Моя июньская лилия, сегодня нам придётся умереть

«Твои руки и руки всего твоего рода по локоть в крови,

Амала Басу».

«Но ведь я лично ни к одному убийству не причастна».       В голове девушки перемешивались и путались мысли, словно превратились в запутанный клубок. Но даже среди этого хаоса, который уже долго преследовал её, слова Махадевы звучали громче всего, словно постоянный шум, который никак не мог остановиться. Они настолько проникали в неё, что превращались в крик, заставляя её падать на колени и всякий раз отчаянно рыдать. И ведь Мала всё отдала бы за то, чтобы увидеть Рэйтана снова.       Жуткое воспоминание преследует её каждую ночь в кошмарах: обезглавленный труп аватара в луже крови, в божественных одеждах, в поле тюльпанов, и голова где-то рядом, а Шива вытирает серп о тигровую шкуру; уходит, волоча за собой тело в Тримурти, и, вероятно, поднося его одной из ипостасей жены.

«Рита-Шива никогда в жизни не пошёл бы против меня, это должна была быть твоя смерть, шетда».

«Я не проклятая, нет, это исключено. Это ошибка».

***

      В ту ночь, когда наследница Басу пропала без вести, во владениях Дубеев стояла нагнетающая ругань. Охрана при фамильной резиденции Амалы была дубейская — представить тяжело, что было с теми людьми. Всё казалось безысходным, пока Амрит не взял на себя инициативу и не начал организацию поиска. Он был готов сорваться с цепи, лишь бы найти эту пропавшую душу, а владения Дубеев затихли в ожидании возвращения уже с ней.       — Я сказал вам прошерстить всю Калькутту, — мужчина был крайне мрачен той ночью; его пронзительный взгляд серо-зелёных глаз зиял злостью, — если вы не найдёте её живой, то каждый из вас будет принесён в жертву Тёмной Матери лично мной.       — Может, всю Западную Бенгалию ещё предложишь проверить? — раздался немного хриплый голос Девдаса, который был раздражён не менее, чем сын, — Не мудрено, что она сбежала с аватаром от тебя.       — Мало ли, что там, чёрт возьми, не мудрено! — Амрит раздражённо ударил по столу, вынуждая пошатнуться даже отца; пальцами коснулся фамильного перстня и тихо продолжил: — Я сожгу всю Бенгалию и облачу на неё гнев Матери, если Амалу не найдут живой. Отдам в жертву всю дюжину и каждого ребёнка, если эта шетда-Басу не будет найдена.       Во время дискуссии между Дубеем-старшим и махараджем, первый из них оказался в тупике.       Силы на продолжение спора иссякли с тех пор, когда его сын стал главой семьи и начал нести ответственность, как в делах храма, так и в дюжине. Безнадежно склонив голову, мужчина сложил свои руки на уровне груди и укоризненно взглянул на сына, проклиная, и, притом, признавая свою неудачу в споре.       — Дам тебе небольшую подсказку, Амрит, — Девдас окинул взглядом слуг и охрану, приставленную к резиденции, — они и знать не могли, что твоя «невеста», а, точнее, почти госпожа Вайш, пропала.

