Фиалочки

Сегодня, как и всю предыдущую неделю, рядом пусто. Неудивительно. Дима совсем не похож на примерного ученика. Седьмой урок, а надежды, что он лишь проспал и придёт чуть попозже испарились уже после третьего. Хотя и «надежды» — громкое слово. Так, просто объективная вероятность. Если первого числа от занятого рядом места отдавало непривычным душным теплом, то теперь через пустой стул сквозит ветер. Федя иногда садится рядом (только из-за грустных глаз), но не особо предпочитает это. Андрей на уроках просто отвратителен: лезет от скуки, трогает, шепчет что-то, мешает слушать. В общем, месту рядом с ним он предпочтёт любое другое. К Диме Андрей проявляет умеренный интерес. Как, собственно, и к другим людям, с которыми знакомится, пока не осознаёт, что они слишком порочные, чтобы иметь с ними что-то общее. Он молчаливо смотрит, стекает взглядом по одежде, следит за мимикой. В воздухе после Димы витает шлейф недосказанности. Не слишком он, в отличие от большинства, выворачивает душу наружу. Это даже умно. Людям бы поныть в уши кому-нибудь, рассказать обо всём, что в мыслях. Никто не думает о последствиях, о силе знаний. Хотя это, наверное, не так важно, если ты обычный школьник, нежели секретное лицо. Рассказчики доминируют. Рассказчики глупы и недалёки. Слушателей бояться надо больше. Тихие, впитывающие каждую мелочь, чтобы, может, потом использовать это в своё благо. Падальщики, одним словом. Собираются на мертвечину, парят над ней — над результатом собственной хитрости. Дима появляется через неделю, всё такой же молчаливый и отстранённый. Андрей наблюдает, как на него учителя смотрят: странно, недовольно, впихивают ему работы, которые он пропустил, и мысли дурацкие в голову. А ему наплевать: на учёбу, на мир, в целом, тоже. Сидят на уличной лестнице у пожарного выхода. Андрей колечки дыма в небо пускает — Дима рядом сидит зожником, не занимается самоубийством. — Ты завтра идёшь? Или опять на неделю пропасть планируешь? — между колечками говорит Андрей, оставляя зазор. Впрочем, дым быстро растворяется — незаметно. — Хочешь, чтоб пошёл? — скептично спрашивает Дима, пальцами трёт носки кроссовок. Усмехается. Говорит так, как будто правда пойдёт, если услышит «да». Андрей пожимает плечами, хмурится, туша бычок об ступеньку. Задумчиво крутит его пальцами, ковыряет бумагу. — Давай не я с тобой, а ты со мной, — Дима смотрит так хитро, и Андрею оттого кажется, что сейчас он нашёл свой вид в стае чужаков. Он отрывает взгляд от потрепанного бычка и машинально бросает его в траву. — Не знаю — не знаю, — задумчиво бормочет. — Я так-то хуй на учёбу не собираюсь класть, как ты, умник. — От одного раза ничего не будет. — Так-то да. — Так что? — А чем мы заниматься будем? — всё с тем же скепсисом спрашивает, глядя на укрытые тенью капюшона зрачки. — Вот в том и смысл, что чем захотим, а не этими идиотскими уроками. Андрей смотрит, несколько секунд льётся из него смех. Звонкий, золотой, заразительный. Отчего-то. Шутки в эти слова заложено не было. Но смеётся же. Странный. Инстинктивно подаётся в сторону, утыкаясь в плечо, и Дима мелко вздрагивает — отвык от прикосновений. Становится прохладнее и снова тыркает так, что вздрагивание получается с большей амплитудой. Андрей теперь просто молчаливо тычется, лежит на плече, тянет вниз — позволяет себе многое. Дима сидит и не понимает, нравится ему это или нет. — Завтра жару обещают, — отстранённо говорит Андрей, отдаляясь. — Ты так и будешь закутанным ходить? — Ты видишь меня второй раз в жизни, с чего ты взял, что я так всегда хожу? — ходит. — Чувствую, — всезнающе смотрит Андрей и щурится, улыбаясь. Потому что уверен в правоте. Дима себе ставит галочку на том, что доказывать этому надменному скептику он ничего не будет и придёт, как ему самому захочется. На это любви к себе у него хватает. И упрямства тоже. Он задумчиво отводит взгляд на горизонт и смотрит так долго и отстранённо. Чувствует неприятное неспокойствие. Кажется, когда