Фиалочки

Мельком смотрит на пальцы — привычка — заживают. Наконец, ожидание не вынуждает совершать акт самотерзания. Где-то в глубинке, в пещерках так же заживают душевные раны, стягиваются зияющие дыры. Глаз радуется сухому, пыльному асфальту, разрезаемому тонкими живучими ручьями талой, застоявшейся воды. Снег тает, солнце на ясном небе сушит облака, уничтожает их острыми ослепительными копьями, оставляя вокруг себя трезвый голубой простор. Всё в этой погоде резонирует с оживающей душой. Дима чувствует, как его деталь — несуразная, изогнутая — находит в этих реалиях своё место, свою выемку. Вставляется с трением — трудно — но без стыков, пустот. Смотрит на Ленина, вглядывается в высеченные в камне черты лица. Щурится от солнца. Статуя загадочно смотрит вдаль, в толпящиеся высотки, будто пытаясь выглянуть за этих гигантов — увидеть заграницу города. Дима хочет посмотреть с такой же высоты: увидеть абсолютно всё, каждую деталь этой живучей, неугомонной системы. Будто бы так появляется больше контроля, да и контроль — способность подчинить — только в силе, могуществе. Вот дедушка стоит на постаменте, возвышается на добрых пять-семь метров, неподвижно наблюдает за мелкими, порочными людишками десятки лет. Что творится в его гранитовой голове? А нужно ли казаться могущественным, чтобы иметь контроль? Дима полагал, да. Либо тебя, либо ты. При этом совершенно не стремился взять всё в свои руки. Ему не нравилось подчиняться кому-либо — воображаемым существам в голове тем более — но будто бы его здравость меркла на фоне этих ненасытных, голодных голов, буянящих от вовремя не полученной порции терзаний. И сил не было доминировать над ними. А может, и желания тоже — живёт, наверное, рядом с чертями какой-то мазохист, довольный внутренне, но отрицающий свою суть. Кто знает? Сейчас Дима уверен — круче любой силы является тонкая, острая хитрость. Она позволяет получать больше, чем отдавать; одолевать даже крупных сильных хищников. Туповатых, туполобых головных. И это, кажется, невероятное могущество. — Чё ты? — сзади раздаётся голос. Дима пугливо отворачивается от Ленина, озирается. — Любишь постарше? — Напугал, — кладёт руку на сердце, завидев светлую макушку. Медленно выдыхает. К нему сразу прижимаются всем телом, чужой подбородок ложится на плечо. — Я просто засмотрелся… — Сначала засматриваешься, а потом и… Кто тебя знает? — Дима чувствует эту хитрую улыбку за своей спиной, скептично гнёт бровь. — У тебя весеннее обострение что ли? — спрашивает, обнимая в ответ, поглаживая спину, пальцами обводит выпирающий через тонкую ветровку позвоночник. — У тебя, — тихий голос рядом с ухом — хихикает. — У нас, — тут же поправляется, чувствуя чужое недоумение. — У нас… — повторяет Дима, вздыхая. Отодвигается, глядит в глаза из-под капюшона своим нежно-серым, улыбается. Андрей обхватывает руку, ведёт в глубь парка. — Скоро уже всё закончится… — тянет задумчиво. — Новое начнётся. Ты будто скучать собираешься. — Нет… Наверное. Ну вот. Минуту назад смеялся — теперь задумчиво ковыряет асфальт глазами, мозолит его мелкое зерно. Переживает в себе какое-то неприятное чувство взросления, отягощающее новой ответственностью, свободой. Дима руки не отпускает, даже когда идут по людной аллее. Пусть думают, что хотят. Отсутствие темы для разговора позволяет всецело уйти в природу: редко, но звонко щебечут какие-то пташки, листья аплодируют своими пластинами пролетающему мимо ветру. Какие-то гении колесят на жигулях вдоль парковой, разрезая тихий быт попсовым рэпом с колонки. Навернув пару кругов, сворачивают к фонтанчику, окружённому небольшими скамеечками. Но в них нет необходимости — садятся прямо на каменное окаймление, возле журчащей воды. Андрей по-детски суетливо опускает в воду руку, держит, смотрит на искажение. Ловит струи руками, щурится от бликов, пялится в отражение. В общем, пребывает в каком-то невинном наслаждении. Дима таким не занимается. Вытягивает ноги и вздыхает, высовывая телефон из кармана. Старается по кнопкам попадать, ибо солнце побеждает даже максимальный уровень яркости экрана. — Мне тётя звонила… — тянет, пытаясь набрать номер. Смотрит на отвлёкшегося Андрея, слушает гудки. — Алё, — немного настораживается, не сводит взгляда с чужих глаз. Немеет будто