Фиалочки

Вонючий липкий снег. Клеится на шерстяную шапку, мочит лицо и одежду. Холодит тело. Есть ли что-то противнее зимы? Этого тёплого снега, грязи и холода, внешнего и внутреннего? Этих морозов, бесконечной одежды, чтобы просто не окоченеть, пока идёшь в магазин напротив дома? Этого льда, вынуждающего вечно напрягать ноги, дабы не оставить на асфальте куски черепа? Нет. Похоже, что нет. Погода задаёт темп этим дням. Вечно пасмурное небо теснит душу, выкачивает силы. В середине учебного года понимаешь, что всё неважно, что жизнь застряла в трясине сминающих счастье облаков, что эта серая вечность по-настоящему вечна. Смыслы теряются в снежной пурге, в ней же растворяется любая конкретика, оставляя в голове белый шум. Ноги ступают по тротуару. Хрустит под подошвами то ли грязный, крупный песок, то ли заледенелый снег. Холод пробирается под штанины, вверх скользит, укалывает. Взгляд цепляется за чёрные шнурки, никуда более смотреть не хочется. Голову приходится поднять только у парка, дабы отыскать нужный силуэт. — Привет, — Дима сегодня бодрячком. Отогревает руки в карманах, сутулится, закрываясь от ветра. Андрей молчит, медленно подходит, жмётся, подобно птенцу. Дима сразу понимает: его опять кроет апатия, ограждает от внешнего мира, оставляя наедине с самим собой. За этим тяжело наблюдать оттого, что идей, как помочь другу это пережить у Димы нет, он просто находится рядом, наблюдает бездейственно. Даже противно как-то от себя. Андрей говорит, что зимой у него такое состояние перманентно. Дима хочет верить, что с началом весны он снова увидит блеск в чужих глазах и услышит найденные неспокойным, бурным разумом хорошие мысли. По себе знает — оставлять чужих демонов с их хозяином тет-а-тет опасно. В этой игре роли меняются очень быстро. Вот ты думаешь, что у тебя всё под контролем: чёртики сидят на цепях, лижут голые косточки, но один миг и они уже срываются, делают из костей копья и дырявят ими душу. И потом остановить их почти невозможно: медленно терзают изнутри, а залатать проколы ещё сложнее. Нет, Дима такому не даст произойти. В своей жизни никогда он не хотел помочь кому-то настолько сильно, насколько Андрею прямо сейчас. Но он стоит, обнимает, не знает, что делать. Сердце ноет. Ответа нет. Да и как его найти, когда своих чёртиков ещё не приручил, а тут чужие, незнакомые, острозубые? Дима берёт за руку, шагает в сторону школы, уже менее ненавистной. Находит в себе силы ходить в это место. Андрей плетётся следом, неразговорчив совсем. Слушает тихий шёпот в голове, вероятно. Нельзя. — Как ты? Расскажи. — Да нормально, — пожимает плечами, проницательно рассматривая. Что-то всё-таки в нём до сих пор живо. — Занят сегодня? — Нет. — Если хочешь, можешь прийти ко мне. — Не знаю. — Ты же загнёшься в одиночестве. Тебя съедят. — Кто? — скептично выгибает бровь. Мелькает в нём родной оттенок надменности — Дима улыбается. — Демоны головные, — от улыбки сказанное воспринимается с укором, будто очевиднее некуда. — У моих анорексия, — усмехается. — Я их не кормлю. — Это ты так думаешь, — Дима всезнающе качает головой. — Они не прочь полакомиться одиночеством. — А ты много о них знаешь? — спрашивает с интересом. — Да, — довольно заверяет Дима, видя вспыхнувший огонёк. — Расскажешь? — Расскажу. Приходи сегодня. — После уроков? — После уроков. Андрей замолкает, что-то обдумывая. Дима крепче сжимает чужие пальцы, чувствует они немеют и суёт их в карман своей куртки. Пригревает в правом кармане целое рукопожатие. — Тебе надо перчатки носить, минус десять на улице. — Сам без них. — Справедливо, — вздыхает. Во дворе школы почти никого нет: здесь с началом холодов не особо толпятся: холодно. Дима открывает входную дверь, пропускает Андрея вперёд. Становится теплее, а без тяжёлой верхней одежды ещё и свободнее. Дима валяет дурака как всегда. Разрисовывает поля тетради, играет в какую-то мобильную RPG, спрашивает что-то иногда. Андрей чувствует себя варёной свёклой. Смотрит на своих одноклассников, на их привычную простоту, наивность. И какого это жить вот так? Отказываться от чрезмерной осознанности, становиться уязвимым для других людей? Только уязвимость никуда не исчезает. Власть над ним держат не столько люди, сколько собственные мысли: тягучие, плотные. Шепчут, зазывают в липкий мрак. — Пойдём домой, — Дима тыкает в бок на третьей перемене. И самому скучно, и смотреть на Андрея невесело. И смысл было с ним переться в эту школу, если он совсем ничего тут не делает? На него лениво оборачиваются. Не