Прогони сомненья прочь

Сколько бы Альфред ни блуждал по сплетениям коридоров и лестниц в своих осторожных исследованиях, в конечном счете, казалось, цель была неизменна: центральная библиотека. Ноги сами вели его в место, так впечатлившее в первый день — и предложившее утешение: в запахе пыли и ветхой бумаги, в теплеющем полумраке камина и шелесте стертых страниц забыться ему было легче, чем в необжитых покоях. И было едва ли возможно застать библиотеку пустой: Альфред затруднялся припомнить, покидал ли ее профессор. Обычно судорожное перелистывание и лихорадочное бормотание различались еще на пороге. Однако сегодня было довольно тихо: ни монологов в предвестии громких открытий, ни скрипа пера — лишь шуршание: переворот страницы. Дыхания тоже не было слышно. Мальчик поколебался, прежде чем все же войти: Герберт плескался в ванне, так что, скорее всего, то был Его Сиятельство. Наедине с ним Альфред давненько не оставался. Тревога, верная и надоедливая, охватила при мысли об их последнем разе, когда граф даже его не касался и был весьма сдержан в тоне и жестах, а он сомлевал, убеждаясь, что учащенное сердцебиение — это страх, что тремор и немота — это ужас. Но замок-склеп прекратил вызывать испуг, и его обитатели — мниться ему сонмом чудищ. Теперь мальчик ежился только от сквозняков, не думая о побеге с тех пор, как объятия Герберта стали не пленом, а средоточием безопасности. Что до Его Сиятельства, со знанием, что намерения истолковывались превратно и не нужно спасать их с Сарой бессмертные души, наладить общение было сподручней — во всяком случае, он на это надеялся. И солгал бы, сказав, что граф его вовсе не волновал. Очевидно, тот провел среди книг целую бесконечность; Альфред боялся представить, каков кругозор того, кто годами читал трактаты — редчайшие оригиналы, — которые собирал. Он был уверен, что граф — увлекательный собеседник. А поскольку отпали поводы для опасений — Его Сиятельство просто хотел помочь счастью Герберта, — встреча лицом к лицу обещала пройти прекрасно. Не так ли? Они могли бы радушно, расслабленно потолковать. Ободренный таким заключением, Альфред огляделся. Повертел головой на звуки мерного шелеста, пока не нашел источник. Граф фон Кролок расположился в кресле, в уютной ограде полок, скрестив свои длинные ноги и держа пред глазами том в тканевом переплете; на пальцах сверкали перстни. Шаги Альфреда замедлились: он оробел, — и уши его загорелись. — Добрый вечер, — кивнул ему граф, с улыбкой отвлекшись от чтения. Наверное, это был страх — недостойный, лишенный логики и обыденный. Не лучше ли было бы, будь это именно он, а не что-то другое? Что-то, что мальчик мог — и стыдился — вообразить в свете недавних событий. Он полагал, что общение с графом уже не являлось проблемой, но сердце екнуло при звуке этого голоса, богатого и глубокого, и взгляд не смел отвестись от того, сколь элегантно пальцы обняли книгу, сколь изящна была их сила, и сколь живописно рыжие блики играли на сером лице, в волосах. В этих с проседью черных, как смоль, волосах… И под встречным пристальным взглядом у мальчика сбилось дыхание. Любой ответ, который он мог бы дать, вертелся на языке, бесформенный и невнятный. — Тебе что-нибудь нужно? — любезно спросил его граф после нескольких мгновений молчания. — Может, рекомендация книги? — его тон был словно бы выше, чем тот, к какому Альфред привык, словно бы деликатней — сделалось душно и жарко. Все шло вразрез с его ожиданиями. Почему поддержание темы с Его Сиятельством, ведущим себя тактично, располагающе, казалось непосильной задачей? Он одолел свой страх перед Гербертом, как мотивы его поведения стали прозрачны — если так разобраться, в этом не было тайны, и прозрел он самым последним, вдобавок с подсказкой, — но не смог совершить того же в отношении графа. Но Альфред не собирался сбегать. Пожалуй, явиться вот так было слишком самоуверенно и смелости на беседу попросту не осталось, однако в его аритмии повинен был все же не страх. Им овладело резонное замешательство — и уж с ним-то он как-нибудь справится. — Ах, д-да, — сорвался он на фальцет и чуть не споткнулся о собственные же ноги, невольно попятившись, когда фон Кролок поднялся. Но не сбежал. Смерив мальчика непроницаемым взглядом, Его Сиятельство направился к полкам. — На что ты настроен, Альфред? А он и забыл, как славно из этих уст звучит его имя… Понадобилось время на то, чтобы сообразить, что ему был задан вопрос, и еще больше времени, чтоб осознать, что нужно идти за вампиром. Он двигался торопливо, семенил за степенной фигурой, дыша поверхностно и мечтая, что тело вскоре поймет: обстановка не требует всех этих бурных реакций. Просветления, увы, не случилось. Минуты спустя, стиснув книгу в дрожащих руках и сдавленно извинившись, Альфред поспешил на выход. Почудилось, будто граф был слегка раздосадован, и он, не желая на этом зацикливаться, резко прибавил шагу. Сконцентрироваться на книге в тот вечер не удалось: переживания о "рандеву" не давали покоя. Он так и не понял, почему тело снова его подвело. Или, напротив, лучше бы не догадывался… После того, как за час не прочел и абзаца, Альфред разрешил себе сдаться. Усталость сморила его; он изматывал нервы в раздумьях о графе — и не хотел извести себя окончательно. Но во сне, что нагрянул, накрыл вторым одеялом, Альфред не расстался с книгой, врученной