***

      — Махарани, — тихо произнёс Дубей, коснувшись плеча девушки, которая закуталась в одеяла и разрыдалась, — уже ничего не исправить, ты ведь должна понимать…       — Я не махарани для тебя, — Амала тихо всхлипнула и отдёрнула плечо. Перед глазами всё ещё стояла та жуткая картина, и тантра на гуджарати, которую читал Шива, отражалась в ушах неприятным звоном, почти заглушая чужие голоса, — он… он…       Амрит поправил курту, сел на постель к Басу и приобнял её в попытке успокоить. Кхасийка стушевалась и сжалась в ещё бóльший клубок, не позволяя рукам мужчины обнимать её.       — Тобой рождена вся эта вселенная, тобой сотворён этот мир… — Мала поджала губы и взгляд опустился на тиару перед ней, которую принёс кто-то из слуг, когда она её утеряла в порыве истерики в поле тюльпанов; голос сорвался на надрывный шёпот: — так почему же ты не можешь вершить судьбы наравне с Брахмой, раз мир твой?       — Что ты там себе шепчешь? — мужчина недовольно шикнул и глянул вперёд Амалы, и взгляд упёрся в священное украшение; он только вскинул брови, — Серьёзно? Тиара Махадеви Ади Шакти? Чем ты ещё удивишь? Может, ещё…       Басу, полностью пропитанная обидой, разочарованием и злостью, внезапно остановила его: шикнула и немного оскалилась, напоминая о необходимости промолчать. Амрит сдержанно выдохнул, словно пытаясь собраться с мыслями, а его пальцы нервно сошлись на переносице в знак раздражения.       — Чем тебе он так… полюбился, моя Махарани?..       Она обернулась на Дубея. Давно он не видел её… такой.       Амала сидела с ним лицом к лицу. Стоило ей немного раскрыть одеяло, как в глаза Амриту бросились впалые ключицы, опущенные плечи, ненатурально длинная шея; дрожащие губы не переставали сжиматься в нерешительности, пока та размышляла об ответе, покрасневшие от слёз глаза выражали скорбь; волосы были сильно запутанными, как будто девушка месяц провела где-то вдали от дома.       — Амала… — мужчина нервно обхватил её запястье пальцами, размышляя о том, что он мог бы ещё половину такого же взять, — ты действительно так… страдаешь из-за него? Таковы законы Махадева Шивы — избавляться от того, что уже не исполняет свои функции. В данном случае — от него. Ты должна…       — Да ничерта я не должна понимать! — хрипло перебила его Басу и выдернула руку из неприятно крепкого хвата, — Что было бы с тобой, если бы меня не стало на глазах? Если бы мне горло перерезали? Что было бы с Рэйтаном? — Мала старательно сдержала нарастающий ком в горле, пытаясь не расплакаться, — Как бы ты чувствовал себя на моём месте?..       Махарадж стих и отвёл взгляд.       Ему действительно тяжело описать ту боль, которую испытывает тот, кто потерял близкого и любимого человека. Он сдвинул брови, нахмурив их.       «Возможно, это похоже на огромный груз, который будто бы лежит на сердце, — Амрит пытался хотя бы мысленно подобрать подходящие слова, — каждый день начинается с мыслей о человеке, которого уже нет рядом».       — Не знаю, — Дубей поднялся с постели и нервно поправил шервани, — надеюсь, что никогда не узнаю этих ощущений, Махарани.

***

      — Дом Кхан слушает, — Киран сонно зевнул, когда поднял трубку.       — Привет, Кир, — она едва смогла выдавить из себя улыбку, слыша заспанный голос брата. Почти все переживания потеряли свою значимость, — как себя чувствуешь? Перестроился обратно после возвращения домой? Как там Ясмин?       Младший посмеялся, будто бы вспомнив что-то, снова зевая.       — Ещё не до конца, проспал пару раз и засыпал на уроках, — он тихо прокашлялся, — я прилечу летом к тебе в Индию. Бабушке лучше, теперь получается с ней разговаривать, хотя некоторые слова всё-таки понимаю с трудом, типа…       Амала внимательно прислушивалась к словам брата, крепко держа свои эмоции на поводке. Каждый раз, когда он задавал ей вопросы, она отвечала спокойно, иногда мягко потирая глаза пальцами и смахивая слезы, которые появлялись на кончиках ее ресниц.       — Во-о-от, — Басу выдохнул, когда, наконец, рассказал обо всём новом сестре, — я всё о себе… как у тебя дела? Как в резиденции дела идут, как у вас с мистером Вайшем? Я надеюсь, вообще-то, побывать у тебя на свадьбе. Он, видно, действительно тебя любит.       Внутри что-то треснуло, словно хрупкий лёд под тяжкой ношей. Когда он упомянул Рэйтана, сердце сбавило свой темп.       Амала закрыла глаза, стараясь сдержать слёзы, но тяжесть эмоций была слишком велика — она поместила руку на свой рот, чтобы скрыть всхлипы от Кирана. Сердце болезненно заныло, и в голове запутались между собой мысли, как будто клубок ниток.       Она не могла рассказать ему о его смерти; знала, что если расскажет ему всю правду, это станет непосильной ношей и для него.       — Эй?..       — А? Прости, я тебя не услышала, — она закашлялась в трубку.       — Как ты и когда там ваша с Махадевой свадьба? — Киран нервно выдохнул, — Всё хорошо?       — Да, всё в норме, правда, — Мала с трудом остановила кашель и хрипло выдавила: — свадьба? Шива не дал дозволения, поэтому…       — А, понятно, — как-то разочарованно перебил Кир Амалу, поняв, о чём речь, — я рад, что с тобой всё хорошо сейчас. Мне собираться надо, прости.

***

      Снова это поле.       У Басу, что ли, привычка такая — возвращаться на место трагедии?

«Я буду являться к тебе под защитой Шакти, тёплым ночным ветром, потоком энергии или в облачении Сарупа, если ты будешь выходить в поле тюльпанов на краю Калькутты».

