Последняя капля

Девяностые. Страшное время. Для всех. Не только страны СНГ попали под удар, конечно не только. Никому не пришлось легко. Никого бедность не обошла стороной. Финляндию, конечно, в том числе. С чего бы страна, которая имела одни из самых больших торговых связей с СССР, должна остаться нетронутой? : Санкт-Петербург 04:23: Гельсингфорс находится в подъезде одного из петербужских муравейников. Он выглядит мягко говоря отвратительно. Жутко воняет блевотиной и чем-то похожим, повсюду разбросан мусор, представляющий собой пустые бутылки из-под различных алкогольных напитков и шприцы, стены изрисованы, в некоторых местах штукатурка и вовсе отвалилась, а в одном из углов вообще валяется спящий мужик. Гельсингфорс пару минут рассматривал весь этот кошмар с каменным выражением лица. Ему было абсолютно наплевать. Он видел хуже, намного. Финн постоял так еще буквально несколько секунд, после чего направился вверх по лестнице, в квартиру своего старого друга — Александра. В голове вертелись различные навязчивые мысли, в основном негативные. Вэйномайнен до сих пор не особо понимал, с какой целью он направляется к Саше. Он и представить себе не мог, что он будет наблюдать за дверью квартиры Думского, учитывая внешний вид лестничной клетки с подъездом, и звуки, доносящиеся из соседних квартир. *** Стук в дверь. Удары сильные, но не частые. Шура как в любой другой вечер пятницы сидел и распивал спиртное. Взгляд у него затуманенный, пустой. Волосы растрëпаны, одежда грязная. Мысли обрываются на середине, не давая возможности зацепиться хоть за одну. Голова болит, тело ослабло, а во рту тошнотворный вкус, который нельзя описать чем-либо — явно перебрал. Стук шатен уловил не сразу, лишь по истечении пары минут, когда он превратился в настырные и сильные удары по шаткой двери. — Какого чёрта.? — опираясь на стол сероглазый еле как поднимается с дивана, тело мгновенно пронзает боль, а в глазах темнеет, — блять.— Думской всë же справляется и доходит до двери, открывая её. Увидев за ней Гельсингфорса, он моментально нахмурился. Столько лет прошло, на протяжении которых он вовсе не объявлялся. Он успел накопить в себе обиду на это. Немалую обиду. — Ты. Ну и зачем пришёл.? — внутри бушует злость, перемешанная с раздражением и совсем слабой радостью. Несмотря на обиду, он был рад видеть финна. Безсомненно рад. Он ждал его приезда. — Тц. Как же мерзко. — Вэйно слегка толкнул Питер плечом, проходя в его квартиру и начиная её рассматривать, параллельно снимая верхнюю одежду. Она выглядела подобающе самому дому. Повсюду валяется мусор в виде пустых и побитых бутылок, в раковине горы грязной посуды. Гельсингфорс морщит нос, — ты на порядок плевать хотел? Живёшь как свинья, ей Богу. Взрослый человек у… Не успел Вэйномайнен договорить, как на него обрушивается пронзительный крик. — Да. Ты. Как ты можешь.?! Столько против меня сделал во время войны. Ещё и не появлялся столько лет, а после этого берёшь и критикуешь мои условия проживания?! — полные злости глаза не сходят с силуэта беловолосого. — Именно. — Вэйно хладнокровно смотрит на своего собеседника, будто и вовсе не способен испытывать никаких эмоций. — ты так жалок. Когда ты успел настолько опуститься? А казался таким гордым. — из уст Гельсингфорса вырывается издевательский смешок. Стало казаться, что в нëм не осталось ничего от прежнего Вэйно. Он открыто насмехается над горем человеческим горем. Слишком уж он был похож на своего позапрошлого господина. — Ты. Да как ты можешь. — серые, раскрасневшиеся глаза становятся мокрыми от слез, голос хрипит, — ты не представляешь, через что мне пришлось пройти, чтобы так выражаться! Ты. Ты просто мразь! Так критикуешь мой образ жизни, будто мне это все нравится. Я ужасно хочу из этого выбраться! — эмоции берут верх над Думским, он уже не собирается сдерживаться. Горячие слезы начинают литься по бледным щекам. — прекращай. — Вэйномайнен закатывает глаза и слегка обнимает Шуру одной рукой, при этом стараясь не слишком его касаться. — если ты сам себе не поможешь, никто не поможет. Если будешь только ныть и жаловаться на жизнь, ничего не изменится. — Блять. Да пошел ты. Нахуй было приезжать. — Я приехал с тобой поговорить. Но как я вижу, это невозможно. — Гельсингфорс вновь хмурится, отходит от шуры, накидывая на себя куртку. Было видно, что парень откровенно заебался и разговор продолжать не желает. Но на последок так хотелось сделать какое-нибудь дерьмо Романову… — лучше этой тумбе стоять здесь. После этой фразы Вэйномайнен чётким и довольно сильным ударом отодвинул тумбу. — Да ты… Пропади ты пропадом, мудила! — Шура весь горел от злости и ненависти? Стоп… Ненависти? Когда чувства к Хельсинки успели смениться на отрицательные? Может, с конца 19 века? Начала 20? Середины? А если ещё с рождения у Александра были заложены негативные чувства к финну, лишь из-за влияния Швеции над его родиной? Кому ж знать, если даже сам Александр не уверен в каждом из вариантов. — Ты уже ни чем не лучше своего Стокгольма, на которого так яростно жаловался мне, ублюдок! Только и можешь, что идти по его стопам, долбаеб! Только попробуй сюда ещё прийти! После этих слов глаза Гельсингфорса расширились. Что-то так сильно задело парня, что тот запылал в гневе. — Ты знаешь каким был Меларен лишь из моих рассказов. А я в то время пытался быть максимально мягким. — Тогда у тебя то и были мозги, которыми ты хоть как-то думал! Ты хотя бы пытался вести себя как человек! Тело Гельсингфорса затряслось в гневе. Никогда, никогда ещё он не чувствовал такие чувства к Романову. — Ты ничего не знаешь о нём, лишь видишь в нём врага, — финн резво открыл дверь, а по телу понёсся жар, который распространяется всюду, даже в самых интимных зонах. После этого странного ощущения Вэйно выбегает из квартиры. — Лучше бы ты не приходил… Еблан, — уже монотонно и без какой-либо злости произнес Шура. Эта колкая фраза распространяется по всей лестничной клетке и остаётся в сознании Гельсингфорса ещё надолго. Может, навечно. «Я был таким гадом… Наверное, мне стоит умереть, так ведь?»