. Посмотрим, насколько долго каждый из вас останется на стороне Его Высочества. От его слов к горлу Наследного принца подкатывает тошнота, и гнев снова огненным цветком расцветает в его душе. Но не успевает это чувство разойтись по разгоряченному телу, как Мэй Няньцин еле слышно произносит: — Ваше Высочество, я никогда Вас не покину. Верьте мне. Наследный принц медленно поворачивается к нему и цепляется затуманенным взором за красную ленту, висящую на высоком воротнике — такую же, что ранее была заботливо завязана на его запястье и сейчас скрыта от чужих глаз испачканными в грязи, но все еще белыми одеждами. В голове его вспыхивает произнесенное с улыбкой «Все будет хорошо, Ваше Высочество», и тошнота, сковавшая его горло, оборачивается давящими слезами. Потому что ничего хорошего так и не произошло. Ему хочется сказать: «Я не верю», но глядя на Мэй Няньцина, сжавшегося на полу в нижнем поклоне, дрожащего и абсолютно не заслужившего того, через что ему пришлось пройти в одночасье, он насилу подавляет незнакомые ему доселе обиду и сомнение и через силу шепчет в ответ удивительно уверенное: — Я верю тебе.----------- ✶ -----------
Негативные эмоции вспыхнули единожды и рассеялись тлеющей золой по ветру, а Мэй Няньцин действительно не ушел, оправдав каждую кроху его веры. Он оставался с ним, несмотря ни на что, всегда рядом. И тогда, когда их с особой жестокостью сбросили вниз на выжженную дотла землю, лишив последних духовных сил и оставив проклятый черный обруч на телах. И тогда, когда заставили скитаться в поисках пропитания и мало-мальски пригодного ночлега, куда не забредут холодные, пробирающие до костей ветра смешанные с удушающим пеплом. И даже тогда, когда люди из окрестностей, завидев их, принимались кидаться палками и острыми камнями, крича о том, что лучше бы Наследный принц Уюна и вовсе никогда не появлялся на этот свет. Мэй Няньцин тогда защищал его, прикрывая собой и опустив его одеревеневшую голову так, чтобы ни один булыжник и ни одно грубое слово не долетело до Наследного принца. Верный друг оберегал его тело не только от нападок, но и от малейшего проявления болезни. Он часто уходил куда-то и возвращался с травами и корешками, донельзя уставший, но все еще широко улыбающийся ожидающим его друзьям. И сидя в узкой пещере на земляном полу с копошащимися поблизости мелкими жуками, юноша с одинаковым усердием обрабатывал как еле заметные краснеющие ранки, так и широкие ссадины, появившиеся на теле принца после чужой грубости. — Вы не сделали ничего плохого, Ваше Высочество. Вы не виноваты в том, что люди бывают малодушны, — прошептал он однажды, смотря на чистое небо и аккуратно прикоснувшись к чужим замаранным пальцам. И принц лишь слабо кивнул, удерживая свое дрогнувшее сердце и не смея сжать чужую ладонь в ответ. Сначала ему действительно казалось, что все не так плохо — они пусть и с трудом, но находили еду и приют, иногда даже пробирались в более оживленные места, прикрыв лица наспех сделанными масками и накинув на голову капюшон. Оказавшись в чудом уцелевшем храме Первого Бога Войны, они садились перед воинственной статуей одной сплошной линией и возносили молитвы, прося спасения для оставшихся людей. И Наследный принц, какое бы презрение он теперь ни испытывал к Владыке, молился особенно упорно, складывая дрожащие пальцы и прижимая их к губам. Его собственные храмы оказались сожжены если не потоками кипящей лавы, то бывшими последователями, переждавшими извержение на территории другого государства и вернувшимися сюда с единственной целью — уничтожить то, что когда-то раскрывало их душу и возносило веру к Небесам. Они гневались, и Наследный принц, понимая причину их гнева, смирился с ней. С чем он не смог смириться, так это с собственными чувствами. Дни шли, и глядя на изнуренные лица друзей, тщетно пытающихся скрыть свои переживания за натянутыми улыбками, его сердце болезненно сжималось, и в голове звучало лишь вонзающееся ножами «Это твоя вина». Они оказались в таком положении исключительно из-за его упрямства, и самое ужасное крылось в том, что он не мог сделать с этим ровным счетом ничего. Но одна ситуация перевернула все с ног на голову, заставив его еще сильнее усомниться в том, во что до этого он так свято верил. Однажды в особенно суровый день Мэй Няньцин неожиданно заболел. Ночью он то и дело заходился в надрывном кашле и сжимался, подтягивая к себе дрожащие ноги и хмурясь во сне. Сначала принц, заметив неладное, лишь укрыл его своим плащом, но видя, что это не возымело ровно никакого эффекта, спустя минуту тяжелых раздумий придвинулся к нему сам и аккуратно, стараясь не потревожить, прижал его к себе так, чтобы чужое лицо оказалось напротив абсолютно не готового к подобному сердца. «Накрытому с головой двумя плащами, ему должно быть тепло», — рассудил Наследный принц, изо всех сил игнорируя звучащий в ушах набат. — А если не получится, то я хотя бы буду рядом и замечу, если станет хуже». С этими мыслями он прикрыл глаза, но не ради того, чтобы уснуть. Так он отчетливее слышал неровное дыхание и отчаянно молился, чтобы жар, волнами накатывающий на чужое тело, не захлестнул его целиком. Для больного человека ночь — самое опасное время. И самое ужасное для того, кто хочет помочь, потому как при слабом свете луны не собрать лечебные травы и не наведаться в лавку врачевателя — остается только ждать, когда первые лучи солнца коснутся земли, и верить, что эти часы, проведенные в муках, не обернутся катастрофой. Когда на облака едва капнул рассвет, он все же позволил себе отойти от Мэй Няньцина, тем более, что он больше не напоминал раскаленный уголь, выпавший из печи. Наследный принц немного опустил плащи, являя чужое лицо, и, посмотрев на него совсем чуть-чуть ради единственной возможности убедиться, что все не так плохо, после спешно надел маску и тихо вышел из пещеры. Он собирался купить немного кореньев на те деньги, что его друзьям удалось заработать гаданиями, а ему самому — представлениями с мечом, однако узнал что-то, отчего его сердце забилось в отчаянной панике. Он старался смириться с неизбежным, но оказалось, что извержение вулкана, не прекратившееся даже после практически полного уничтожения государства, все же можно остановить. И с этими тревожными мыслями он, сжимая в руках тканевый мешочек, поспешил обратно к друзьям. А увидев Мэй Няньцина, сидящего на невесть откуда