      Она едва ощущает то, как льнёт к его широкой ладони в последний раз, и старается не расплакаться. Женский силуэт ярко освещается полумесяцем.       — Ты пришёл… — слегка улыбается и пытается осязать воздух, в надежде поймать родные, контрастно холодные пальцы, — я… я так рада. Ты тут… снова.       Амала, переставляя ноги у самых стеблей цветов, осторожно садится на траву и едва ли не моментально окутывается терпким ароматом бергамота, жасмина и ладана, и этот запах настолько интенсивен, что невольно закрываешь глаза, чтобы максимально насладиться им. Он перекрывает сладость тюльпанов и не допускает её к ней.       — Ты затмил Махадеву, мэ́ра пьяр, — упирает взгляд в землю и рассматривает лепестки цветов, — мне одиноко без тебя… каждый день думаю о тебе, Рэйтан. Дубеи меня сейчас взяли под своё «крыло»… хотя, тебе ли не знать?       Ветер отзывается тёплым потоком: щекочет опущенные плечи, проникая под шёлк сари, и напоминает его прикосновения — такие же нежные и трепетные. Любящие.       — Я хочу просто воссоединиться с тобой там… к чёрту всё, Рэй, ты не со мной, — обессиленно поджимает губы и вдруг ощущает прохладные касания.       На девушку выглядывали сотни душ, желая коснуться её тела, вкусить плоть и облегчить свои страдания. В ушах шумели их голоса — шёпот тантры, отчаянные крики, стоны.       Амала отдёрнулась, подняла растерянный взгляд, — встретилась с чёрной куртой и улыбнулась, — уголками губ, вымученно, нежно; несдержанно разрыдалась и кинулась к Махадеве, желая сжать в объятьях и больше никогда не отпускать. Ощущать его рядом, укрыть от всех бед и опасностей.       Она смогла только коснуться холодных пальцев мужчины, согревая его широкую бледную ладонь своей.       — Я давал Ади Шакти клятву, что не дам тебе умереть, июньская лилия, — голос тихий, хрипящий, как будто бы он говорил под водой, но перебивал шёпот тёмных душ, — я скучал по твоим тёплым касаниям, джáни. Больно видеть твои слёзы…       Тянет Басу вниз за руку, призывая сесть на траву, и садится на колени напротив неё. Улыбается Амале уголками губ, — истощённо, измученно, — заглядывает в наполненные слезами глаза-изумруды, вглядывается пронзительно, смотрит в душу и копошится в том, в чём нельзя.       Пальцами приподнимает лицо и невесомо касается губами щёк, по которым текут слёзы, и девушка снова льнёт к нему.       — Я не могу без тебя, Рэйтан… — шепчет, чтобы слышал только он, — Амрит всё ещё считает, что я принадлежу ему. Мне никто не нужен, кроме тебя, и это всё вынуждает убиваться ещё сильнее…       Он неприятно щурится. Опять Дубей.       — Тёмная Мать будет разочарована его поведением, если он снова заговорит о вашей связи, — сипит, осторожно обнимает её и нежно касается её лба; оставляет слабо ощутимый, но успокаивающий, холодный поцелуй, — мы ещё увидимся, июньская лилия. Возвращайся во владения. Лови момент, душа моя. Я тебя люблю.