Его Сиятельством, и не покинул библиотеки. Нахмурился в недоумении: зачем он здесь, как давно? — На что ты настроен, Альфред? Безмятежный и обволакивающий, ласкающий голос заполнил сознание, отчего-то заставив вздрогнуть. Альфред обернулся: граф был в кресле, величавый, вальяжный, с руками на подлокотниках и скрещенными ногами. Без сюртука и жилета — в шелковой черной рубашке, чья гладкость манила коснуться… Он проморгался, пока не успел покраснеть, но выжидающий взор из-под полуопущенных век и то, как губы, имевшие грязно-дымный оттенок, насмешливо изогнулись, навело на тревожные мысли. Как зачарованный, Альфред подошел поближе. Положил книгу, названия которой б не вспомнил, на шахматный столик. Граф звал его молча, сковывал волю и словно бы знал, что чтение — то, на что он точно не был настроен. Вампир поднял голову, не разрывая зрительного контакта, когда Альфред замер подле — и ощутил беспомощность под этим углом: он ни на дюйм не возвышался над графом, одурманенный и подчиненный, но демонстрировал горло. Рука метнулась к нему — то ли закрыть, то ли нежно, призывно огладить, истаивая в предвкушении. Граф дернул его за край пиджака, уронил к себе на колени. Придержал, обдав спину холодом, и мальчик заметил с ошарашенной отстраненностью: его короткие, рваные вздохи разбивались о гранитные губы. Губы, что ухмыльнулись в пылающее — от неловкости ли? — лицо. И неясно, кто миновал эту пропасть, маленькую и бездонную, но они оказались пластичны, посмертно-сладки поверх его собственных. Скользнули по подбородку — он охнул, схватился за ткань на широкой груди, сминая нещадно и тщетно. Откинул дурную голову, и руки погладили по спине, а рот приоткрылся у шеи. Ее задели клыки — и Альфред подскочил в постели, смятенный и взмокший, один, пучась на темноту и вязко, мучительно рдея. Сны с графом случались все реже — в них поселился Герберт, любящий как наяву, — но вселяли отчаянье самим своим появлением. Естественно, былые сомнения не развеялись лишь потому, что он понял в какую-то вещь, былые страхи из памяти не исчезли. Альфред старался быть терпеливым к себе. Но по утрам его щеки алели, и сегодня было не лучше: он растирал основание шеи, где блудливой иллюзией тлел чужой поцелуй, не чая, как отмахнуться от тяжкого жгучего чувства, что виноват перед Гербертом. Утешало одно: это временно. Он перестанет трястись перед графом, перестанет терзаться грешными сновидениями. А попробовал слишком рано, не свыкшись и не доверившись. Альфред отнял руку от шеи: в ночных кошмарах… фантазиях пообщался он с графом тесно. И за миг до того, как очнуться в кровати, даже принял укус — размыто, неярко, оттого безболезненно. Клыки оцарапали кожу — на пробу, без вспухших следов, — затем в нее погрузились. Это было для него не в новинку: Герберт, холя его в каждом сне, все чаще не сдерживал страсти. Было логично, что сцены с Его Сиятельством закончатся тем же. Сны-вызовы не прекращались, как бы он ни прижился в вампирском замке, как бы мирно ему ни спалось, когда он сменил к ним свое отношение. Герберт, как прежде шокирующий в собственном рвении, был, тем не менее, бережен, мил, не позволяя себе ничего, что Альфред посчитал бы излишним. Грезы с его участием несли не угрозу — желание. Приятно не бояться уснуть, устроившись под одеялом; чудесно и странно лежать в темноте, распластавшись, а не забившись в угол, и знать, что не нужно спасаться. Иной раз это так возбуждало, что мальчик с трудом засыпал. Но снов, где укус служил кульминацией, приходило все больше; он видел отчетливо, как неуклонно и плавно в горло вонзались клыки, — и просыпался испуганный. Разгоряченный, всклокоченный, с пульсом, гремящим в висках и груди. Он признавал, что испытывал удовольствие, когда ему снились ухаживания, что хотел поцелуев, касаний — никак не пасть замертво, будучи обескровленным. Почему пробуждение от таких разных снов было таким похожим? Он просыпался румяный и потный, с покалыванием в местах, что трогали зыбкие губы, и голосом Сары — эхом того разговора, когда он излил ей душу. Разве ты не этого жаждешь? Нет! Почему же тогда его тело реагировало одинаково? Почему его сердце порхало и от самых заботливых рук, лелеющих и балующих, изнеживших его плоть, и от бритвенно-острых зубов, в нее проникающих? Обдумывать это всерьез было чревато: неизвестно, что он обнаружит в своем подсознании, неизвестно, что укрывает там сам от себя. Поэтому, обреченный на них постоянно, как фоном, подобные мысли он сразу же пресекал. Он знал, чего хочет, и знал, чего — нет. По крайней мере, он верил. Было сложно не думать об этом: Альфред потихоньку осмыслил, что у Герберта были клыки. Как близко они были к коже — проткнули б прямее шила. Как могли бы поранить, пока губы слились в поцелуе. И как, обмирая в объятьях, он выдвинул тезис: ком в горле — это не ужас, а трепет. И иногда задавался вопросом, что бы почувствовал, если бы Герберт… увлекся. Если б впился в него, как подобает вампиру. Им овладело бы то, что именуют экстазом? Если это и было его тайным желанием, то Альфред мог сказать, что действительно хочет большего, притом не имея понятия, чем должно быть это самое "больше". О Господи, как же это пугало. Он скомкивал мысли, запихивал их обратно, — а они все равно расползались. Разве ты не этого жаждешь? Перевалившись со спины на живот, мальчик глухо завыл в одеяло.