взявшемся булыжнике и попивающего отвар, неловко замер на пороге. Ну конечно. Они ведь обучались у одного мастера в монастыре при императорском дворце и знали, как вылечить практически любую хворь. В отличие от наследника престола, все четверо изучали не только боевые искусства, но и травничество с гаданиями, и умели создавать поразительно похожие на людей пустые сосуды, наделяя их умением двигаться и даже говорить. Познания Наследного принца в сравнении были безобразно скудны. До низвержения он умел лишь красиво писать и еще красивее размахивать мечом, но был совершенно неприспособлен к жизни вне богато украшенного дворца, наполненного слугами, готовыми исполнить любое его желание еще до того, как оно возникнет. Хотя он чаще старался делать все сам, все же он не задумывался о том, откуда берется дорогая посуда, баночки с лекарствами, и кто, если не слуги, будут помогать ему одеваться и приводить волосы в порядок. Теперь же, оказавшись в самой что ни на есть настоящей грязи, Наследному принцу, уже переставшему быть таковым, приходилось все делать самостоятельно, и даже когда ему предлагали помощь, он наотрез отказывался ее принять, каждый раз давя в душе стыд. Ему, доселе постоянно спокойному и счастливому, в одночасье пришлось испытать череду поистине позорных неудач и шедших с ними рука об руку сильных эмоций, чья природа далека от чистоты. И хотя принцу казалось, что это никоим образом не отразилось на его разуме, все же по прошествии совсем короткого промежутка времени он, теперь постоянно встревоженный и напряженный, стал все чаще ловить себя на мысли, что другие люди будто рассеиваются, перестают существовать, и он остается совсем один, предоставленный лишь себе. Наследный принц гнал от себя эти ужасающие утверждения, но не мог ничего поделать с тем, что они, появившись однажды, не только прочно засели в голове, но и принялись изменять его привычки. Вот и сейчас он, абсолютно забыв о существовании еще троих людей, отправился за лекарством. Потому что если не он, то кто поможет его другу? Кто, если их всего двое? Но правда заключалась в том, что их, разумеется, было пятеро, и принц, стоя на входе в пещеру, при виде друзей скомканно улыбнулся и незаметно спрятал за пояс ненужное теперь лекарство. Мэй Няньцину стало легче, и это главное. С каждым новым днем он улыбался все шире, а с лица постепенно сошла бледность, заменяясь здоровым румянцем. Но принцу, наоборот, будто становилось хуже. По ночам, приютившись в углу, отвернувшись ото всех, он мучительно обдумывал новый план, который мог бы спасти королевство от абсолютной гибели. «Еще не все потеряно, — думал он. — Нужно лишь принести небольшую жертву, убить горстку преступников, которые и так очерняют этот мир, и все снова станет хорошо. Как он и обещал». И на мгновение взглянув на удивительно умиротворенное лицо спящего Мэй Няньцина, в голове ярко-ярко вспыхивала единственная мысль — он сделает все, чтобы его близкий друг, прошедший через слишком многое, вновь обрел возможность зажить прежней, всецело счастливой жизнью. Но кто знал, что и этот план обернется пеплом, превратившись в очередную оплошность в ворохе бесконечных неудач. Наследный принц, после мучительных раздумий озвучив его, только вдребезги разругался со своими друзьями, слишком правильными и оттого слишком глупыми. Подле него остался лишь Мэй Няньцин, но вместо хотя бы крошечного облегчения он вдруг в одночасье ощутил всепоглощающий страх, и этот страх день ото дня стал крепнуть в нем, разрастаться подобно ядовитому плющу. Принц ловил себя на том, что все чаще и чаще задает один и тот же вопрос: — Ты тоже уйдешь? — спрашивал он, и юноша отчего-то вздрагивал и говорил ему все то же: «Я не уйду, Ваше Высочество. Я не брошу Вас». Наследный принц должен был ему верить, но с каждым днем эта вера вместо того, чтобы укрепиться в нем, напротив, гасла подобно умирающему светлячку. Так же постепенно и неминуемо, как гас сам Мэй Няньцин. Он становился грустнее, задумчивее и иногда пропадал, но по истечении нескольких часов обязательно возвращался, еще более грустный и еще более задумчивый. Принц знал, кого он пытается найти, оттого язык его, будто распухнув от ядовитого жала, становился недвижимым, неподъемным, и он лишь складывал руки на коленях и, надев маску непонимания, задавал разные вопросы, изо всех сил стараясь отвлечь Мэй Няньцина от ненужных размышлений. «Нужно делать все, чтобы он не догадался», — думал Наследный принц. Но сам же по ночам тонул во вздымающихся волнах, приносящих с собой темные кошмары, неизменно возвращающие его в одну и ту же сцену — сцену, где он стоит у вулкана, радостно вспыхивающего в предвкушении. Сцена жертвоприношения. И он, готовящийся скинуть в жерло всех преступников, каких найдет неподалеку от руин своего дорогого дома. Их было много, но не было достаточно. Не хватало буквально нескольких человек, и о, счастье — в самый нужный момент прямо перед его глазами возникла такая знакомая троица. С неизвестно откуда взявшимся оружием и тяжелым взглядом наперевес. Они говорили что-то про то, что ему необходимо остановиться и взглянуть на себя, но зачем ему останавливаться, если он и так крепко стоит на земле, и во что ему посмотреть, чтобы увидеть свое отражение? Разве что холодная сталь некогда божественного клинка могла обернуться зеркалом, но, к сожалению, у него были на нее совсем другие планы. Что ж, если они не хотят думать своей головой, если не хотят понимать и стоять рядом, то тогда они и вовсе ему не нужны. Он никогда не считал их самыми близкими друзьями, а Мэй Няньцин сможет прожить и без них. Он забудет, стоит им оказаться вне поля его зрения, так же, как время от времени забывал о них сам принц. Теперь он обычный человек, а значит чувствует то же, что чувствуют все люди, верно? Когда бывшие соратники направляют на него оружие, он лишь смеется, и смех этот даже ему кажется необычайно странным, с вплетенными надрывными нотками и пробивающимся алым гневом — тем чувством, которое он испытывал все чаще. Его друзья были сильны, но он был куда сильнее, особенно теперь, когда его сердце захлестывала ярость. Он всегда испытывал исключительно положительные эмоции ко всему, что живет в этом мире, однако сейчас, в этот самый миг, он ненавидел их всех: и небожителей, насмехавшихся над ним, и людей, кидавшихся в него камнями, и даже тех, кто однажды разделил с ним