***

      — Сквозь года не перестаю удивляться женщинам из вашего рода, госпожа Басу, — Девдас отпил немного вина из кубка, пристально рассматривая Амалу, — и так подходишь Амриту. Не зря сказали, что вы друг другу наречены свыше.       — Меня не интересует ваш сын, — девушка сложила руки на уровне груди и вскинула брови, — и вам, господин, не знать ли моей позиции.       Дубей-старший с укором взглянул на Амалу, но решил не спорить с ней. Бессмысленно, да и получить от родного сына по голове за «неподобающее» поведение в отношении последней представительницы угасающего рода Басу, что осталась в Индии и старалась поскорее адаптироваться к поводьям правления, не хотелось.       Он только сдержанно выдохнул, и грубые пальцы нервно сошлись на переносице в знак некоторого раздражения. В этом жесте она чётко узнавала Амрита в его отце.       — Напоминаешь свою мать и бабушку, честное слово, — бывший махарадж отставил в сторону инкрустированный кубок с вином и окинул взглядом девушку, — безумно упёртые, импульсивные, свободолюбивые и властные женщины во всём роду. Не зря верят и поговаривают про ваше происхождение от Тёмной Матери.       — Божественный порядок и так нарушен после смерти Махадева Рита-Шивы, — Амала вскинула брови, без интереса рассматривая мужчину, — мне незачем исполнять волю богов, когда они сами нарушают свои правила и не соблюдают собственный порядок. Верно подмечено — мы упёрты, и нам нет надобности в том, чтобы полностью повиноваться чьим-то желаниям.       Басу элегантно обхватила пальцами ножку кубка, подставляя под лучи солнца, которые проникали в зал для приёмов, и незаинтересованно рассматривая его.       На первый взгляд, ей кажется, что из-за множества драгоценных камней его поверхность словно живая — блестящая, сверкающая и искрящаяся при лучах. Он напоминает сияющую россыпь, где каждый камушек, словно жемчужина, выпавшая из самого неба. Его чаша обрамлена тонким золотым ободком, столь же сверкающим и блестящим, как река Ганга под солнцем. В глубинах кубка пылает сладкое красное вино, играет оттенками золота и серебра, словно мерцание живых языков пламени.       — Даже не попробуете? — Девдас слегка оскорблённо, как показалось, усмехнулся, — Неужели считаете, что мы желаем вас отравить?       — Ни в коем случае не желаю вас обидеть, господин Дубей, — девушка немного стушевалась, — просто рассматриваю кубок. Отражает, скажем, всё то величие правящего ранее рода.       — Ранее? — за спиной Амалы раздался голос махараджа, который вынудил её обернуться.       Амрит недовольно сложил руки на персидской накидке, и, казалось, что он хотел бы бросить её прочь от себя в знак своей раздраженности. Он смерил Басу взглядом, нахмурив брови, словно ожидая, что она начнет оправдываться, хоть никто этого и не требовал. Его взгляд был наполнен несколько затаенным недовольством, словно он был уверен, что Амала могла бы чувствовать, что она что-то сказала не так, несмотря на то, что она была в полной уверенности в своих словах.       Девушка нервно сжала губы, и, не отводя взгляда от него, продемонстрировала свою «решительность», за которой скрывался некоторый страх. Смелость, отправной точкой которой было то, что она невероятно дорога Дубею, являлась, пожалуй, единственной причиной, по которой она ещё не была убита. Несмотря ни на что, Амрит не оставлял её, и грезил о том, чтобы она забыла о Махадеве. В цепких руках Мала держала шёлк своего сари, и тихо прозвучал стук каблука чаппалы, который показал её нервное напряжение.       — Разве я в чём-то не права, махарадж? — говорит почти невинно, как будто и правда ничего такого не сказала.       Амрит изнеможенно выдохнул на её слова, словно все силы и энергия исчезли у него в этот момент, и всё изменилось на нескрываемую нервозность. Он немного запрокинул голову, словно пытаясь полностью осознать то, что только что было сказано.       — Мы, хоть и брахманский род, но правили Западной Бенгалией с момента уничтожения Клифаграми, — шипит почти что сквозь зубы, — если ты, шетда-Басу, явилась на родную землю и решила, что можешь сразу уверенно браться за поводья правления и принять их без сторонней помощи, то путь тебе на проклятую землю или озеро Роопкунд.       — Не горячись, Амрит, она не проклята, — низко посмеялся Девдас и отпил немного вина из кубка, — просто остра на язык. Не просто так ведь о нраве Басу говорят, верно?       «Ледниковое «Озеро Скелетов» на территории штата Уттаракханд… — Амала немного задумалась над его предложением, действительно воспринимая всерьёз, — более пятисот человек было погребено там заживо от градов и сходов лавин… а, может, в самом деле мне суждено отправиться к ним? Смысла оставаться тут, без него, нет, тем более теперь я наречена богом как «шетда». Проклята самим Махадевой, — на момент поникла и саркастично усмехнулась, — кому расскажешь — не поверят…»       — Расскажите про озеро, — индолог отвела взгляд, полностью игнорируя слова раджа, — слышала только о том, что там более пятисот человек погибло.       — А большего и знать не нужно, — Дубей-старший закинул ногу на ногу и поправил шервани, — место для атмахати. Госпоже Басу в глаза смерти захотелось заглянуть и посмеяться, как сделал Махадева Рита-Шива?       «Место самоубийц, — она немного поёжилась, — я не могу оставить Кирана и взваливать все обязанности на него, и как он вообще это переживёт?..»

***

Сигнал первый: разговоры на тему суицида.