хочет никуда идти. Закрывает лицо руками и протяжно зевает. — Пойдём-пойдём, — подгоняет, смахивая в рюкзак единственную ручку — и её он носит только для приличия. — Покуришь, расслабишься. В голове Андрея происходит важный мыслительный процесс, он всё-таки кивает, собирая вещи. Предупреждает Фёдора. Тот неодобрительно смотрит, — кажется, единственный, кто может как-то подгонять Андрея, мотивировать его работать во имя собственного блага. Но это всё потом. По пути он более расслаблен, разговаривает, смеётся; вероятно, отпустил себя ненадолго, освободил от внутренних нагоняев по поводу того, что не сдаст эти надвигающиеся экзамены. Ответственности за будущее в нём гораздо больше, чем у Димы. Однако обратно пропорционально распределяется вера в успех. Дима всей душой надеется: найдёт место в этом мире и без нудного общества. А Андрей… Верит не очень. Наверное, сильно устаёт, что, кажется, всё это пустой труд. Быть частью общества — большого, единого — кажется таким простым. Твоё дело лишь плыть среди общепринятого, получая одобрение. Как комфортна становится жизнь. Вот школа, экзамены, университет, дипломная работа и семья. Но как же эта жизнь угнетает истинных творцов, привыкших жить вне рамок. Сколько же талантливых душ погубил социум, внушая, что исключительность — это аномально? Сколько ещё погубит? Сложно иметь разум, понимающий эту пагубность во всех её тонкостях, но продолжать жить по уставам. Невыносимо. Сложно осознавать, что выбрать другой путь — испытывать судьбу. А она — старая, уставшая от глупых инфантильных людишек старуха — не особо жаждет быть благодетельницей. Целует в лоб одного из миллиона родившихся младенцев, чтобы тот в себя в будущем поверил, рискнул. Остальным сотням тысяч придётся сгинуть во всепоглощающей одинаковости, забыв про собственную силу. И уникальность талантливых людей не в том, что они талантливы — таков абсолютно каждый человек. Она в том, что они имеют в себе склонность к риску, могут поставить всё на кон, дабы не стать крупицей — серой, неприметной. — Я тебя испортил, — Дима говорит как-то отчужденно. — До меня ты, может, был более… Правильным? — Если бы не ты, я бы не задумался, туда ли я иду. — И как ты считаешь? — Считаю, что мне это всё не сдалось. Но наверное, это мозг придумывает оправдания, чтобы ничего не делать, я уверен. Потом пожалею. — Почему же? Знаешь, есть люди, которые обошлись без этого всего. — Единицы… — Но есть! — … из тысяч. Понимаешь, — он смотрит прямо в глаза, так спокойно, будто всё: каждая минута существования, каждая эмоция и мысль под контролем. — Меня сейчас жизнь мутузит так, что давать ей повод насмеяться надо мной ещё больше я не хочу. Мне хочется покоя. У Димы глаза горячеют — превращают воду в незаметный пар. Показывать слабость потерянному, утратившему надежду — окончательно добивать, давать понять, что эти вечные проблемы нерешаемы. Он просто обнимает, крепко прижимает к себе, пытаясь совладать с собственной растерянностью. — Пойдём, — шепчет. — Хочешь чаю? Ты замёрз, наверное. — Угу, — шмыгает носом, напоследок сильнее жмётся. Вот уже сидит на табуретке, обводит полки взглядом — будто впервые. Но кажется, этот интерьер он знает хорошо: много раз тут был, навещал Диму. Чай выпивается быстро. Согревает, улучшает физическое самочувствие. Андрей смотрит на дно кружки — быстро остывающий мокрый пакетик липнет к стенке, на дне кружит какой-то осадок. — Мне лучше, спасибо, — искренне благодарит, только в словах сквозит тупое безразличие. Вполне походит на принятие. — Как думаешь, — переходит на шёпот, соглашается поиграть в Димину игру. Ребёнок. — Они заснули? — Если не грызут, то да, — так же шепчет Дима, улыбаясь. — Вроде успокоились. — Тогда не будем их будить, тс-с… Андрей хихикает, ковыряя дно ложкой, — нечем занять неспокойные руки. Дима клонится к нему, заключает в кольцо рук. Знает, объятия для Андрея значат больше всяких слов и внимания. И молчание будто бы перестаёт быть ранящим, наоборот, становится так тепло, что что-то внутри стягивается, заживает. — Я надеюсь, они будут спать долго, — продолжает шептать, трётся носом о чужую щёку. — Мне кажется, — замирает, немного отодвигаясь, чтобы посмотреть так невинно, глаза в глаза. — Они засыпают от твоего голоса. Дима нежно улыбается. Кажется, он согласен говорить вечно, если Андрею от этого легче. Кажется, он готов быть рядом при любых обстоятельствах. Кажется, что-то горит в груди, трепещет — до ужаса банальное, знакомое, вероятно, каждому. А точно ли кажется?