нелегкий путь. Уворачиваясь от умелых, но предсказуемых выпадов и выбивая из рук копья и мечи, он удивительно скрупулезно перечислял в своем уме тех, кого мог вспомнить, но едва его горящие мысли скользнули языками пламени по знакомому улыбающемуся лицу, как он вмиг замер. Замер и только сейчас осознал, что творит. Перед ним в волнующемся жаром воздухе висел человек, и на его горле сжимались его, принца, пальцы. Юноша был последней подходящей жертвой, остальные уже погибли в кипящем жерле вулкана, крича и снимая с себя кожу от невыносимой боли. Принц хотел без раздумий отправить в котел и его, как вдруг до ушей донесся хрипящий, хлюпающий голос: — Он должен как можно скорее бежать от тебя. Иначе рано или поздно закончит так же, как мы. В душе Наследного принца вновь поднимается только успокоившийся пожар, и он еще сильнее цепляется за чужую шею, сжимает, отчетливо чувствуя каждую жилу и связку. Что за глупости. Мэй Няньцин никогда его не бросит. Он не преступник, а те, кто ими является, уже получили по заслугам и варятся в лаве. Самое время закончить с этим. — Даже несмотря на пустые слова, ты все же сослужишь хорошую службу — твои кости станут опорой для поднявшегося из пепла государства, гордись этим. Он методично выплевывает эти слова одно за другим, не понимая, откуда они взялись в его доселе чистой голове, но чувствуя неизвестное удовлетворение от каждого вырывающегося звука. Он безжалостно разжимает пальцы и отсутствующим взглядом смотрит на то, как его бравый товарищ с душераздирающими криками оборачивается скелетом, в одно мгновение сбросившим все свое мясо. Он не сделал ничего плохого. Только то, что требовалось. И Мэй Няньцин обязательно его поймет. Принц предполагал, что вышел из сложившейся ситуации единственным и абсолютным победителем. Он не только умертвил преступников и предателей и спас королевство, но и совсем от этого не пострадал. Однако вскоре он почувствовал, что это не совсем так. Его родина осталась стоять сгоревшими руинами с поднимающимся на ветру пеплом, а вот с ним начали происходить странные изменения. Ночью его мучали непрекращающиеся кошмары, где горят люди и сотни мечей врезаются в его тело, пригвождая к месту, вырывая из него сгустки крови и громких криков. А утром, стоило только открыть глаза, ранее спокойный разум будто окутывали плотной пеленой, через которую в воспаленную плоть вонзались иглы, осколки стекла и острые слова. Он слышал, как знакомые голоса твердят одно и то же «Ты останешься один. Он уйдет. Ты будешь один. Он покинет тебя, как только все поймет», и от этих звуков, складывающихся в отвратительное, безвкусное стихотворение, хотелось выть, лезть на стены и вскрыть себе голову в попытках дотянуться до тех тварей, которые пытаются свести его с ума. Он разбивал себе лоб в кровь после нескольких ударов о стол и, зажав уши, замирал, проверяя, ушли ли они. И стоило голосам спустя несколько секунд блаженной тишины вновь раздаться в его голове, как он каждый раз чувствовал подкатывающие к уже давно сорванному горлу слезы. Он не сошел с ума. Он не мог сойти с ума. Но даже если так, ни в коем случае нельзя показывать это Мэй Няньцину. Иначе… Иначе он действительно уйдет. Поэтому принц каждый раз придумывал отговорки ссадинам и вливал в притворную улыбку всю оставшуюся в нем искренность. Однако его друг никогда не был глупцом. На самом деле он был очень умным, слишком умным и, кажется, видел даже больше, чем сам принц. Юноша оставался рядом с ним, но при этом день ото дня становился все настороженнее и будто не стал ни на кроху ближе после всего того, через что им пришлось пройти. Наоборот, отдалился. Находясь в их новом, брошенном кем-то доме, он все чаще вздрагивал, стоило ему услышать чужой голос, и касался все реже, словно боялся. И принцу это не нравилось. Сначала он просто старался не обращать внимания, но впоследствии дошло до того, что ему пришлось прикладывать неимоверные усилия, чтобы не взорваться гневом. «Почему ты так дрожишь?! Разве я сделал что-то плохое?» — хотелось вскричать, потревожив осипшее горло и ударив изо всех сил по низенькому столу, за которым они сидели во время редких приемов пищи, но он лишь незаметно сжимал руку в кулак до вздувшихся вен и проглатывал рвущиеся наружу слова. Может, ему просто кажется, и в действительности его совсем не страшатся. Потому что не за что. Он ведь не сделал ничего неправильного. А даже если и сделал, с Мэй Няньцином не случится того же. Наследный принц чувствовал, что ему становится нехорошо, но стоило ему подумать, что хуже быть уже не может, как хуже стало. В один из дней он, смотря на себя в зеркало, обнаружил на бледной, испещренной синими сосудами щеке странный бугорок, и как только прикоснулся к нему пальцами, совершенно неожиданно услышал протяжный вой. Донельзя писклявый, он исходил из малюсенького рта, чьи очертания, будто призванные единственным касанием, с каждой секундой все явственнее проступали на коже. Следом за ртом появились нос и пара широко распахнутых глаз. Принц замер, словно скала, и в неверии смотрел в отражение, думая о том, что это не более чем очередной ужасный сон. Пока он стоял так, недвижимый, скованный сильнейшим потрясением, холодными пальцами сжимающим плечи, на лбу и щеке один за другим проклюнулись еще два бугорка. Однажды появившись, они принялись стремительно расти, стягивая и надувая кожу, и совсем скоро явили принцу не только лишь обрисованные черты лица — теперь в их разевающихся ртах можно было пересчитать крошечные зубы, желтоватые, странные, а на полуопущенных веках проступили темные ресницы. Собравшись вместе, двое из них будто переглянулись и, пропустив через нос поток воздуха, вдруг что есть силы завопили разными голосами разные слова: — Убийца! Убийца! — Посмотри на себя, посмотри, что ты сделал! Оба эти голоса показались ему знакомыми. Один обычно немного уставший и неуверенный, второй – энергичный и смеющийся. Такими являлись их обладатели при жизни, однако сейчас оба, лишившись ее и вернувшись в образе, далеком от первоначального, вели себя одинаково озлобленно. А стоило им закончить свои фразы, ножами вонзившиеся в замершее тело, как подключился третий, намного более громкий. Кричал он следующее: — Мэй Няньцин!! Мэй Няньцин, слышишь? Тебе нужно бежать, тебе нужно бежать отсюда! И Наследный принц от звука единственного значимого имени наконец шевельнулся. В одно