Лисы и мыши

— Говорят, противоположности притягиваются. Гоголь любил говорить это, шуточно переводя только налаживавшийся диалог в незатейливый флирт, и неизменно улыбаясь ему уголками губ, игриво сщурив янтарные глаза. Достоевский в ответ, обычно, вздыхал как-то устало, мол, «опять за свое», и демонстративно отворачивался к окну, слишком явно показывая свое нежелание продолжать этот абсурд. И если кому угодно это показалось бы абсолютной бестактностью и грубостью, то для Гоголя это было поводом лишь хмыкнуть, пожать плечами и оставить Федора в покое. Но только на время. Да, мышонку надо набраться сил перед очередной игрой в его же поимку, однако отпускать его окончательно Коля вовсе не собирался. Ему слишком нравилось с ним играть. Гоголь не был ни слепцом, ни идиотом, чтобы не заметить «особое» отношение Достоевского по отношению к своей экспрессивной персоне. Нет, не то, чтобы тот был уж слишком очевиден; Федор владел искусством притворства в безразличную глыбу льда лучше, чем кто-либо и когда-либо. Но взгляд бездонно аметистовых глаз ловить на себе ему все же удавалось, и слишком уж часто, чтобы свалить все на «игру теней» и «просто показалось». Один раз, стоило Коле обернуться, тот и вовсе прокололся, слишком резко мотнув головой в сторону и с подозрительно запредельным интересом разглядывая происходившее за окном. Гоголь тогда засмеялся, представив, как его бедного, наверное, это все смутило, и игриво подмигнул, хоть и знал, что на него Достоевский больше не смотрит. Подтверждало его хилые догадки и то, что после этого инцидента тот намеренно и с подчеркнутой обыденностью избегал его компании еще несколько дней. Эти ничтожные попытки в отрицание своей симпатии и притворства в равнодушие разжигали в Гоголе еще больший азарт и интерес. Сколько же еще его мышонок сможет так продержаться?

***

— Я не буду принимать в этом участие. — Ну пожалуйста, Федя! Проходит еще полгода, прежде чем Гоголь успевает втереться и впитаться ярким пятном в серые будни Достоевского. Черт бы побрал этого лиса с его навыками к общению — Федор и сам не заметил, как простые взаимодействия на уровне одногруппников-знакомых переросли сначала в приятельские отношения, а затем и в дружбу с достаточно хлипкими границами дозволенного. Хитрый ублюдок. Сейчас вот, например, это чудо в перьях пыталось уговорить его сыграть на пианино хотя бы одну композицию в акустическом вечере, который он сам же и организовывал. Вот только черта с два Федор даст на это согласие. — Коля, нет. Имя, которое должно бы звучать с его уст с безропотной строгостью, почему-то не иначе как с нежностью произноситься не хочет. Федор вдруг поджимает губы, словно преступник, сболтнувший лишнего. Но наказание за такую оплошность его все же не постигает; Гоголь то ли этой мелочи не заметил, то ли не придал такого значения, как он сам. — Ну почему? — спрашивает тем временем он, склонив голову в бок. — Потому. Нет, и точка. — Но ты ведь так красиво играешь, — закидывает руку через плечо совершенно обыденно, и в глаза заглядывает так преданно и так умилительно, что действительно хочется уступить. — И поэтому я считаю, что не все достойны это слышать. Но Федор всегда отличался стойкостью и иммунитетом к чарам Николая. Гоголь вздыхает, а Достоевский, в кои-то веки, расслабляется. Неужто сдался? — Ладно. А мне тогда когда-нибудь еще сыграешь? Над ответом Федя долго не задумывается. — Если сдашь сессию по искусствоведению на 5 — так и быть, сыграю. Коля чуть не задыхается в порыве возмущения: — Но так не честно! — Или так, или никак. Гоголь стонет от бессилия, а сдержать порыв улыбки на этот раз даже ему, небезызвестному глыбе льда, все-таки не удается.

