молчание спасёт от глаз чужих

В СССР нет многих жанров кино. А всё дело в том, что советский кинематограф хочет пойти своим самобытным путём, отличным от мировых тенденций. Если быть более точным в формулировках, то киноделы смотрят на запад и пытаются делать всё наоборот. Идеологическая борьба не даёт развиваться всяким боевикам и ужастикам. Однако совсем недавно, в 1979-ом году вышел фильм под названием «Дикая охота короля Стаха». По своей сути это мистический детектив, который по ходу сюжета как бы разоблачает своё мистическое содержание, но всё же некоторые сцены из фильма запомнились зрителям и напугали их. На данный момент это единственный фильм ужасов, хотя таковым его назвать сложно, и он явно не рассказывает о каких-то вампирах, кровососах. Максимум, где о них узнать можно, так это книги, мифы, сказки. Наверное, Лагунов именно оттуда все истории свои неправдободные взял. Сочиняет всякое. Юмор интересный у него, как и воображение. — Они кровь пьют, понимаете? — Лагунов, не неси чушь, я тебя прошу. И так хлопот хватает. — Они все ходят в красных галстуках. Ночами не спят, потому что жертву ищут. — Лагунов! — Да послушайте же меня, Игорь Александрович! Они друзей своими марионетками делают! — Кто «они»? — Кровососы. Валерка не выспался или же просто не спал. Всякий бред говорит и утверждает, что правда это, однако верить ему никто не хочет. Боже, какие кровопийцы? Такое ощущение, словно с головой у четырнадцатилетнего мальчишки не всё в порядке. Тот несколько раз домой просился, сказал, мол, дискомфортно ему среди монстров находиться. Тогда Свистуха спросила его: «тебя обижают?», – Валерий лишь отрицательно помотал головой в ответ. — Вернись в команду, — Корзухин подростка за предплечье хватает и шипит сквозь зубы сжатые: — Немедленно. Вампиров или, как ты сказал, кровососов не бывает, ясно? Выдумываешь! — Игорь Александрович! — Вали, быстро, — пионера толкает в сторону ребят, которые уже во всю мяч по полю гоняют и, выдохнув раздражённо, руки в карманы брюк убирает, при этом глаза прикрыв. Валерий надоел. Не первый день он так заводится. Иногда даже хочется ему поверить, ибо жалость душит, но Игорь – человек взрослый – у него своих забот полно. За каким-то мальцом следить, даже если это в обязанности вожатого входит, не особо хочется. Студенту свою личную жизнь уладить легче, чем возиться с группой подростков, за которыми нужен тщательный контроль. Сами разберутся. И Лагунов с Лёвкой тоже сам разберётся. Кровь он выпить у него хочет, да как же! Врунишка. — Вероника, подожди. Поговорим, может? Романтика дороже каких-то школьников. Верно, Горь-Саныч?

```

Майка за Беклей не может перестать наблюдать. Бывает, неосознанно таращится, а Сашка, фыркая, отворачивается, словно девчонка взглядом молнии в него метает. На самом деле, хулиган просто не понимает, в чём дело и что ей от него нужно. Неужто он Мизулину обидел чем-то? Если так, то чем? Он особо то на речке не сказал ничего унижающего и уж точно не трогал её, а она, как самый злейший хищник, поджидающий свою добычу, пялится и ждёт нужного момента, чтобы сказать пару ласковых слов в его сторону. Даже сейчас, пока Беклемишев курит со шпаной какой-то из первого отряда, пионерка взор на него устремляет, а Буравцев рядом стоит и изредка спрашивает что-то у подружки своей новой. Бекля специально начинает в ответ глядеть, прожигая девчушке дыру во лбу, но слишком долго держаться не может. — Э, поди сюда, — Малосолов – вожатый, с которого лучше пример не брать – резко так Сашу к себе зовёт, держа поднос со стаканами стеклянными. Мизулина сразу же глаза на источник звука переводит, а плохиш подойти не отказывается, поэтому без сомнений к мужчине направляется и брови приподнимает: — Пионер? — Ну, да, — дым едкий в себя вдыхает и получает шлепок по плечу от собеседника напротив. — Отлично! Это, окажи услугу, дружище, — протягивает, видимо, уже вещь ненужную и