мгновение невидимые путы, связывающие по рукам и ногам, безвольно упали на пыльный пол, попираемый лишь его ногами, и он, борясь с желанием закричать, что есть силы прижал неистово задрожавшие ладони к лицу, скрывая верещащие лики и затыкая им рты. От этого простого действия они действительно примолкли, будто вмиг уснули несмышлеными канарейками, коим поверх золоченной клетки положили ткань. А он остался стоять в маленькой комнате с опускающейся на нее темной ночью, едва различая в отражении свои подернутые пеленой голубые глаза и чувствуя, как с каждым следующим стуком испуганного сердца за его спиной разрастается беспредельное отчаяние. Этот день, закрывший собой солнце и лишивший надежды, был последним шагом на пути к пропасти. Потом Наследный принц все же действительно упал, но не в грязь — он упал туда, где острием меча стоят молчаливые скалы и где ворочается раскаленное железо. Он упал в самый Ад, и древнее зло приветственно столкнулось, зажимая его, перемалывая кости и душу, превращая в кровавое месиво.----------- ✶ -----------
Наследный принц не мог привыкнуть к своему новому облику, от одного взгляда на который внутренности начинали сжиматься, а сердце пускалось вскачь, потому избегал единственного стоящего в комнатке зеркала, повернув его к обшарпанной стене, не смотрелся в гладкую поверхность воды во время утренних и вечерних ритуалов. Лики прижились на его лице, и со временем их оголтелые крики сменились бессмысленными разговорами, путающими мысли, лишающими его сна в те ночи, когда луна была особенно яркой. Они замолкали только тогда, когда перед их крохотными выпученными глазами повисала абсолютная темнота маски, которую они же когда-то общими усилиями соорудили для принца. Но разгневанные души едва ли хранили в себе это теплое воспоминание. Отказался от него и сам принц. С каждым новым днем он чувствовал, как его сердце отторгает все больше и больше теплоты, с кровью выплевывая остатки того, во что он верил и чем дорожил. Нависшие над ним тучи перекрыли солнечные лучи, и на смену им пришел постоянный холод. Как бы принц ни старался, он никуда не уходил, оставался рядом каждое мгновение и душил, душил так по-настоящему, что на горле будто оставались маленькие следы. Конечно, это были лишь мысли, но принц отчетливо ощущал, как дрожит его лишенное света и тепла тело. Однако даже находясь в таком плачевном состоянии он не мог попросить помощи. Потому как сам же, не говоря ни слова, оттолкнул того, кто так много для него значил. Наследный принц не мог признаться в содеянном, как не мог избавиться от трех паразитов на своем лице. Даже ощущая нависшее над ним отчаяние, он боялся предпринимать что-либо, и лишь раз за разом надевал белую маску, скрывая лики и вместе с ними самого себя. Он не объяснял причины, по которой она стала жить на его лице большую часть времени, и настойчиво делал вид что все в порядке. Но все же, стоило ему выйти из комнаты и пересечься с ним, как сердце его болезненно накренивалось, грозясь упасть. Мэй Няньцин — его сияющая звезда, всегда веселый и немножко лукавый, надежный, правильный, уже давно гас день ото дня, и Наследный принц, понимая, почему, ненавидел себя еще сильнее. Мэй Няньцин будто привык к чужой скрытности и к тому, что отныне они живут разными жизнями. Он ничего не спрашивал, не заходил в комнату без спроса и будто был где-то вне — из его покоев не доносилось ни звука, словно он боялся привлечь чужое внимание. Теперь он жил по утрам, а принц существовал тогда, когда эта жизнь прекращалась. Но были и моменты, когда они все же пересекались, и тогда Наследный принц, поборов первоначальный испуг и пришедшее с ним желание поправить и без того идеально сидящую маску, стоя в узком коридоре, приветствовал лучшего друга и задавал какие-то бессмысленные вопросы, сам не понимая, зачем это делает. А Мэй Няньцин, вздрогнув точно так же, привычно отвечал на них. Оба голоса звучали одинаково хрипло, проснувшиеся от многодневного глубокого сна, движения выдавали одну и ту же неловкость — такую, какой не было между ними никогда. Принц уверил себя в том, что Мэй Няньцин отчего-то ужасно его боится, однако тот, пусть и дрожа, все же при каждой их встрече упрямо вглядывался в узкие глиняные прорези, стремясь отыскать чужой потухший взгляд, и прижимал к себе потянувшуюся было руку. Иногда принц хвалил эту настороженность, чувствуя, что сделай друг иначе, он бы оттолкнул его грубоватым движением, и кто знает, какие бы слова сорвались с его языка. Но были и моменты, когда ему искренне хотелось ощутить на себе чужое прикосновение. Его так давно не касались. С ним так давно не говорили по душам. И ему, лежащему на кровати в отягощающей тишине, глядящему через маску на пробивающиеся крохи внешнего мира, некого было винить в этом, кроме себя. Может, если он и вовсе откажется от всего, что любил прежде, ему станет легче? Может, так он не будет чувствовать леденящий холод и жгучий стыд? Он ведь испытывал страдания по той причине, что в его истерзанной душе еще теплилась какая-то надежда, но с каждым днем ее все сильнее перекрывали собой гнев и обида, с которыми он боролся только ради того, чтобы Мэй Няньцин мог смотреть на него так же ясно, как смотрел всегда. Но как бы принц ни старался, в чужом взгляде все равно мелькал припорошенный пеплом, но от этого не менее отчетливый страх, и злость, только завидев его, тут же вскипала в его сердце. И если сначала он давил ее и молился, чтобы этот опасный огонь разгорался исключительно в отношении него самого, то потом, измучившись, сдался. Неважно, на кого именно он злится и кого ненавидит — с этим ничего нельзя сделать. От его прежней жизни не осталось ровным счетом ничего. Сияющая ярким солнцем доброта померкла, бывшие соратники сгорели в подготовленной им ловушке и уродливыми ликами поселились на его собственном лице, крича, ругаясь и плача, будто настоящие, живые люди. Но стоило ему в эту беспримерно темную ночь без единственного проблеска луны и звезд отказаться от последней сдерживающей его нити, такой крепкой и теплой, как они, словно ощутив его настрой, совершенно неожиданно распахнули глаза и принялись протяжно выть. И это действительно стало последней каплей. Мысли, пришпоренные к плоти тысячами металлических игл, вмиг заворочались и, вырываясь из плена, взорвались внутри чужими голосами, просящими сделать с этим что-то, умоляющими