***

— Скажи честно, я же тебе нравлюсь? — в своей игривой манере произносит Гоголь в один из вечеров, подперев ладонью подбородок и придвинувшись к Достоевскому ближе. Многочисленные конспекты мнутся под его локтями, но ни одному из них совершенно нет до этого дела. До того, что завтра у них зачет по обоюдно ненавистному предмету — аналогично. Федор, к удивлению Коли, совершенно его словами не удивлен, не взволнован, и тем более — не смущен. И почему-то, его то ли реальное, то ли напускное спокойствие и безоговорочное принятие всей ситуации заставляет занервничать самого Гоголя, вопреки классике жанра и вопреки их «ролям» в этой самой классике. Какого черта, спрашивается? Вместо того, чтобы стушеваться, растеряться или попытаться избежать этого разговора, Федор, неожиданно, заявляет с холодной рассудительностью: — Все-таки раскусил меня. — уголок губ дергается, и кажется, это впервые, когда Коля видит на его лице хоть какой-то намек на улыбку. — Можешь не волноваться по этому поводу. Я в силах разобраться со своими чувствами и во взаимности не нуждаюсь. Бровь Коли взимает вверх, выдавая удивление своего хозяина. — Но я тебе даже еще не отказал, — пытается сгладить он, приправив это нервным смешком. — Я и не хочу, чтобы ты эти чувства принимал. Гоголь, мягко говоря, в замешательстве. Федор видит это, и, подавленно вздохнув, принимается пояснять: — Тебе нравлюсь не я, Коля, а тот факт, что ты можешь симпатизировать такому «труднодоступному» человеку как я. И поверь мне, ни ты, ни я не нуждаемся в таком опыте. Если это все, что ты хотел знать — мне надо идти. Николай даже не знает, что ответить. Спорить не с чем; к Достоевскому у него действительно никаких чувств не было — только интерес и азарт. Его, похоже, тоже раскусили. — Мы можем хотя бы остаться друзьями? — вместо дальнейшего выяснения отношений, решает зацепиться хотя бы за этот вариант. Уголок губ Феди снова дергается. Может быть, для остальных его перемены настроения не столь заметны, но Гоголь, со своей излишней наблюдательностью, научился их различать. — Да. До свидания, Коля. Не забудь вернуть конспекты. Федор собирает оставшиеся вещи и оставляет Николая одного; наедине со своими мыслями о нем и завтрашнем зачете.

***

— Почему ты смотришь на меня только тогда, когда я отворачиваюсь? Неожиданный вопрос такого пикантного характера сваливается на Достоевского как снег на голову, и он невольно пропускает удар в видеоигре, в который они оба в этот момент рубились. Гоголь, как обычно, не церемонится, но блять, почему именно сейчас!? Федор раздраженно цокает, когда видит, как из-за одной этой заминки игровой персонаж Коли отправляет в нокаут его героя, и смотрит полными презрения глазами на довольную морду этого ублюдка. Вот лисеныш! — Нашел подходящее время. — На войне, как и в любви, все средства хороши, — и подмигивает. Так кокетливо и игриво, что Федор едва сдерживает в себе желание вдарить этому неудавшемуся ловеласу по лицу. — Ну так? Этому есть причина? — Зачем тебе это знать? — пытается отмахнуться, хоть и знает, что Гоголь и мертвого доконает, если ему будет так надобно. — Затем. Говори, — и смотрит испытующим взглядом. Федору этого ничтожно мало, чтобы уступить, но из любопытства ему хочется подыграть. — Ты желаешь, чтобы я смотрел на тебя двадцать четыре на семь? — приправляет это саркастичной ухмылкой и непоколебимо смотрит прямо в глаза. Коля, на миг отведя взгляд в сторону, пожимает плечами. — Может и хочется. Но интересно просто, почему ты скрываешься, если мне уже все известно о твоих чувствах. Федор насмешливо хмыкает. Хочется сказать, что он перегнул с "все известно", что нет, ничего ему неизвестно о его чувствах, душевных терзаниях и всякого рода метаниях. Но вместо этого он невозмутимо отвечает: — Могу и не скрываться. Лисий прищур янтарных глаз и мягкая улыбка уголками губ, отражающая чужую заинтригованность и предвкушение, служат ему ответом. — Так-то лучше. Гоголь, как ни в чем не бывало, возвращает свое внимание на приставку, пока Федор, одурманенный произошедшим, пытается отогнать наваждение, вернуть здравый рассудок и напомнить себе — они друзья. Ничего большего между ними быть не может, и ему самому все это нахуй не сдалось. Главное повторять себе это утверждение как можно чаще, чтобы действительно в него поверить. Только вот возникает ощущение, что Коля в этом напоминании нуждается гораздо больше, чем он сам. — Смотри, не пожалей. Гоголь, который занимался тщательным подбором персонажа для следующего раунда, задумчиво мычит, восприняв его реплику за комментирование своих действий. — Думаешь? А мне кажется, Скорпион не подведет. Федор закатывает глаза, но больше ничего не говорит. Берет джойстик в руки, тыкает на рандомного персонажа, за что получает косой взгляд в свою сторону, и они снова вливаются в процесс игры. Достоевскому однозначно стоит прекратить ему подыгрывать.