One year

Несмотря на то, что решение о роспуске Корпуса истребителей демонов было естественным и предсказуемым, учитывая поражение Мудзана, Гию внутренне всё таки сжался от этого объявления, и ему ещё предстоит прийти в себя. Он должен быть взволнован, не так ли? Годы напряженной работы и самоотверженности, вложенные им самим и всеми другими членами корпуса, наконец, принесли свои плоды, но все, что он чувствовал с тех пор, как ушел с последнего собрания, — это чистый ужас. Корпус - это его жизнь. Его жизнь . Возможность мира без демонов даже не существовала в голове Гию, пока он не увидел того, как прародитель всех демонов сгорел своими глазами. Вопрос " Что теперь?" звенит в ушах. Казалось, что это мнение разделили два других оставшихся столпа, Шинадзугава Санеми и Токито Муичиро. В этот момент они улыбнулись, как и Гию, но этот момент прошел, и теперь перед ними противоречивая реальность, и ни один из них не знает, что с этим делать. Шинадзугава вышел из комнаты быстрее, чем любой из них, а Гию вышел всего несколько секунд назад, оставив Токито с остатками семьи Убуяшики. Гию вздыхает и тут же прислоняется к стене, примыкающей к комнате для совещаний, заставляя ноги удерживать себя в вертикальном положении, несмотря на то, как сильно ему хочется упасть, лечь и умереть. Ужасно подумать, он практически слышит суровый голос Танджиро, ругающий его за то, что он даже подумал о смерти, когда он один из немногих счастливчиков, доживших до этого дня. Не то, что его товарищи Хашира. Не то что Кочо, или Химеджима, или Канроджи, или Игуро, или… От одной мысли о своих, уже покойных товарищах заставляет его чувствовать себя ужасно, поэтому он пытается не думать об этом. Это не имеет значения. Он жив, а они нет, так что он должен придумать, что теперь делать со своей жизнью. Могло быть и хуже. Думает он без особой уверенности. Он не так одинок, как думает. Конечно, он, вероятно, уйдет прямо сейчас и будет гнить один в своем поместье, пока у него не будет хотя бы половины представления того, что ему делать дальше. Но он знает, что его чувство вины победит и в конце концов он проведает братьев и сестер Камадо. Они предложат ему остаться с ними в миллионный раз, он откажется, но поблагодарит их за предложение. В конце концов он пойдет к Урокодаки и поблагодарит его за обучение, даже отдаст дань уважения Сабито, как он и собирался сделать. Навестит и Шинадзугаву, что стопроцентно будет неловко, и Шинадзугава, вероятно, будет орать на него из-за этого, но это все еще кое-что, что нужно сделать. И Токито тоже здесь, о чем он будет помнить. Выговорившись, как будто по сигналу, он слышит голос Токито сквозь тонкие стены. Он звучит намного более живым, чем когда-либо, даже несмотря на всю трагедию, через которую они прошли. По крайней мере, Гию рад. — Я ценю вашу щедрость, — говорит бывший Столп Тумана, — но я могу найти себе новое жилье. — Мы настаиваем, — говорит Убуяшики Кирия, и Гию понимает, что начал слушать посреди более длинного разговора. — Мы у тебя в долгу, Токито, мы бы никогда не отняли у тебя твой дом. Ах, так вот где живет Токито? Это немного необычный случай. Семья Убуяшики нередко принимает истребителей, но для Хаширы поселиться с ними на постоянное место жительства не так уж и часто. У большинства есть собственные поместья, — даже у Гию есть свой, несмотря на то, как мало он им пользуется, — но Токито довольно молод. Хотя Гию действительно слышал, что Токито был обнаружен самими Убуяшики, прежде чем стать истребителем. Учитывая то, что его почти постоянное отвлеченность не поможет ему содержать собственный дом, вполне логично, что он жил здесь все это время. Это просто никогда не приходило в голову Гию. Что бы Токито ни сказал в ответ, Гию теряется из-за расстояния и низкой громкости, но за этим следуют более настойчивые выражения благодарности и прощания. Через несколько секунд, слишком рано для того, чтобы