улыбается дружелюбно: — Отнеси стаканы в столовую по-братски. — Не, — хулиган отнекивается, даже не задумываясь. Ещё чего, мусор он носить будет. — Стой ты, с меня причитается, — ухмыляется, замечая как Бекля замешкался, готовясь слушать. — Если это, штучки-дрючки надо, каютка есть свободная. Вот это предложение. Мизулина невольно цокает даже, брови на переносице сводя. Какие ещё штучки-дрючки? Беклемишеву до этого явно дела нет. Правда же? Видимо, есть дело, ибо Бекля сначала на Майку смотрит, нахмурившись, а после – поднос забирает и, получив очередной хлопок по спине, уходит, напоследок оглянувшись, не крадётся ли за ним тихоня уже не очкастая. Не крадётся. С Максимом импульсивно обсуждает ситуацию какую-то. Отстала что ли? Может быть. — Учитесь, мужиком растёт, — Дмитрий сам себе говорит будто, всех присутствующих оглядывая. Конечно, по его мнению все «мужчины» только о свободном местечке думают, где романы свои развить до предела можно. У Сашки никакого романа нет, да и о потехах подобных он, в любом случае, мало мыслит, однако всё же согласился взамен на помощь такое получить. Может, он на зло сделал это? Опять ревнует и решил, что его поступок Майку разозлит, чувствовать заставит что-то? Или же просто сбежать быстрее захотел, чтоб Мизулина к нему не приближалась больше? Множество вариантов, только точного объяснения действию паренька шестнадцатилетнего нет. Но он явно довольным не выглядит. Злой какой-то. Это уж точно. Лицо его выдаёт с потрохами: губы сжаты от раздражения, ноздри раздуваются, кончики ушей красные. В общем вне себя от ярости. Да и от Мизулиной не отвязался. Преследует, подходить даже не пытается. Злит это Сашку. Он посреди дороги останавливается и внезапно поворачивается на все 180 градусов, рыча буквально: — Мизулина, достала, чо надо?, — Майя вздрагивает от напора внезапного. И чего он раньше этого не сделал? — Бекля, — пионерка собирается сказать нечто важное, но язык заплетается. Она рот закрывает и взгляд опускает вниз, кеды свои поношенные рассматривая, ведь это такое увлекательное занятие. — Чо заткнулась? — Не груби хотя бы, Беклемишев. — Я имею право грубить сейчас, — парень шаг большой вперёд делает, из-за чего стеклянные принадлежности громко шумят, намекая, что в любой момент могут разбиться. — Где щенок твой, с которым ты беседу вела? — Буравцев? — Да плевать мне, кто он там. — Бекля, а ты чего злишься так?, — она издевается, кажется, вот зараза. Такая вся из себя дурочка. — На что ты надеешься, ходя за мной по пятам? А ответить нечего. Не произнесёт же: «убедиться хочу, что Валька за тобой не следит», – не спалится, однако звучать это будет максимально странно. — Я ответ услышать хочу, — терпение на пределе. Не ответит, он на речку точно сегодня не придёт и пошлёт, куда подальше, чтоб неповадно было. — Да так, изучаю настроение твоё, — врёт, да так бессмысленно ещё. — Ничего тупого в жизни не слышал. — Что тебе Милованова вчера в столовке шептала?, — переводит тему и это вводит хулигана в ступор. Он даже не помнит, кто и что ему сказал, а тут вопрос неожиданный весь воздух из лёгких выбивает. — А тебе какая разница? — Просто любопытно. — Любопытно? — Да, любопытно, а что в этом такого? Разве я не могу узнать данную информацию? — А я не обязан тебя информировать, — усмехается нагло и по сторонам смотрит, чтобы глаза собеседницы не лицезреть. Больно уж не хочется ему. — Ну насчёт Буравцева я тоже тебя информировать не обязана, но ты же спрашиваешь. — Отвянь, — снова серьёзным становится. Удивительно, насколько быстро его настроение меняется. — Ладно, Бекля. Только попрошу тебя об одолжении: от Вальки подальше держись. — С чего это? — Уткнутый. Просто исполни мою просьбу, тебе сложно? — А тебе сложно от других шкетов подальше держаться? — Какие, как ты выразился, шкеты? — Сложно за мной не ходить?, — Бекля срывается, не слушает, им эмоции контролируют. — Слабо не выводить меня