отказываешься от людей — главных источников и возбудителей эмоций — и тревог быть не должно. Возможно, у каждой логики есть свои дыры. Непривычно не избегать. Может, поэтому вгоняет в тоску. Насколько ничтожен этот мир. Всё ничтожно. Эти переживания, эти радости, эта жизнь. Какая разница вообще? Будет это, не будет… Земля не начнёт вращаться вокруг Юпитера, Солнце не взорвётся, чёрная дыра не поглотит весь Млечный Путь, если какого-то Димы, которого вообще не должно было быть, жизнь — аномалия, с микропланеты не станет. Сильно только то, что человеку чуждо. Бездна. Мрак. Вечность. Победят, обязательно победят. Есть ли смысл пытаться? Существовать? Жить, собственно? Мрак в голове оголяет клыки, смеётся раскатами, молниями. Чёртики танцуют, тянут языки. Уйдите-уйдите-уйдите. Дима трясёт головой, резко оборачивается, смотрит на тоже задумавшегося на что-то Андрея. Он выглядит спокойнее, также вглядывается в стык между небом и землёй. Может, мечтает. — Я пойду уже, — говорит Андрей, чувствуя чужой взгляд, и только потом переводя свой на Диму. Стремительно встаёт, но блестящая чёрным глянцем рука останавливает. Сжимает запястье так, что мурашки идут от этого крепкого приятного прикосновения. Дима одёргивает, шипит, злясь на свою привычку сначала хватать людей, а потом говорить. — Завтра. Где и когда? — Где ты живёшь? — За парком. — Давай тогда там, у Ленина. Разберёшься? — Угу, — невесело кивает Дима, потирая непослушную руку. Щурится недоверчиво, хмурится, будто кислотой облитый. — Ты чего? Хочешь возьми, — тянет худое запястье прямо к лицу. Дима смотрит странно и глупо. — Да, я вообще не из-за этого, — в голосе чувствуется раздражение. — А я хочу. — Что? — Что? — пародирует Андрей и хихикает. Молчаливо стоит, блестя глазками. Димино раздражение только забавляет его ребяческую чистоту. — Я пошёл? — спрашивает зачем-то. И так хитро щурится, улыбаясь. — Ага, — безразлично. — Разрешаешь? — Идиот, — Дима наконец выгибает прямую линию губ — усмехается. Хочет от шуточной злости пихнуть стоящего Андрея в бедро, но тот по взгляду всё предугадывает и увиливает в последнюю секунду. А потом снова смеётся. — Ну, я побежал, догонишь? — игриво так смотрит, становясь в нелепое подобие низкого старта. — И зачем мне за тобой гнаться? — рациональная часть что-то отчаянно пытается в голове наладить. Точно ли отчаянно? Да, потому что всё остальное тело уже в стремительном движении за худым силуэтом с пузырящейся от ветра всё той же красной рубашкой. Андрей со всей силы влетает в забор, хватаясь за прутики, чтобы притормозить себя и через эту железную сетку не пройти как через мясорубку. — Догнал, получается? Дима, улыбаясь, разумно притормаживает около и глядит на Андрея, прижимающегося щекой к прутикам. — Ты не ударился? — вмиг подбирается ещё ближе, осматривая. — Да ну, нет, — отмахивается Андрей. Молчат и так же молча доходят до тротуара, тянущегося вдоль здания за воротами. Такие серьёзные, может, от солнца, заставляющего жмуриться. Рваная отдышка выдаёт факт недавней пробежки. Дима смотрит по сторонам, людей немного на улице, рядом Андрей. Аккуратно цепляет пальцами края, мельтешащие у глаз и скидывает капюшон. Подволоски от ветра выбиваются, мешают. Стягивает тонкую резинку и пучок рассыпаетсяя на длинные пряди, обволакивающие плечи и спину. Андрей смотрит на это почти с открытым ртом, просто потому что выглядит, правда, необычно. Но улыбается — нравится. Дима полюбоваться не даёт — ему просто надо пересобрать волосы. Пальцами сзади плетёт косу и закручивает её обратно. И снова прячется за темной тканью. Не злится даже, когда видит, что на него смотрят, как на чудо света. Наоборот, хихикает в манере Андрея. — Мне нравится, — говорит он, слегка приобнимая на прощание. Немного задерживается, уткнувшись в плечо, — очень уж ему нравятся объятия — отстраняется. — До завтра. — Пока, — мажет по воздуху рукой Дима, смотрит вслед. Приподнимает уголки губ на мгновение. Вздыхает. Пора домой.