Гию решил, стоит ему удалиться или нет, Токито выходит из комнаты и закрывает за собой раздвижную дверь, оставляя их лицом к лицу. Сдержанное удивление отражается на лице Токито, когда он смотрит на бывшего Хаширу Воды, его глаза мерцают в замешательстве, когда он видит, что он задерживается в этом месте. Не то чтобы Гию мог его винить, он едва ли понимает, почему он все еще здесь. — Томиока-сан, — названный отвечает ему кивком головы, оставляя вопросы при себе, несмотря на очевидный интерес. Он сильно изменился от того Токито, которого Гию встретил впервые. Он стал таким другим с тех пор, как вернулся из битвы в Деревне кузнецов. Теперь его эмоции сияют на его лице, что позволяет с легкостью читать его, или легко только Гию. Может быть, Токито до сих пор остается загадкой для всех вокруг, но Гию считает, что парнишка… в некотором смысле привлекает. Он может казаться апатичным в любом контексте, но тонкие признаки (например, его прищуренные глаза или слегка нахмуренный взгляд) всегда выдают то, что он действительно чувствует. Гию думает, что может легко определить это, потому что он делает то же самое. — Токито-сан, — отвечает он, сдерживая пару сотен вопросов на языке. Вместо этого он останавливается на одном. — Вы живете здесь? Кажется, он застает мальчика врасплох, вероятно, ожидавшего, что они обменятся приветствиями и разойдутся кто куда. В этом есть смысл, Гию никогда не любил болтать, не говоря уже о том, чтобы совать нос в чью-то личную жизнь, но в последнее время он работает над тем, чтобы быть более открытым к общению. Беспокойство о своем товарище Хашире — хорошее начало, верно? — Да, — в конце концов отвечает Токито, — хозяин выделил мне комнату, когда они нашли меня. Да? Гию хмурится. Он намерен уйти даже после того, как ему дали выбор остаться? Куда он пойдет? Танджиро тоже предложил бы ему пойти к ним домой? Пошел бы на это Токито? — Куда ты пойдешь? — спрашивает он вместо того, чтобы озвучивать бегущие мысли в голове, но прямолинейность заставляет его чуть-чуть отпрянуть. — Куда-то, я полагаю, что со временем разберусь с этим. — похоже, Токито это не сильно беспокоит, он только пожимает плечами. Такие зрелые слова от такого молодого парня. Чем-то это напоминает Гию о Сабито, хотя восхищение уступило место жалости. Он так молод, даже слишком молод, чтобы знать ужасы мира лично, как он. Он не должен выяснять, что делать с собой после войны, он должен был быть в теплом доме со своей семьей, проводить дни в их объятиях до тех пор, пока физически не сможет больше это выносить. Вместо этого Токито находится здесь перед Гию, решившим покинуть поместье Убуяшики, чтобы не быть кому-то обузой, как догадывается Гию, именно это его мотив. — А как насчет Танджиро и его семьи? — у Томиоки нет никаких сомнений в том, что Танджиро пригласил и Токито, учитывая, насколько эти двое сблизились. Удивительно, но Токито качает головой. — Он предлагал, но я бы занял слишком много места. — он не выглядит грустным или обеспокоенным этим, проблема, кажется, легко скатывается с его спины, несмотря на то, что он фактически стал теперь бездомным. — А что будешь делать ты , Томиока-сан? Насколько официальное обращение Токито кажется Томиоке смешным сейчас, как будто они должны были оставить это в прошлом. Они знают друг друга вот уже сколько лет и сражались плечом к плечу почти до смерти в финальной битве, конечно, они должны быть лучше знакомы друг с другом. — Ты можешь звать меня просто Гию, всё в порядке, — говорит он Токито, чьи глазки слегка расширяются. — Хорошо, тогда ты можешь звать меня просто Муичиро. Так, что ты будешь делать, Гию? — решает он и продолжает давить. Это был единственный вопрос, который занимал все мысли Гию с тех пор, как он открыл глаза в лазарете Поместья Бабочек. Чем вообще можно заняться? Он мог бы что-то придумать с остатками своих истребительских навыков, но с потерянной рукой ему пришлось бы