заткнуть паразитирующих тварей раз и навсегда. Единожды мелькнула сталь, и прежде, чем принц успел осознать, что творит, лицо его пронзила невыносимая боль и опасно, предельно опасно сжалось горло. Ему нельзя было кричать, иначе Мэй Няньцин обязательно услышит и поспешит на помощь, поэтому он что есть силы впился зубами в грязноватый кусок ткани, который время от времени клал на лики, дабы заставить их замолчать, и глубже вонзил острие клинка в кожу. Наследный принц не смотрел на себя в зеркало, но отчетливо чувствовал, как кровь стекает дождем по рукам и перепачканным одеждам. А вскоре следом за густыми каплями упало и что-то еще — более тяжелое, болезненное. Наследный принц дрожащими руками обогнул один из кричащих ликов, и спустя несколько невыносимых мгновений демон, издав последний особенно громкий вопль, съехал набок и кровящим лоскутом оказался под ногами. На опустевшем месте зияла темно-алая дыра, и принц, случайно коснувшись ее, оцепенел, но оцепенение длилось недолго, потому как он тут же против воли рухнул на колени. Мгновение — и на земле рядом растеклось темное комковатое пятно, а принц сложился пополам и затрясся всем телом. В этот миг он чувствовал себя ничтожеством, позором, пыльной тенью прошлого наследного принца. Мысли взвились в его голове подобно урагану, камнями проезжаясь по оголенным нервам, и он, глотая слезы вместе с горькой желчью, вновь схватился за меч. Не имеет значения, сколько мяса ему придется срезать и сколько раз его предательски вырвет в процессе, он любой ценой должен это завершить. На лице останутся шрамы, но даже они будут лучше трех разговаривающих и вопящих тварей. Наследный принц не знал, сколько времени прошло, когда он наконец откатился от кучи собственной плоти, смешанной с кровью и рвотой, и выпустил из ослабших пальцев клинок. Он боялся, что Мэй Няньцин все же услышал что-то, но из чужой комнаты так же, как и ранее, не донеслось ни звука, и принц, до странности довольный результатом, лежа на земле с залитым слезами лицом, теперь невыразимо чистым, впервые за долгие месяцы улыбнулся, растягивая уголки лопнувших кровоточащих губ. Однако счастье его, отныне как и всегда, продлилось недолго. Раны не заживали. Сначала они не переставая кровоточили, а потом, ощутив на себе пыль и грязь старого затхлого дома, принялись обильно гноиться, и что бы принц ни предпринимал, этот омерзительный поток не останавливался. Мэй Няньцин ничего не спрашивал, потому как толком не видел его, и принц был рад хотя бы этому. Он считал, что его друг ничего не заметил, и с каждым днем эта уверенность, не потревоженная чужими словами, крепла. Пока однажды под его дверью не появился маленький сосуд с умело сделанной мазью, и стоило принцу бросить на него единственный взгляд, как вся взращиваемая им надежда в одночасье рухнула. Когда они были совсем юны, Мэй Няньцин часто говорил, что Наследный принц пахнет солнечными лучами, тепло и приятно. — Это потому, что мы только что вернулись с прогулки под солнцем, — повторял наследник со смехом, распуская волосы и пряча за ними поддернутые здоровым румянцем щеки. Но его лучший друг, привычно собирая пряди и проводя по ним узорчатым гребнем, качал головой и произносил одно и то же: — Простите, Ваше Высочество, но Вы совсем не понимаете. Он действительно не понимал. Он не знал, что за запах описывал Мэй Няньцин, но сейчас, спустя неделю непрекращающихся страданий, он отчетливо ощущал лишь гниение, следующее за ним по пятам. Он не знал, как пах до этого, но каким бы ни был его родной запах — возникший смрад перекрывал его с головой. И Мэй Няньцин, разумеется, почувствовал его. Почувствовал и попытался помочь. Но вот незадача — принц отказался от помощи так же резко, как и от самого Мэй Няньцина. В ту роковую ночь он решил, что не будет более хвататься за последний луч надежды и отринет все, что заставляет его сердце биться быстрее, нарушая и без того хлипкое спокойствие. Однако как бы сильно он не хотел сказать: «Оставь меня. Уходи. Ты мне больше не нужен», все же слова почему-то никак не выходили из горла. Они цеплялись друг за друга маленькими склизкими пальцами, срастались, разрывали всю вложенную в них уверенность и точно выверенную притворную грубость, а принц так и оставался стоять у двери с вдребезги разбившейся попыткой постучаться и за много дней позволить себе увидеть чужое лицо. В такие моменты остатки его спокойствия бурными волнами накрывал привычный уже гнев, и он, рывком развернувшись, быстро уходил в свои покои с единственным желанием проломить если не свою бесполезную голову, то что угодно другое, менее живое. За много месяцев душевных и физических метаний его покои приобрели совсем непотребный, действительно неприятный вид. Порванные шторы темным месивом накрывали земляной пол, простенький столик был перевернут, и рядом с раскрошившейся вазой, давно пустующей, лишенной воды и цветов, лежали раздробленные в щепы ножки. Повсюду, припорошенные пылью, словно редкие комки снега, лежали вырванные из подушек перья и лоскуты ткани, оставшиеся от первого и последнего теплого одеяла. Но особенно пугающим на фоне кричащего хаоса было зеркало. Его некогда ровная поверхность теперь напоминала острую паутину — в центре зияла глубокая дыра и от нее во все стороны расползались неровные линии, изогнутые, угловатые. Поддёрнутые кровью, тонкими струйками стекающей от самого центра. Кое-где виднелись крошки стекла, не упавшие на пол, оставшиеся плотно сидеть между уродливых узоров, и насыщенный алый проходился по ним и будто заполнял собой. В самом низу зеркала виднелись редкие капли желчи — видимо, попали туда, когда принц сжимался на полу от невыносимых рвотных позывов, сворачивающих его внутренности — а выше, над паутиной, бело-желтые пятна гноя, мутными лучами напоминающие уродливое карикатурное солнце. Из всего, что находилось в комнате, он всей душой ненавидел именно это отвратительное зеркало, будто вывернувшее его душу и раздробившее ее в пыль. Вот и сейчас он, задев проклятый предмет лишь краем глаза, вмиг ощетинился и, подойдя к нему, замахнулся. Однако так и не завершил задуманное — замер и невольно присмотрелся сквозь узкие прорези. Маска, давно живущая на лице, скрывающая истинный облик, показалась ему слишком непотревоженной, чистой для той, что постоянно касается гнойных выделений и густой крови. Принц, против воли почувствовав вспыхнувшую