      — Слушай… — Амала нервно прячет серьги-полумесяцы Рита-Шивы под подушку, неохотно выпуская их из рук при Дубее, с которым была вынуждена делить одну постель, — махарадж, как бы ты отреагировал, если бы меня… вдруг не стало?       Амрит неприятно ёжится от её вопроса и пронзительного взгляда — его Махарани была грустна и холодна, словно ветер, пронизывающий до костей. Это переживание болезненно отражалось на нём неизъяснимым беспокойством. Жрец не мог терпеть, что его «возлюбленная» чувствует боль и страдание.       Его пальцы легко касаются ткани халата, едва заметно поправляя его. Он садится за спину Басу и обнимает её за плечи, словно хочет скрыть ото всех проблем.       В каждом его прикосновении к нежной, что атлас, коже, чувствуется искреннее беспокойство и желание уберечь. Их связь на крови играет колоссальную роль в привязанности Амрита к Амале: несмотря на её пылкий нрав и отчаяние после потери любимого, он верит в то, что девушка полюбила его; старается быть для своей рани опорой.       Она дрожит в объятьях махараджа, сдерживается: дёргает плечом, не давая обнимать себя полностью; упирает потерянный взгляд в шёлк покрывал и кусает губы. Мала не любит его, и он наверняка догадывается о том, кто в её мыслях.       — Что ты такое говоришь?.. — кладёт подбородок на её плечо и мягко касается губами щеки, вынуждая хоть немного расслабиться, — Даже не думай о таком, Махарани. Я предотвращу любое покушение на тебя и буду изо всех сил оберегать от таких мыслей.       «У тебя уже не вышло».       Амала, словно не решаясь, невольно разжимает свою ладонь, скрытую под мягкой подушкой, и вытягивает её, стараясь не привлекать внимание Амрита. Но он, погрузившись в свои мысли, не замечает этого неприметного движения и прячет своё лицо в густых волосах кхасийки.       И она вспоминает, как тот, кого тихо называла «мэ́ра пьяр», так, чтобы слышал лишь он, накручивает её тёмные локоны на пальцы, мягко перебирает их и шепчет на ухо комплименты, восхищается её рассудительностью и красотой, рассказывает о чём-то своём, и Мала всякий раз от того заслушивалась.       «Голос — бархатный, чарующий, — едва улыбается воспоминаниям, — его смех… такой редкий, низкий и приятный… улыбка, бездонные глаза… я хочу в них утонуть вместе с ним».       — Амала, — махарадж щурится и говорит тихо, осторожно давит ладонями на её плечи, вынуждая лечь на себя, и гладит нежную кожу девушки, — сама не своя в последнее время, махарани.       — И ты, будто бы не знаешь, из-за чего, — немного надувает губы и кусает их, — не хочу об этом говорить. Может, пора спать?.. Не думаешь?       Мужчина медленно отстраняется от Малы, выпуская её из своих крепких объятий.       На его лице отражено нечто затаённое, скрытое, но сильно ощутимое, как отдаленный гром: он чувствует обиду, мятежность и недовольство, но сдерживает себя, понимая, что бесполезно об этом говорить.       Амрит не может винить Амалу за её поступок, — в любом случае, не может ей сказать о том, что ему не нравится тот факт, что её всё также беспокоит смерть Махадевы. Его мысли остаются на двух разных уровнях — с одной стороны, хочет высказать своё недовольство, а с другой — понимает и уважает Басу за то, что она, как кажется, искренне старается быть с ним.       — Как скажешь, рани, — Дубей погружает пальцы в густые, мягкие кудри своей шевелюры, сжимая пряди с почти нервным напряжением, словно он пытается найти выход из запутанного клубка мыслей. Тщетно — брахман остаётся в смятении, беспомощно прислушиваясь к чему-то внутри, в попытке разобрать собственные ощущения.       Девушка закрывает глаза и ложится на кровать, просовывает руку под подушку и сжимает серьги-полумесяцы Махадевы в пальцах, ведь именно они, — их энергия и родные ощущения, — приносят ей утешение и защиту в этот момент. Она отворачивается к окну и прикрывается одеялом, пытаясь скрыть от Амрита своё беспокойство.       Чего бы она ни скрывала, что бы она ни испытывала, серьги Рита-Шивы и тиара Махадеви Ади Шакти всегда будут с ней, напоминая о силе, которую имеет внутри себя наследница Басу.       И Амала улыбается, — немного глупо и счастливо, — когда едва различает терпкие нотки бергамота и благовония ладана, что приносит тёплый ветер в открытые окна.

***

Сигнал второй: раздача ценных вещей.