заново изучать все, чему его когда-либо учили по такой бесполезной причине. Кроме того, он не думает, что хочет больше сражаться. Он слишком долго боролся и теперь настало время, когда он наконец-то сможет просто жить... Даже если его немного подташнивает просто жить. — Иди домой, — продолжает он, пока тишина не стала слишком тонкой, — проживи остаток моей жизни. И, к еще большему удивлению Гию, Муичиро улыбается и одобрительно кивает. — Удачи, Гию. Подобно порыву ветра, мальчик быстро разворачивается и идет по противоположному коридору, снова оставляя Гию наедине со своими мыслями. Что он будет делать ? Что ж, Гию легко ответить, не так ли? Он уже признал, что у него больше семьи, вышедших с войны, чем он когда-либо ожидал, у него достаточно денег, чтобы уйти в отставку молодым и с лёгкостью, может делать всё или ничего. Что он в конечном итоге сделает, так это вернется домой в свое большое пустующее поместье и ему будет лучше, чем Муичиро, который совсем еще ребёнок. Ребёнок, у которого нет ничего, кроме двух отклоненных приглашений на жилье, с чудом всё ещё бьющимся сердцем, исцеляющегося тела и воспоминаний о войне, в которую он не должен был ввязываться в столь юном возрасте. Все это так неправильно, и Гию больно от того, что он не может никак повлиять на это, но… у него всё ещё есть его огромное пустующее поместье. — Муичиро, — кричит он, прежде чем мальчик успевает зайти слишком далеко, всего в нескольких шагах от поворота за угол. Он нерешительно останавливается, еще медленнее поворачиваясь, чтобы встретиться взглядом с Гию. Его оставшаяся рука нежно проводит по стене, и Гию следует за движением, думая о том, что они не такие уж и разные, особенно сейчас. — У меня есть лишняя комната в моем поместье, — объясняет он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более монотонно, но в его словах проскальзывает настойчивость. Опять же, Муичиро кажется невозмутимым, но Гию видит, как он напрягается при этой мысли. Это надежда или дискомфорт? Он понятия не имеет. Он надеется на первое. — Это очень великодушно с твоей стороны… Гию сглатывает. Может быть, это была черта, которую он не должен был пересекать. Он заботится о подростке, да, но большую часть времени, которое они провели вместе, Муичиро не смог бы ничего вспомнить и даже тогда этого времени проведённого вместе бло скудно. Похожих стрижек и разговоров на тему любимой еды вряд ли достаточно, чтобы построить хорошую дружбу. Нет никаких гарантий, что это что-то значит для Муичиро, который, вероятно, всё равно ничего из этого не вспомнит. — Хотя я не думаю, что смогу тебе сильно помочь. А? Помочь? — Я не очень хорош в плане работ по дому, — пожимает плечами Муичиро. — Я предлагаю не поэтому,—Гию хмурится. — Ой? — Муичиро тоже хмурится, задумчиво опуская глаза в пол, — Тогда почему? Потому что ты ребенок и заслуживаешь стабильного дома. Поскольку ты через многое прошел, я хочу помочь, чем только смогу. Я тоже не знаю, что я делаю, но я бы предпочел не делать это в одиночку. — Я был бы признателен тебе за компанию, — вот на чем он остановился. К его облегчению, равному и его удивлению, Муичиро легко уступает, снова кивая головой. — Хорошо. … Санеми уже должен был уйти, но пройтись по поместью Убуяшики по кругу было более заманчивой идеей, чем навсегда покинуть его и сделать первый шаг к новой части своей жизни. Как только он уйдет, уже всё, не так ли? Он вернется домой, в место, о котором уже несколько лет отказывается думать и уйдет на пенсию. В конце концов, он победил, полное и окончательное поражение демонов — это то, за что он и другие гнались всё это время и они это сделал. Теперь пришло время пожинать плоды; пришло время жить мирно, как он когда-то хотел… один… ни семьи, ни друзей, только память об обоих и о том, как он их потерял. Время идти домой. Он делает еще один круг вокруг дома. Ходьба тоже мало помогает, с грустью осознает он. В своем