внутри надежду, аккуратно приподнял уголок и, коснувшись боязливым взглядом оголенного участка кожи, в неверии мгновенно сдернул всю маску. Он думал, что это не более чем очередная галлюцинация, но кончики его дрожащих пальцев говорили обратное — его лицо, его всегда скрытое, не видящее света лицо с гноящимися незаживающими ранами в один день обернулось таким же, каким было до проклятия — чистым, правильным. Наследный принц не пожалел улыбки. Глаза его, доселе пустые, блеснули забытой, казалось, радостью, и он хотел было, откинув все прошлые недопонимания, раздоры, вновь схватиться за красную нить и возродить похороненные глубоко внутри чувства, как вдруг его грубо схватили за шею и что есть мочи сжали неожиданно прозвучавшие знакомые голоса: — Даже не думай! Мы ему все расскажем! — Не подходи, не подходи к Мэй Няньцину, убийца!! И принц, не найдя в себе сил ни взглянуть в уничтоженное почти зеркало, ни удивиться, лишь мелькнувшей тенью рухнул на колени, сжался и, в бездумном остервенении царапая вернувшиеся как ни в чем не бывало лики, разрыдался. А они, вцепляясь желтыми зубами в его пальцы и перекатывая на маленьких языках содранную кожу, громко заверещали, загалдели, повторяя одно имя — то же, что вспыхивало у него в горящем пламенем разуме.----------- ✶ -----------
Ничто в этом мире не могло его спасти. Наследный принц чувствовал, как с каждым днем утекает из него и без того лишенная всякого смысла жизнь. Он спал урывками под чужие бессмысленные речи, которые более не могла перекрыть ни безлунная ночь, ни кромешная тьма глиняной маски, и почти не ел, потому как, стоило ему решиться на три ложки супа вместо одной, его горло тут же сдавливали спазмы, и все съеденное под надрывные звуки выходило обратно. В конечном счете у него абсолютно пропал аппетит, исчезло восприятие времени. Дни более не разделялись между собой, сливаясь в один бесконечный круг страданий, и он, не ощущая ни шелушения вокруг покрасневших глаз, ни боли в теле от врезающихся в него проломанных кроватных балок, ни собственного вырывающегося дыхания, пустым взглядом смотрел на единственное пятно света, появившееся от слияния солнечных лучей с оголенным мечом, который он положил рядом с собой месяцы назад. Яркий маленький зайчик смотрелся до странности неуместно в обыкновенно темной, полной затхлости спальне, но еще неуместнее по ощущениям принца смотрелся он сам. Он не должен был вновь оказаться здесь. Он должен был уйти. Он должен был умереть. «Так почему же, почему же не вышло?», — прозвучала в голове разрастающаяся опухолью мысль, и он, борясь не то с гневом, не то с позорными слезами, рывком сдернул со своего горла шелковую ленту, обнажая расцветающие на коже синие гематомы. Еще совсем недавно Наследный принц хватался за нее изодранными в кровь пальцами, инстинктивно пытаясь сделать спасительный вдох, и бился в иступленном припадке, будто не он сам подвесил себя под потолком и попытался лишить жизни, которая уже давным-давно перестала хоть что-то для него значить. Однако вот он, спустя несколько мучительных минут лежит между балками, сломавшимися под его весом, и остервенело хватает ртом такой необходимый сейчас, целительный воздух, гоняя потоки по ободранному горлу, раздувая ослабшие легкие. Но вырвался он из объятий смерти не для того, чтобы возрадоваться и в одно мгновение начать ценить жизнь. Ему все еще не хотелось жить. Просто собственное тело, даже недокормленное, даже уставшее, даже болеющее, оказалось сильнее, чем он сам. И принц, не зная, засмеяться ему безумным смехом или заплакать горькими слезами, лишь дотянулся дрожащими пальцами до опротивевшей ему маски и, положив ее на лицо с шевелящимися и что-то шепчущими демонами, прикрыл глаза с единственным желанием — чтобы тьма поглотила его. А когда открыл вновь, на жилище уже опустилась глубокая ночь с мерцающими звездами и гуляющим в трещинах ветром, способным вогнать в дрожь несчастных путников и бедных крестьян. Однако проснулся он не от холода, давно ставшего привычным, а от того, что проклятые лики, обычно спящие в этот час или переговаривающиеся еле слышно, вдруг будто взбесились. Они принялись усиленно шептаться, перебивая друг друга, вырвав его из забытья, и, натягивая бледную кожу, стали бросаться вбок, словно указывая на дверь. Словно призывая бежать. Наследный принц в обострившихся чувствах осознал, что легкая тяжесть маски исчезла, и теперь в лунный свет, непозволительно долго трогающий его лицо, вплелось чужое петляющее дыхание. Принц резко распахнул глаза, но незваный гость даже не пошевелился — видимо, не понял, что его присутствие раскрыли — и так и продолжил нависать над разбуженным, крепко сжимая в руке снятую маску. Наследный принц в оторопелом удивлении прошелся глазами по чужому телу, задев темную ткань одеяний, пахнущих травами и ночным воздухом, и остановился на дрожащих губах. Отчего-то искусанные, на них виднелись маленькие ранки и запекшаяся кровь, и принц, коснувшись их взглядом, ощутил, как сжалось бешено стучащее сердце. Но не в страхе. В гневе. Прошлый он не довел бы дорогого человека до такого волнения, не заставил бы дрожать от страха и ежедневно ранить себя в попытках успокоиться. Однако теперешний он вполне мог и абсолютно точно сделал. Наследный принц давно потерял волю к жизни. Вместе с ней рухнули и присущие ему самые светлые чувства и способность сопереживать, поэтому он, каждой клеточкой своего уставшего тела осознав, в какой ситуации оказался, не только не попытался успокоить, наоборот — положил раскрытую ладонь на чужой затылок и, пока еще аккуратно сжав волосы, отодвинул от своего лица еле дышащего Мэй Няньцина. Теперь он мог видеть синие глаза, широко распахнутые в бесконечном ужасе, и в душе его еще сильнее разлились неудовлетворение и злость. Однако принц умело спрятал их за неискренним вздохом и, одним звуком перебив бесконечный шепот ликов, произнес: — Я же просил не заходить сюда. Что именно в моих словах вдруг стало тебе непонятным? За спокойным тоном крылось море острых как сам страх клинков, и Мэй Няньцин, ощутив именно то, что должен был ощутить, безвольно, словно марионетка, рухнул на колени. Наследный принц даже в слабом свете луны удивительно отчетливо видел, как дрожит чужое тело, как отливает вся кровь от лица, делая его безжизненным, ненастоящим. Он не знал, сколько успели рассказать Мэй Няньцину лики, выплевывая