на пару секунд, впитывает слова. — Ага. — тянет, а голос будто дёргается. — Понял. — Что случилось? — Андрей в волнении обхватывает Димину руку своей, замёрзшей от апрельской воды. — Родители приезжают… Молчит. —… Надо собрать часть вещей. Отдать. Сейчас. Неясно, что чувствует. Андрей путается, пугается этого серьёзного, но спокойного лица. — Как. Себя. Ты. Чувствуешь? — спрашивает, запинаясь на каждом слове, совершенно не понимая, где сейчас находится граница такта. — Не знаю. Странно, — вздыхает, но тяжести в этом вздохе не ощущается. — Я скучал. Наверное, рад, что увижу их… Ты пойдёшь со мной? Я соберу сумку, оставлю, чтобы они забрали вечером, — Дима уже срывается с места. В его резких движениях сквозит волнение. — Стой, — Андрей сжимает руку, тянет вниз, опуская на каменную оградку. Молчит, думает, пытаясь не показывать собственную неуверенность. — Ты выглядишь напряжённым, — тихо замечает и подаётся немного вперёд, еле касаясь губами чужой щеки. Прикрывает глаза. Аккуратно отодвигается. Дима смотрит так растерянно, проводит пальцами по щеке, смотрит на подушечки, будто ожидая увидеть там что-то. Андрей пытается выискать во взгляде какой-нибудь отклик. Как только в голову ударяет осознание, Дима расплывается в корявой улыбке, оборачивается на сто восемьдесят, закрывает лицо руками. Его торопливо обходят, становясь перед. Андрей стоит коленями на грязной земле, смотрит снизу, отодвигает Димины руки с лица, пытаясь увидеть, понять. — Прости, я не хотел плакать, — резко вытирает глаза, Андрей не успевает заметить их влажность. — Всё так навалилось, я слишком надорван. — Всё хорошо, — успокаивающе гладит колени. — Прости, я не думал. Дима вздыхает. Поднимается, пытаясь не смотреть на друга. Идут обратно через аллею. Молчание напрягает. И будто бы все птицы стихли, листочки уснули. Дима копошится, — руки трясутся — пытается достать брелок от домофона. В подъезде тускло светит с крохотного окна. Андрей собирается шагнуть на первую ступеньку, чтобы подняться на знакомый этаж — рука не даёт. — Погоди, — Дима деловито останавливает. По голосу ощущается — успокоился, что-то обдумал, пока молчаливо шагал рядом. Андрей смотрит широкими глазками, хлопает ресницами — сама утонченность, Дима с первой встречи это заметил. Кладёт ладони по сторонам тонкого подбородка, под пальцами ощущает нежность чужих висков. Растерянно бегает взглядом, не опускает его ниже носа. Боится. Прислушивается к шорохам, но пространство звенит тишиной. Так осторожно, закрывая глаза, дабы не видеть никаких реакций, касается, целует. А губы Андрея такие мягкие, всё тело сводит, подёргивает от распирающей энергии. Хочется разораться, ударить чем-то хрупким об асфальт. Но в ладонях теплится нежная кожа — не время для такого выброса эмоций — они снова выходят через глаза, тёплыми слезами катятся, капают на чёрную толстовку. Андрей широко улыбается, падая в объятия, глядит за чужую спину, пытаясь почувствовать момент. Отстраняется. — Я знаю, ты не хотел плакать. Тебе хочется, почему бы и нет. — Это весеннее обострение, только оно… — смущённо бурчит под нос, вытирая глаза. — Пойдём. Подъём по лестнице на несколько этажей отрезвляет. Дима отпирает дверь ключом, пропускает вперёд. В следующие минуты он по комнате мечется, беспорядочно сваливает не особо востребованные им вещи в сумку. За этой суетой совсем неясно, что сейчас творится у него в голове. Но кажется, он рад, пусть ему сейчас сложно это осознать. Андрей сидит у двери, оперевшись о стену, тупо улыбается, смотря куда-то сквозь — в окно. В его сознании всё более-менее определено. Отчего-то накрывает безусловным счастьем. Просто потому, что он существует, может мыслить и любить. Прокручивает события всех этих месяцев. И кто же знал, что он обретёт, согласившись однажды проводить дотошного парня в капюшоне до выхода? — Чё лыбишься? — Дима немного снижает темп своего мельтешения по комнате, пытается сложить всё компактно. — Да так… — машет худым запястьем, светя своей улыбкой. Опускает глазки чуть ниже сияющего через стекло неба — фиалочки стоят. Розовые, фиолетовые, белые лепесточки даже отсюда пестреют своей нежностью. Тянутся вверх и вширь, ловят лучи солнца, купаются в тепле. Понравилось им тут, наконец. Зацвели по-настоящему.