горе он обнаруживает, что видит лица тех, кого потерял. Во всём, в каждой мельчайшей детали окружающего мира — и он понимает, что это не по настоящему, но от этого боли не становится меньше. Он не хочет видеть глаза Геньи в узорах деревянных столбов, поддерживающих дом. Он не хочет слышать, как по всему поместью разносятся эхом фантомные маленькие шаги и вспоминать, как звучали такие же шаги его братьев и сестер. Теплое солнце на его лице ощущается как рука его матери. Даже боль в отсутствующих пальцах ощущается как ужасное оскорбление отца. Он горит в его желудке, как бушующий огонь. Что ещё хуже, у него больше нет возможности выплеснуть свою энергию. Он не похож на своего товарища, выжившего Хаширу, который полностью потерял руки и кисти, но его недостающих пальцев достаточно, чтобы полностью избавиться от его хватки. Если бы он сейчас взял свой меч и разрубил какое-нибудь бесполезное бревно, он бы больше разочаровался, чем просто пытался понять, как его снова держать. Нет смысла больше пытаться, все, что он знает, теперь бесполезно. Заворачивая за угол, всего в нескольких шагах от завершения своего шестого круга, он врезается лицом в кого-то, заставляя их обоих спотыкаться с болезненным визгом. Схватившись за голову, Санеми было поднимает глаза и открывает рот, чтобы извиниться, но заикается, когда видит с кем именно он столкнулся. Конечно, это Томиока. — Какого хрена ты всё ещё здесь делаешь?! — он лает, когда снова встает, Томиока с гримасой боли повторяет за ним. — Я могу спросить тебя о том же, — тихо бормочет он, потирая голову там, где кожа начала краснеть. То, как сейчас выглядит бывший Хашира Воды… до боли знакомо. Его хаори соскользнуло с одного плеча, волосы немного спутались от силы падения, щеки раскраснелись — конечно, от смущения их столкновения, но Санеми помнит это не так. Прошло не так много с тех пор, как он видел Томиоку таким образом. Всего несколько месяцев назад… до того, как они расстались, естественно. И они больше не разговаривали — по крайней мере, без драк. Может быть, поэтому они сейчас отказываются смотреть друг другу в глаза. Неловкое молчание висит в воздухе, пока они ломают голову, пытаясь что-нибудь сказать или найти способ выбраться из этого. К сожалению, Санеми тоже не может забыть последнее, что он сказал Томиоке перед битвой. Фантазия об обещании, сделанном с полной верой в то, что он умрет. « Если мы выживем, мы сможем поговорить об этом… о нас.» Тогда Томиока выглядел счастливым, удовлетворенным такой отдалённой возможностью. Может быть, мысль о том, что они умрут в хороших отношениях, раньше вызывала у него улыбку. Теперь он выглядит таким же нервным как и Санеми. — Шиназугава, — выдыхает он сквозь напряжение, его лицо почти непроницаемо, но Томиока в последнее время изменился. Больше улыбок, больше неосторожных выражений. Странно. — Что будешь делать? Санеми прищуриватся, — Тебя это не касается. Даже если его слова как-то и задели Томиоку, он не показывает этого, кроме легкого подергивания брови. Это не помешало ему продолжить. — У вас есть кто-нибудь? Дом? Раздражение покалывает под кожей Санеми, ощущение, будто ему задавали этот вопрос уже миллион раз — и он задавал его, но он был единственным кто задавал его себе. Он впервые слышит это из чужих уст. Он обнаруживает, что от этого ему становится только хуже. — Черт возьми, тебя это волнует?