зловонную гниль, и каким злодеем они привычно выставили его, но все же опустился на пол рядом, положил руку на плечо замершему другу и вкрадчиво сказал: — Я не сделал ничего дурного, лишь умертвил предателей. С тобой не произойдет того же. Ты не оставил меня, в отличие от них, поэтому я не сделаю тебе больно. Не нужно меня бояться. Но если раньше Мэй Няньцин хоть и дрожал, но все же отвечал ему, то теперь лишь несколько раз попытался схватить ртом застоявшийся воздух и затрясся сильнее, не произнося ни звука. Естественно, ему было страшно, любой бы испытал то же в сложившихся обстоятельствах, но принц ожидал от него другого. Он ждал, что Мэй Няньцин поймет, как понимал раньше, как понимал всегда. Он обещал, что будет рядом до самого конца, однако сейчас, глядя на сжавшегося, петляющего между отчаянием и безумием друга, принц как никогда ясно осознал — его бросят. Он останется совсем один. Мэй Няньцин все же обманул его. Эта мысль тяжелой каплей упала вниз и едва успела разбиться об опустевшую душу, как по комнате прокатился отчетливый звук удара — Наследный принц одним движением повалил Мэй Няньцина на грязный пол и, задыхаясь от вскипающего в нем гнева, сжал пальцы на чужом горле. Внутри него разливалась лава, затапливая собой все живое. Некогда цветущие персиковые сады давно стояли иссохшими силуэтами, а теперь и вовсе обратились в пепел. Все хорошее, что было в его сердце, разорвалось с истошными криками, мысли окончательно перепутались и, ложась на горящую плоть, сосудами лопнули в его небесно-голубых глазах, заливая их кровью. А он, обезумев, принялся вколачивать чужую голову в твердую землю, наносить один удар за другим, повторяя: — Я знал, что ты бросишь меня. Я знал, что ты уйдешь. Я кажусь тебе отвратительным, правда? Сейчас я кажусь тебе отвратительным? Говори!! Но Мэй Няньцин ничего не сказал. Его горло еле-еле пропускало воздух, не то что слова, и он, бездумно открывая и закрывая рот, лишь шире распахнул глаза, обычно ясные и добрые, а теперь испуганные и накрытые плотной пеленой. Принц и сам едва различал, кто перед ним и что происходит. В голове невыносимо громко кричали десятки тысяч голосов, тянулись обгоревшими руками к его обнаженному лицу, царапая кожу и стряхивая с пальцев кровь, и он, не услышав ответа, окончательно вышел из себя. — Я могу обойтись без тебя. Мне никто не нужен. Мне никто не нужен. Я могу справиться сам, я могу справиться сам, я могу быть один, я могу быть один, я могу быть один!!! — вскричал он, надрывая связки, и вцепился в чужое горло обеими руками с одним желанием – закончить все. Мэй Няньцин был для него сияющей путеводной звездой, единственным важным человеком, который понимал и ценил его настоящего. Но от прошлого Мэй Няньцина не осталось ровным счетом ничего — ни улыбчивости, ни нежности во взгляде, ни надежности, ни преданности. Теперешний Мэй Няньцин испытывал перед принцем всепоглощающий страх, не верил ему, не хотел быть рядом, тайно желал сбежать, бросить его. А если так, тогда он действительно будет лучше смотреться мертвым, чем живым. Принц в одно мгновение вышвырнул из своего сердца остатки позорной жалости и навалился на дрожащее тело, душа и мучая. Он не замечал ни крови, пачкающей чужие отливающие синевой волосы, ни грязи, размазывающейся по появившейся на голове ране, ни пальцев, обхватывающих его запястье, ложащихся поверх перепачканной красной ленты. Он слышал надрывные хрипы, видел, как стремительно утекает из подергивающегося тела свет и испытывал от этого по-настоящему темное наслаждение. Лишенный контроля над собственной жизнью, он с радостью взял его над чужой, и теперь с каждой секундой все ближе и ближе подходил к приятному завершению — к тому, которое наконец смог выбрать сам. Однако принц не ожидал того, что Мэй Няньцин пойдет против его воли и начнет защищаться. В момент, когда борьба, казалось бы, уже не принесет плодов, он неожиданно резко повернулся и, превозмогая боль, измаранными в грязи пальцами схватился за рукоять меча. Клинок обычно хранился у изголовья кровати, замотанный в плащ, но неудачная попытка принца свести счеты с жизнью потревожила его, и он, выпав из самодельных ножен еще днем, теперь оказался непозволительно близко к чужим попыткам выжить. Эта решительность, вопреки всему раскрывшая связанные крылья и из последних сил взметнувшаяся ввысь, застала принца врасплох, и он, на мгновение потеряв контроль, разжал пальцы. Однако тут же сомкнул их вновь и разразился громким, полным неверия смехом — Мэй Няньцин даже не попытался наставить на него острие, лишь зачем-то повернул клинок в сторону, будто ловя последнее свечение луны, и принц, безумно распахнув глаза, клокоча, с издевкой заметил: — Если хочешь убить меня, то хотя бы сделай это правильно. Направь его на меня, вгони до упора, — он немного ослабил хватку, будто давая бывшему соратнику шанс испытать свои силы, и, смотря ему в глаза, продолжил: — Я едва ли что-то почувствую. Все равно твое предательство ранило куда сильнее. Но Мэй Няньцин, вопреки предположениям, не стал атаковать — лишь схватился второй рукой поперек клинка и, придвинув его ближе к чужому лицу, дрожа всем телом, вскричал: — Я не пытаюсь Вас убить! Ваше Высочество! Ваше Высочество, посмотрите, пожалуйста!! Взгляните на себя!! Это же совсем не Вы! Что Вы с собой сделали? Что с Вами стало? Его голос разнесся по маленькой комнате безумными порывами ветра, огибая выдернутые из столика ножки, треснувшие балки, окровавленные осколки на земле, и резанул слух принца, замершего, против воли глядящего на свое отражение в холодном металле. Наследный принц не видел себя уже очень, очень давно. Единственное зеркало было в гневе разбито, а воспоминания о собственной внешности погребены под давящим морем отчаяния, над которым множественные галлюцинации, смеясь и перешептываясь, победно рассеяли правду и вымысел. Ему казалось, что он привык не чувствовать себя собой, но теперь, глядя на впалые синеватые щеки, опущенные уголки лопнувших губ, кровавые прожилки в доселе чистых голубых глазах и шевелящиеся гнойные лики, он едва не впал в еще большее безумие. Это был не он. Не он — царственный наследный принц, чья доброта не знает границ, а сердце вмещает в себя бесконечные нравственные сокровища, выливаясь нежной улыбкой и счастливым смехом. В данный момент он был похож на проклятого демона, уродливого, мерзкого, непохожего