      — Женщина, подождите! — девушка, среди толпы людей, пытается выцепить беднячку за запястье, и слабо касается её руки пальцами, стараясь ухватиться, — Д-да подождите, прошу вас!       Нищенка, одетая в лохмотья, морщится, недовольно бубнит что-то себе под нос и оборачивается. Глаза в момент округлились, будто монета ценностью в пять рупиев.       — Госпожа Басу?.. — она почтенно кланяется девушке; иссохшими костлявыми пальцами постаралась мягко коснуться руки кхасийки, но сразу убрала, с непониманием впиваясь во взгляд глаз-изумрудов, — Простите, смилуйтесь, если бы я знала только, что это вы…       Амала взмахнула руками в жесте, призывая свою собеседницу замолчать и прекратить оправдываться — обстановка не требовала такого поведения. Она только перевела дыхание и вгляделась в её лицо, пытаясь обнаружить в нём те черты, которые описывали Рэйтан и Амрит.       «Всё, вроде как, сходится. Надеюсь, не ошиблась… — Басу расправила плечи, когда восстановила дыхание, и попыталась мягко улыбнуться, — так, теперь… как подвести к этому…»       — Проводник, Рэйтан Вайш, говорил, что вы нашли серьгу, когда меня похитили, — Мала смерила женщину взглядом, наблюдая за реакцией, — если он не ошибся с описанием, конечно.       — Ох, госпожа, — она тихо прокашлялась и покачала головой, — люди из касты вайшьев ошибаются реже, чем, не гневался бы Сваямбху на меня за те слова, брахманы. Но да, господин Вайш был менее конфликтен, чем раджа, помню его… а для чего искали меня?       Амала протянула руку к нищенке и раскрыла ладонь: там лежали те самые серьги, которые находила индианка. Беднячка осмотрела их и подняла взгляд, в котором читался вопрос, на девушку. Но, прежде чем она успела хоть что-то сказать, кхасийка вложила их в иссохшие ладони женщины, снова слабо улыбнувшись.       — Если бы не ваша помощь, то меня бы не нашли, — Басу развела руками и тихо посмеялась, — сам Махадева ведь говорил: «одно твоё доброе дело освобождает тебя от всех совершённых грехов и обещает безбедную жизнь». Пусть будет к вам милостив до конца жизни.       — Ты уверена в своём решении? — она упёрла взгляд в свою раскрытую ладонь, рассматривая серьги-капли с натуральным рубином.       Ювелиры постарались на славу: потрясающие минералы эффектно «парят» в воздухе в ажурном узоре солнечной оправы, словно два неустанно бьющихся сердца; добавили нотки нежной чувственности — окружили алые корунды общим весом в шесть карат розовыми турмалинами огранки «маркиз» и сверкающими каплями прозрачных бриллиантов. В этих серьгах сосредоточена вся чувственность, какую только можно продемонстрировать с помощью драгоценных камней, чтобы владелица всегда верила, что достойна проявлений истинной любви.       — Их тебе, госпожа, наверняка подарил молодой махарадж, — снова качает головой и опускает взгляд, — правда хочешь их отдать какой-то бедной старухе?       Девушка почтительно кланяется женщине и слабо улыбается уголками губ — кажется, даже искренне; индианка отвечает молодой госпоже Басу взаимным кивком в знак уважения и благодарности.       — Хочу. Вы очень выручили меня, — Амала поправила клипсу на волосах, — думаю, эти серьги будут обещать вам и вашим детям безбедную жизнь. Всего хорошего, миссис.

***

Сигнал третий: проблемы со сном.

