Фиалочки

Здравствуй

Прости, не курю

Прохожий

Но не проходимец

Взгляд измучен

Счастье

Что с тобой говорю

На остановке

Холодно и скучно

Давай дружить — Аффинаж

***

Заусенцы кровоточат. Хотя вроде всё спокойно. Волосы, собранные в пучок, шею щекочут под капюшоном. Не было бы здесь этих недоверчивых хмурых взглядов — не прятал бы. Таблицы, шкалы, решётки какие-то атомные. Закатывает глаза. Белёсый треснутый потолок с квадратными лампами, мигающими, дергающимися в эпилепсии от зелёной бледности стен и угнетающего давления. Зевает. Глаза слезятся, ноги сладко дрожат, желая ослабеть, свалить длинное тело на поцарапанный линолеум. Чешет локоть. Вскидывает брови, хмурится. Речь сбоку монотонна, но коротка. Голос отдаёт утренним хрипом. Приглашает сесть, наконец. Суёт руки поглубже в карманы, голову — в плечи. Идёт вдоль ряда. Солнце с боковых окон стреляет на парты и пол, хотя атмосфера тут будто в подвале. Темно, сыро, мерзко. Смотрит на пустой стул, приглянувшийся сначала. Только на него. Неприятно, но безбольно бьют чужие взгляды по рукам, голове, ногам. Ёжится. Повсюду хищники. Садится. Наверное, выглядит заёбано. Достаёт ручку и тонкую тетрадь — новую, неподписанную даже, но с помятым уголком. Пальцы такие геометричные — острые. Взгляд приковывают. Чёрный блестящий лак на ногтях. Чуть-чуть кровят края до сих пор. Прячет в кулаки. Смотрит перед собой — на стол. Из-под толстовки выглядывает чёрный платок с черепушками — прячет, пихает под одежду, вытирает палец. Жжётся. Надо обработать. Чувствует отяжелённый интересом взгляд. Делает вид, что его это вообще не колышет — одиночка. Соседа мельком оглядывает. Тот ресницами хлопает, ручку черную пальцами перебирает. Утонченный такой. Не хищник совсем. Травоядный или падальщик. Прямо в глаза смотрит, в нежно-серые радужки. Взгляд живой, высокомерный. Сложный. Раздражённо прячется в руки: ложится на них — спать. В ухо залетает что-то о ионизации. Бред. Звенит что-то почти сразу — звонок. Проспал целый урок — по ощущениям десять секунд. Оглядывается: руки пихают тетрадь в рюкзак. Бумага мнётся. Оглядывается: все оживляются, вставая с мест. Оглядывается: рядом, сбоку, человек, кареглазый, смуглый. Мнёт лямку рюкзака. — Пойдём? — сосед равнодушно глядит на него, не поднимаясь с места. Неудобно сидеть между этими двумя. Неловко озирается — не его дело. — Я хотел пойти на общество, сегодня дополнительные, просто у нас перенесли и…— глаза бегают по классу. Мямлит. Боится обидеть, видно. — Не оправдывайся, мне достаточно простого «нет», — отмахивается, перебивая. Получает заторможенный кивок. Неловко обнимает на прощание, касаясь, задевая. — Позво́нишь мне потом, — говорит вслед, вряд ли слышно. — Позвони́шь, — бурчит из-под капюшона, отворачиваясь в сторону. Чувствует на себе утонченный взгляд. — Чего? — Неправильно говоришь. — Ну.. окей, — тянет, странно смотря. Никакой агрессии — только любопытство. — Извини… — снова начинает он, прикладывая два пальца к переносице. — Я прослушал, как тебя зовут. Что-то внутри успокаивается от этого шипящего голоса слева. — Дима. — Андрей. Молчат. Смотрят в глаза. Становится тише — толпа в коридор плетётся. — Ты это, собирайся или дай мне выйти, — Андрей встаёт со стула и смотрит на непреодолимую щель между Диминым стулом и задней партой. — Стой, — тот сразу хватает сумку и смахивает всё с парты. — Подожди.. ты не мог бы помочь мне? Я не помню, где выход. — Пошли, — пожимает плечами Андрей, задвигая чужой стул и ступая в проход. Улыбается. То ли от накатывающей истерики, то ли от чего приятного. Не понять. Перемены — если не говорить о школьных — это неприятно. Привыкать к чему-то новому отвратительно. Привязываться к прошлому — ещё хуже. От холода передёргивает. В коридоре ещё темнее. Пахнет так незнакомо. Повсюду столько людей. Идёт за Андреем, цепочкой, — рядом неуютно. Смотрит в худую спину — красную клетчатую рубашку, глазами бегает по параллельным полоскам, почти не смотря по сторонам. Выходят туда, где почти безлюдно. — Здесь пожарный