на то, что было при жизни. Потерявшего себя. От единственной этой мысли ему захотелось взвыть, но он не смог — лишь вздрогнул раз, и одинокая слеза, собравшись в уголке его широко распахнутого глаза, жемчужиной скатилась по грязной щеке, оставляя за собой удивительно чистую дорожку и чувство невыносимой горечи. Мэй Няньцин, словно отвечая на безмолвное страдание чужой очерненной души, глядя на принца, сам залился слезами и со сдавленным всхлипом отбросил в сторону меч. Казалось бы, на плечи обоих уже спустилась бесконечная тьма, и хуже ей не стать, но стоило единственному надрывному звуку сорваться с чужих искусанных губ, как притихшие до этого лики вновь вытянулись, завращали маленькими глазками и одновременно что есть мочи принялись верещать. Гноящиеся раны на лице раскрылись шире, заливая кровью неестественно острые скулы, и принц, морщась от рева, раздирающего уши, прижал ладонь к голове. Слезы катились по его щекам горячим градом, смешиваясь с желтым и красным, и он, не выдержав тяжести беснующихся мыслей и собственной слабости, все же дернул рукой и с безумным криком отшвырнул от себя Мэй Няньцина. Тот будто обо что-то ударился – послышался глухой стук, и Наследный принц, не глядя в его сторону, с искаженным в гневе лицом прокричал: — Убирайся прочь!! Уход Мэй Няньцина давно стал лишь вопросом времени, и принц был уверен в том, что сердце его при звуке стремительно удаляющихся шагов не дрогнет. И оно действительно не дрогнуло — лишь в одно мгновение замерло и бессильно сорвалось с огромной высоты, упав во тьму кровоточащей раной. Когда ночной воздух прорезал скрип калитки, и над единственным оставшимся обитателем повисла оглушающая тишина, в душе его поднялось невероятно сильное желание разгромить в этом доме каждый хоть немного уцелевший предмет, но он не смог. Принцу не хватило сил даже подняться, и он, замерев, лишь бессмысленно смотрел перед собой в попытках хоть немного осознать произошедшее. Он не знал, сколько мучительных минут провел так, уперевшись коленями в кроваво-грязный пол и практически не дыша, как вдруг вспомнил об одной вещи. «Красная лента, — шевельнулась крохотная мысль в его голове. — Она все еще здесь, верно?» Наследный принц заторможенно приподнял некогда белоснежный рукав и несколько испуганно посмотрел на свое запястье. Ему отчего-то казалось, что раз Мэй Няньцин оставил его, то и символ его преданности должен был исчезнуть, обернувшись не то пеплом на ветру, не то разорвавшейся красной нитью. Однако лента, пусть и потрепанная, пусть и припорошенная пылью, все же как ни в чем не бывало обнимала его исхудавшее запястье, и принц, глядя на нее, почувствовал, как вновь подступают к горлу непрошеные слезы. Шелковая красная лента некогда скрепила между собой две маленькие судьбы, превратив их в одну перед глазами мириад холодных звезд и синим-синим небом, но кто знал, что вскоре ей, истерзанной сомнениями, ложью и гневом, придется обернуться траурной полоской ткани, видящей лишь смерть и разрушение. Наследный принц аккуратно снял ее с запястья и, не глядя ни на грязь на полу, ни на меч, способный превратить ее в непотребные ошметки, дрожащей рукой поднес ленту ближе и, заливаясь слезами, прижался к ней лбом. Горло давили тысячи звуков, и он, устав от постоянной борьбы, позволил им вырваться одним сплошным криком, полным боли и самых ужасных страданий. Ничто в этом мире не могло его спасти. Потому как он сам собственными руками умертвил последнюю возможность увидеть свет. И сейчас, бездумно покачиваясь из стороны в сторону, словно болванчик, захлебываясь ревом и стенаниями, он ясно осознал одну вещь. Это не его вина. Он не сделал ничего дурного, а если и сделал, то не по собственной воле. Все могло быть иначе. Все действительно могло быть иначе, если бы не чужое эгоистичное, в высшей степени мерзкое желание преподать ему урок. Наследный принц замирает и, искривив губы в чудовищной ухмылке, позволяет себе рассмеяться. Действительно, как же он раньше не заметил? Почему не подумал об этом первым делом? Не потому ли, что чужая воинственная фигура, возвышающаяся над всем бренным миром, казалась ему неприкасаемой, а все действия, даже самые жестокие, единственно правильными? Сотни мыслей взвились внутри черными змеями, и Наследный принц, прижимая к себе меч с обернувшейся вокруг рукояти красной лентой, прикрыл глаза. Сегодня он отдохнет, снимет усталость и напитает отвыкшее тело целительными силами. А завтра, едва забрезжит рассвет, сделает все, что в его силах, чтобы стереть с каждого божественного лица до отвратительного демоническую улыбку. А Владыка… Что ж, он оставит его напоследок и как следует насладится каждым мгновением отупляющей боли и каждой бесплодной попыткой прекратить невыносимые страдания. Он совершит торжественное жертвоприношение, окропит кровью священную землю, а после пройдется по бездыханным телам столько раз, сколько захочет, сотрет в порошок мраморные кости и создаст бесконечно прочный фундамент. Создаст Новые Небеса, чистые, возвышенные, и, надев украшенный двенадцатью подвесками драгоценный головной убор, обернется единоличным правителем, чье сердце не хранит в себе ни единого призрака прошлого, отрекшееся и вечно спокойное. Сидя на огромном троне, скрывающим под сверкающим золотом кости предыдущего Верховного Бога Войны, он как следует подумает над тем, что назидание действительно может быть прекрасным. Особенно когда исходит оно от него.
Примечания:
Вся эта глава построена на возможной интерпретации прошлого Цзюнь У. Я не оправдываю его абъюзивных тенденций, лишь пишу о причинах, сделавших его таким жестоким, подозрительным ко всем и травмированным.
Я бы могла часами говорить о том, что Цзюнь У изначально не был плохим человеком. Многие отчего-то забывают, что он был, по словам Мэй Няньцина, даже добрее Се Ляня и имел те же стремления, только все они обернулись катастрофой, повлекшей за собой огромную психологическую травму. И Мэй Няньцин оставил его по той лишь причине, что Цзюнь У едва не убил его, когда вышел из себя. И когда они встретились спустя множество лет, произошло то же самое. Как бы сильно Мэй Няньцин ни хотел быть рядом, он не мог, потому что Цзюнь У попросту не подпускал его к себе и считал, что справится без него. Но это не значит, что Мэй Няньцин перестал быть важным для него человеком, разве нет? В конце концов они когда-то были друзьями.