— он кусается, гнев берет над ним верх прежде, чем он успевает подумать дважды. Почти сразу он чувствует укол вины в боку. То ли это из-за того, что он огрызнулся на Томиоку, то ли по какой-то другой причине, которую ему ещё предстоит выяснить. Пока он не знает. Томиока остается невозмутимым. — Мы единственные, кто остался, — говорит он, как будто это дает какое-то объяснение, — это только ты, я и Муичиро. Да, Санеми понимает. Это было до боли очевидно по почти пустой комнате, заваленной пятью пропавшими без вести. Но он не дурак, он знает, к чему стремится Томиока, и он не в настроении плясать вокруг этого. — Это ничего не значит, — настаивает он слишком резко. Глаз Томиоки дергается, но он остается прежним, вероятно, ожидая взрыва рано или поздно, учитывая их историю друг с другом. — Ещё как значит. — Только для тебя. — Я пригласил Муичиро жить со мной. Что блять? Глаза Санеми расширяются, когда он переваривает информацию от Томиоки, после чего резко хмурится. С каких это пор Томиока и Токито стали чем-то большим, кроме обычных знакомых? Очевидно, он знал, что в каком-то смысле Томиока должен был испытывать что-то к мальчику, как и все, видя кого-то столь молодого, который уже стал Хаширой, но этого разве достаточно, чтобы он предложил ему постоянное место жительства в своём поместье? Санеми не уверен, что стал бы проявлять такую щедрость даже к другим Хашира, с которыми считал себя друзьями. — И он согласился. Поэтому я хочу… Муичиро согласился. Всё окончательно потрясло Санеми. — На кой черт ты это сделал? — выпаливает он, в его голосе теперь больше замешательства, чем гнева. Наконец на лице Томиоки появляется что-то. Легкая движения его губ, опущенные вниз глаза и опущенные брови в чем-то грустном и сочувственном. Его горло содрогается от того, как он напряженно сглатывает, как будто размышления о значении своих действий были тяжелее, чем само действие. Вероятно, это так. — Он ребенок, — шепчет Томиока, бессознательно ударяя ею Санеми в живот. По правде говоря, Токито не совсем соответствует определению ребенка по взгляду Санеми и его легко забыть, учитывая его невероятные достижения в таком возрасте. Но в глубине души (ну, на самом деле не так глубоко) он знает, что Токито всего четырнадцать; он тошнотворно молод для того, кем и чем он является. — Я хотел знать, не согласишься ли ты пойти с нами. И точно так же любые мысли улетают из головушки Санеми вместо шока и того, что он назовет возмущением. — Ты, черт возьми, серьезно!? — рявкает он, сопротивляясь желанию выбросить руку и ударить человека перед ним. Это тоже заставляет его чувствовать себя виноватым, понимает он с гримасой. — Остались только мы, — повторяет Томиока своё предыдущее заявление. — То, что это что-то значит для тебя, не значит, что мне не насрать… — Шинадзугава, пожалуйста . Его голос такой тихий и отчаянный, настолько неподходящий для образа Томиоки в голове Санеми, который он запомнил. Его лицо снова становится каменным, ничего не выражающим, но в уголках его глаз появляется мольба, а губы напряжены, как будто он умрёт если Санеми откажется. Санеми не произносит ни слова, слишком ошеломленный, чтобы пытаться понять и ждет, пока он продолжит. — Я… не знаю, что делаю, — бормочет Томиока, — я никогда раньше ни о ком не заботился, я даже не знаю, с чего начать. Особенно с этим, — он переводит взгляд на свое забинтованное плечо, на то место, где когда-то была его рука, — с этим, я не смогу даже готовить. Очевидно. После битвы никто из них не был нигде, кроме лазарета и конференц-зала. — Ты должен был подумать об этом прежде чем брать его к себе. — Ему некуда было идти. Я не собирался бросать его, — затем Томиока смотрит на него чуть острее, чем обычно. Санеми закатывает глаза. Они оба знают, что у Токито есть люди, которые примут его пожить, если он попросится. Было бы странно, если бы братья и сестры Камадо не стали умолять его переехать первым делом после того, как битва закончилась. Но, по-видимому, Томиока имеет мягкую сторону для детей, что очевидно из того, что братья и сестры Камадо вообще живы, так что, возможно, Санеми не стоит удивляться в конце концов. — А с чего ты взял, что я могу позаботиться о ком угодно? — Я же знаю, что ты можешь. …Конечно, может. Если и есть что-то, что он знает за всем своим опытом убийства, так это то, как заботиться о людях, особенно о детях. Яркое воспоминание о его потерянной семье обжигает его разум при этой мысли. Те дни