на агрессию постоянно? Я когда тебя вижу, у меня столько ненависти просыпается, отвечаю, иногда шею тебе свернуть хочется. Бесишь, никчёмная такая. Общайся, с кем хочешь, но ко мне не лезь и в мою личную жизнь, желательно, тоже. — С каких пор Милованова стала частью твоей личной жизни? — С каких пор ты стала частью моей обычной жизни? Базар у тебя фальшивый. Бесполезно спорить с человеком, который ничего, кроме пелены гнева, не видит, сразу зарождается ссора. Глупая. Из-за мелочи. Ссора – это конфликт, ужасный. Недопонимание и рьяное отстаивание своей точки зрения, чаще всего, происходит на повышенных тонах в голосе, иногда даже с взаимными оскорблениями и злостью. Но здесь из взаимного только злость. Пока один вспыльчиво относится ко всей ситуации, другой – внимательно наблюдает за каждым словом, движением. — Знаешь, Бекля. — Помолчи. — Нравишься ты мне всë таки. — И чем же?, — Сашка сглатывает вязкую слюну, заставляя кадык вверх-вниз двинуться. Начинает нервничать? Возможно. — Безнадёжность в твоих глазах, гнев, желание быть сильным. Ты в поисках защиты и спасения, но не показываешь этого. Понимаешь, о чëм я? — Лучше бы ты закрыла рот. — Я помогу. Тебе стоит только попросить. — Я не настолько глуп и жалок. — А вот упëртость твоя меня раздражает. — А меня раздражаешь ты. — Да, я знаю. Следом молчание ужасно давит на виски. Больно и обидно даже немного. Нравится он ей. Нравится может солнце, ветер; погода, в конце концов, пасмурная. — Всё? — Да. Можешь идти. — Спасибо за разрешение, — отвечает сарказмом и, наконец, отдаляется от Майки, при этом не забыв предупредить грозно: — На речку не приду. — Почему? — А это тебя волновать не должно. Беклемишев, что с тобой такое?

```

Бекля под нос себе матерится, тряпку в ведро бросая. Чёрт побери, зачем он согласился на эти стаканы? Кто ж знал, что в них алкоголь наливали и выпивали, как в не себя? Сейчас бы курил спокойно и не трогал никого, а не туалеты драил. Мучиться из-за этого вожатого тупого, который про Свистуху не сказал ничего. Встретила она Сашку, спасибо! Что за день такой никчёмный? Сначала Майка, потом Буравцев, снова ощущение в груди жгучее, теперь грязный пол и швабра. Ему бы скрыться в лесу и не выходить. Вообще никогда не выходить. «Нравишься ты мне всё таки». Ага, точно. Лгунья. Это невозможно. Он – ужасная личность. Слишком проблемный. Он никакого спасения не ищет, и защита ему нафиг не нужна. Беклемишев сам со всем справится, он сильный, у него проблем нет. Хулиган пинает дверь кабинки ногой недовольно. Кулаки сжимает и рык сдерживает. Избавился от назойливой Майи, от её присутствия, однако на душе неспокойно. Вину чувствует, но не признаёт этого. И не старается даже. Не из таких он людей. Признать – все равно что произнести: «я сделал что-то не так». Для некоторых персон признание того, что они сделали что-то неправильно, невозможно. Даже если они знают, что это так, и даже когда они действительно жалеют о своих действиях. Для Бекли подобное характерно. Он на пол мокрый садится и пальцами в волосы свои светлые зарывается. Опять шепчет слова матерные, явно не ожидая услышать чёткие шаги прямо перед собой. — Чо надо? А ничего, Саш. Уже точно ничего.

```

Бекля не помнит, как очнулся. Забыл, что чувствовал. Одно слово – боль. В шее, в конечностях. Сейчас, может, он и ходит спокойно, но всё, что было в том паршивом туалете, из головы вылетело. Сон обычный словно. Однако Сашка многое понял. Осознал. Осознал, что Мизулина охотилась. Тушкой хотела своей сделать, как он поступил со своими шестёрками. Осознал, что форму пионерскую ребята не просто так носят. Осознал, что бред Валерки, от которого у Корзухина уши вянут, вовсе не бред. И сейчас, выходя из столовой после ужина в галстуке красном, Беклемишев с таким презрением на Майку смотрит и жест неприятный показывает: проводит большим пальцем по горлу своему угрожающе. Обидно, Майка. Чертовски обидно.