выход. Через него быстрее. Оглядывается назад — да, на парадной лестнице толкучка ещё та, вероятно. Андрей перехватывает полупустой рюкзак в левую руку — правой шерудит между отходящей половицей и плинтусом, оглядывается, дабы не быть уличённым в том, что знает больше, чем среднестатистический ученик. Ловкими пальцами вытаскивает мелкий ключ. Снова мимолётно оборачивается. — Ты это, на стрёме, — даёт поручение Диме, молчаливо стоящему, непонимающему. Двери такие старые, кажется, их можно сломать пополам просто облокотившись. Замок обляпанный краской, — не удосужились снять, когда подкрашивали дверь, — ржавый, навесной. Гремит железо, дужка двигается, еле вылезает из круглого отверстия. Андрей оставляет замок только на одной петле, ключ кидает обратно в щель и выходит на холодную бетонную лестницу, пыльную и мрачную. Окон тут совсем нет, свет попадает только из школьного коридора. — А как ты изнутри закроешь? — Никак. — Видно же будет, что кто-то ходил. — Не боись. У меня тандем с трудовиком. Я предупреждал его утром. Дима смотрит с интересом. Это только чувствуется в полутьме. Кажется, слышится хлопот его ресниц. И дыхание, размеренное, отяжеленное. — Понимаешь, — начинает Андрей, параллельно включая фонарик на телефоне, дабы спуститься без происшествий. На свету видно вздымающуюся от шагов пыль. Мелкие камушки хрустят под кедами, где-то осколки зелёного стекла. Пара бычков. — Он человек привычки. Пьёт подолгу бывает. А я, — широко улыбается, вероятно, гордясь. — ему пишу стихи про его жену, чтобы он ей читал и она не злилась на него. Это точно не поможет их союзу в долгосрочной перспективе, но не разойдутся же они, в конце концов. Люди перемены не любят. — Это да… — тянет Дима, не сводя взгляда с белого, стекающего по ступенькам света. Выходят куда-то в школьный двор. На теневую сторону. Глухо слышится гул толпы, выбравшейся с парадной части здания. Ветер сильный. Дует, путает подволоски, пускает их в глаза. Капюшон слетает. — О-го, — по частям произносит Андрей, неприлично долго разглядывая длинные тёмные волосы, собранные в аккуратный компактный пучок. Совсем не поймёшь по его интонации, удивлён он положительно или ему неприятно. Дима резко натягивает капюшон обратно, хватаясь за шнурки и сводя их друг к другу, чтобы только глаза и нос было видно из под окружности мелких складочек. — Ты чего? — Андрей смотрит с таким спокойствием, что уже все эти страхи получить по лицу за неформальный вид кажутся такими напускными и глупыми. — Не хочу быть жертвой издевательств над внешностью. — Ты думаешь, я способен на такое? — Я знаю только твоё имя. — Справедливо, — с удушающим покоем пожимает плечами. И вот даже не знаешь, что за ним прячется. Все эти быдловатые люди, которым на других — отличающихся — не всё равно, просто котелки кипящие: всё видно: когда злятся, когда равнодушны. Котелок Андрея закрыли крышкой. Сиди и думай, кипит под ней что-то, норовясь выскочить паровой дымкой, или нет. — Ты дойдешь? — Я не настолкр-тр ... Ну, — спотыкается в речи, решает не договаривать и раздражённо махает рукой. — Понятно, — Андрей поправляет чёлку, вздымающуюся на ветру. Такой воздушный, смотрит так снисходительно и всезнающе, что даже не по себе. — Давай дружить? Дима замирает, распахивая глаза. — Так только в детском саду говорят, — умеет он, конечно, быть дружелюбным. — До завтра, — внезапно говорит Андрей, пропуская мимо ушей всю эту духоту, решая даже не втягиваться в потенциальную полемику. — Молнию застегни, а то все тетрадки растеряешь, — улыбается с мягким прищуром. Улыбка и у Димы наружу выскакивает — растягивается на лице, правда, он, по своему обыкновению, напрягает уголки губ, превращая её — такую лёгкую и умиротворённую — в саркастическую. — Они мне не нужны, — говорит, уходя в сторону ворот, но пальцы молнию уже тянут за бегунок. Смотрит на них: кровь растеклась по границе ногтей, запеклась. Лучше не трогать. Суёт руки поглубже в карманы, голову вжимает в плечи и привычно быстрым шагом идёт к воротам, подальше от наблюдающих хищников.