давно прошли, он принял это много лет назад, когда они Геньей разлучились. Даже если бы он хотел помочь, он не создан для этого. Для заботы о людях нежным, интимным образом - это фантазия, о которой он даже не мечтает - особенно с Томиокой и Токито из всех людей? Это смешно. Нет, он должен двигаться дальше, попытаться найти себе место, чтобы применить последние из своих навыков, пока он в конце концов не умрет от истощения или этого богом забытого проклятия. Это его удел в жизни, это всё, на что он годен, это- Легкий ветерок ласкает его ухо, ероша волосы в тихом движении, и шепчет ему. Он шепчет голосом Геньи. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, — говорит он до боли знакомыми словами, сказаннами Геньей перед смертью. Это сделает его счастливым? Это дикая идея даже для него. Такое ощущение, что его счастье унесло ветром вместе с развеянным прахом Геньи. Мысль о том, чтобы снова обрести счастье парнем, которого он ненавидел (также как и любил), и ребенком, с которым он почти не разговаривал. Дико и до смешного нелепо. Сделало бы его счастливым? Он понятия не имеет. Скорее всего нет. … Но это было бы мило с его стороны, не так ли? — Это ужасная идея, — в конце концов говорит он, понизив голос так низко, что он задается вопросом, сможет ли Томиока услышать это сквозь ветерок, — я и ты. Он услышал. Санеми не знает, облегчение это для него или беспокойство. — Я знаю, — вздыхает Томиока, и в его голосе звучит гораздо более глубокая грусть, чем кто бы то ни было издал простой отказ соседа по комнате. Нет, это намного сложнее, чем то. — Но я не могу просить кого-то другого. Ты все, что у меня осталось . Санеми так сильно прикусывает язык, что вполне обоснованно опасается, что может его откусить. Легче было смотреть в глаза Мудзану, источнику всех трагедий и травм, с которыми он столкнулся в своей жизни, чем принять решение уйти или остаться с Томиокой? Почему Томиока все усложняет ? Почему он притворяется, будто не знает, какой выбор сделает? — Год. — он вздыхает, зажмуривая глаза, как будто это облегчит задачу. — Я останусь с тобой и Муичиро на год, пока ты не разберешься в себе, понял? Томиока не отвечает, вместо этого позволяя тишине затягиваться по какой-то богом забытой причине. Разве это не то, чего он хочет? Не то чтобы он ужасно экспрессивный человек, но ожидать благодарности не слишком возмутительно. Когда Санеми не может больше терпеть, ровно через пятнадцать секунд после того, как он выложил свое предложение, он открывает глаза и видит Томиоку… улыбающуюся ему. Так же, как он улыбался на собрании. Так же, как и несколько месяцев назад, годы назад, кто еще знает. — Спасибо, Шинадзугава, — говорит он таким теплым и сладким голосом, будто он был окунут в пропитанный солнцем мед. Это заставляет сердце Санеми делать ужасные перевороты, что не может быть хорошо для его состояния. — Не заставляй меня сожалеть об этом, — пытается огрызнуться Санеми, но это звучит слишком мягко даже для его собственных ушей, возможно, даже от страха. Но Томиока, похоже, этого не замечает, он просто кивает с той же улыбкой, все еще приклеенной к его лицу. — Муичиро сейчас собирает свои вещи. Мы увидимся сегодня вечером? Санеми задается вопросом, не предлагает ли Томиока отвести его в его поместье, потому что он знает, что после этого им обоим понадобится минутка, чтобы перевести дух, или потому, что он знает, что Санеми давно запомнил дорогу. — Конечно, что угодно. Я тоже должен собрать свои вещи. Томиока снова кивает и, наконец, отступает назад, готовясь покинуть этот коридор и тяжелый разговор, который в нем произошел. — Тогда увидимся, Шинадзугава. Санеми не отвечает, возможно, ему это и не нужно. Он просто наблюдает, как Томиока бродит по коридору, из которого он пришел, и ждет, пока он полностью скроется из виду, чтобы присесть, ноги слишком дрожат, чтобы его больше удерживать. Блять. Во что он только что ввязался?