      В резиденции Басу царил своего рода волнующий оптимизм — дела продолжали набирать обороты, и казалось, что многое шло в гору, ведь девушка, что переняла управление и восстанавливала авторитет рода, постепенно управлялась с работой и разбирала документацию: проводила экономический анализ культурной сферы штата и заботилась о введении фундаментальных поправок в конституцию. Однако, несмотря на все успехи, Амала понимала, что ей предстоит еще много работы, и она не сможет справиться с ней одна.       В дверном проёме её кабинета находился махарадж. Он уже несколько минут стоял там, рассматривая юную госпожу Басу. Наконец, опёрся спиной на стену, сложил руки на персидской накидке и пристально уставился на девушку, чувствуя, что в её глазах меркнет огонь той энергии и решимости.       — Махарани, — не выдержал и вывел её из собственных мыслей низким голосом, — сколько ты уже сидишь с этими бумагами тут? Два часа, три, четыре?       Амала быстро проморгалась, осознавая, что её мысли ушли вдаль, и оторвала взгляд от бумаг. Веретенообразные колебания её нервов были уловимы в сжатии листов бумаг в тонких пальцах; устало улыбнулась Амриту и пригласила его сесть в кресло напротив, в очередной раз сосредоточив свой взгляд на документах.       — Раджа, ты только за этим пришёл? — Басу тихо кашляет и смещает пальцы к переносице, заново проходится взглядом по тексту и старается уловить суть написанного, — Ничерта уже не понимаю…       — Не уходи от вопроса, — Дубей-младший хмурится и бесцеремонно забирает бумаги у девушки, перелистывая стопку, на что она даже реагирует не сразу, — смета, ещё смета, устав, политическая программа… что это вообще? Программа государственной ассоциации, серьёзно?       — Я просто не хочу отвечать, — Мала неприятно морщится и потирает глаза, — и не помню уже, сколько сижу тут… часов с двенадцати, примерно. Ты давно меня ждёшь?       Он устремляет проницательный взгляд на кхасийку, держа губы поджатыми и стараясь сдержать своё желание высказаться — Басу уже и так перегружена делами, и его слова на данный момент не будут иметь никакого практического значения.       «С каких, к чёрту, двенадцати часов?! — Амрит мнёт под пальцами документацию и рассматривает уставшее лицо девушки, — Ты с ума сошла, Махарани?»       — Не очень, но решил зайти за тобой. То есть… — Дубей немного нервно выдыхает, и максимально спокойно продолжает: — ты не выходила отсюда около… четырнадцати часов? Почти два часа ночи.       Амала сосредоточенно пересчитывает что-то в уме, вскоре утвердительно кивает, подчеркивая свою уверенность в своих расчетах; однако одновременно она жестикулирует рукой, словно не совсем уверена в правильности своего ответа. Её движения и усталый вид открыто говорят о том, что за работой девушка явно намного дольше, чем сказал Амрит — Мала буквально засыпает, подпирая ладонью щёку.       — Махарани? — он вскидывает брови, отставляет документацию в сторону и немного трясёт девушку за плечо, — Махадева, смилуйся, я уже не знаю, что с ней делать.       Жрец поправляет чёрное шервани, осторожно снимает с неё жемчужную тиару Ади Шакти и она вздрагивает, почти сразу просыпается и в непонимании осматривает его снизу вверх.       — Я говорила тебе не прикасаться к ней, — шипит почти сквозь зубы и устало поднимается с кресла; упирается ладонями в стол и восстанавливает ритм дыхания, после чего отходит к окну, открывает нараспашку, — можно я просто закончу с работой?       Амрит осторожно положил изящное украшение на стол, шагнул к Амале и взял её за плечи, внезапно обняв сзади. Его пальцы нежно потрепали волосы девушки, вызывая у неё некоторую нервозность в ответ. Басу бурчала что-то недовольное про то, что она не тот человек, который жаждет касаний, но на самом деле эта ласка заставляла её расслабиться и забыть о некоторых проблемах.       Связь, всё-таки.       — Нельзя, — вдыхает аромат тела Малы и морщится, когда чувствует нотки благовоний ладана, которые неприятно напоминали о том, чья она на самом деле, — подумай о том, что сказал бы Махадева, увидь он тебя в таком состоянии. Тебе необходим отдых.       Девушка медленно отстраняется от Дубея, словно отделяясь от него по невидимой нити, и встаёт под лунным светом, который мягко освещает её лицо. Её взгляд наполнен некоторой обидой, а брови высоко подняты, словно выражают непонимание. Махарани устало складывает руки под грудью, словно пытаясь нащупать внутреннюю силу, и смеряет Амрита взглядом, после чего тихо цокает языком.       — Ты правда думаешь, что если Рита-Шива мёртв, то не следит за мной? И пытаешься заставить меня задуматься о своём здоровье, манипулируя тем, как он бы отозвался об этом? — слова даются тяжело, сквозь ком в горле, — Как Полумесяц, он обещал оберегать того, кто ему стал так дорог. И разве хоть раз Рэйтан нарушил своё обещание? Он… оберегает. Скорее, я не даю полноценно уберечь себя от всего.       Только сейчас Амрит рассматривает её: в глаза бросаются тёмные круги под глазами, близко расположенные капилляры, которые просвечивают через её нежную кожу, а также общую нездоровость внешнего вида Малы.       Он сипит что-то на хинди и тянет за руку к выходу из кабинета.       — Меня не интересует то, что он обещал, — выпаливает почти что злобно, — ты уже не в состоянии помочь самой себе, и ответственность в таком случае на мне. Так что, хочешь того или нет, но сейчас, Махарани, ты идёшь со мной отдыхать.       Амала, с изнурённым от усталости взором, склоняется к повиновению перед махараджем, понимая, что в настоящий момент бесполезно возражать. Лишь её тихие всхлипы слышны за спиной Амрита, который старательно не обращает на них внимания несмотря на то, что это жутко волнует его.       Медленно, и практически изящно двигаясь по залам и коридорам, мужчина преодолевал пространственные изгибы роскошной резиденции девушки. Ковер стелется под его ногами, приглушая звук его шагов.       Вскоре перед ним возникает массивная дверь, которую он без промедления распахивает.       Пред Амритом раскрываются пышные покои, наполненные волшебными ароматами и запахами благовоний, что тут же начинают давить на его грудь и вынуждают кашлять. Лунный свет, проникающий внутрь комнаты, создает неповторимую атмосферу исключительного блаженства, захватывающую все чувства и забирающую в иной, параллельный мир.       — Всё хорошо? — выныривает из своих раздумий Амала, словно едва проясняющаяся заря, поднимает взгляд на кашляющего махараджа, — Что-то не так?       — Как ты тут вообще спишь?.. — Амрит разгоняет сизую дымку и пытается прокашляться; отпускает девушку и открывает окна нараспашку, чтобы задышать, — Тут же находиться невозможно.       Басу медленно потирает свои глаза лёгкими движениями, пытаясь избавиться от пелены сна, которая всё ещё держится над ней. Разомлевшая, и пока ещё неотзывчивая, она приглядывается к махараджу, который закашливается от благовоний, что оставил Рита-Шива. Ощущая благоухание трав и пряность бергамота, девушка начинает чувствовать, что оживает. Сладковатые нотки заполняют её сознание, и она не может удержать тихого, глупого смеха, который возникает у неё в ответ на реакцию Амрита.       — Очень приятный запах, разве нет? — Амала не спеша опускается в обитое бархатом кресло, словно погружаясь в мягкие объятия царственной роскоши и комфорта. Её тело медленно и плавно скользит по мягкой поверхности, воспринимая нежные касания бархата на собственной коже, словно ощущая его тепло и мягкость, — Не понимаю тебя, махарадж. Тут был куда более стойкий запах бергамота и жасмина, когда Махадева был жив… и даже в выборе парфюма ты более резок, и стойкость благовоний тебе противна. Вы двое, всегда были и будете сплошным конфликтом из-за противоположностей друг друга.       Махарани, даже уставше выглядевшая благородной и элегантной, пожимала плечами с небрежностью, ведь была привычна к этому. В то время, как она, сидя в кресле, обитом бархатом, наслаждалась спокойствием тёплой ночи, раскинувшейся за окнами.       Амрит отложил пурпурную персидскую накидку, — неотъемлемая часть с каждым его нарядом, — и принялся расстёгивать узорчатое шервани, оттягивая воротник и открывая окна, чтобы позволить свету луны засиять в комнате. Луна плавно скользила вдоль ткани балдахина, унося с собой запахи жасмина и ладана, которые носили ветры. Этот красивый пейзаж умиротворяет молчаливое зрелище Амалы, в то время как махарадж продолжал фиксировать окна и остановился у одного из них, вдыхая полной грудью и расслабляясь от того, насколько быстро калькуттские ветра уносили аромат благовоний.       — Ты собираешься спать? — мужчина устало зевает, прикрывая рот ладонью, и отходит к постели, осторожно садясь на простыни.       Мала, восхитительная в своей элегантности в такие моменты, — в свете своего Полумесяца, — снисходительно склоняет голову набок, придавая собственному образу изысканную чувственность, — и её тихий смех, чуть истерический и безумно притягательный, пугает Амрита, отчего ему становится не по себе.       Сердце бьётся сильнее: юная госпожа Басу всегда выглядела прекрасно, но иногда её поведение напрягало Дубея-младшего, заставляя ощущать нарастающую внутри тревогу — настолько сильную, что он позволял себе полностью пропасть в этом омуте.       — Пока что нет, но ты можешь ложиться, — она улыбается и щурится, когда его напряжение становится ощутимым и чувствуется даже в воздухе, — у меня ещё встреча с Рита-Шивой.       Пазл в голове Амрита медленно, но уверенно складывается.       «С утра до глубокой ночи за работой, — он расстёгивает шервани, цепляется пальцами за пуговицы и раздражается оттого только сильнее, — не спишь ради очередного разговора с проклятым Вайшем, который способен снизойти к тебе только под покровом темноты».       Мужчина снимает чёрное полупальто и недовольно шипит что-то про то, что девушка одержима тем, кто уже мёртв, на что Амала снова тихо смеётся, прикрывая глаза.       И только когда Мала убеждается в том, что он спит, то снова разжигает благовония ладана, что отдают сизой дымкой; вытаскивает Калидасу из ящика, царапает ею v-образное пересечение линии «судьбы» и линии «жизни» на ладони, и капает в кадильницу на уголёк и ароматическую смолу. Она легко распахивает окно и измученно улыбается, — кажется, что почти сдерживает слёзы, — и ветер проникает под шёлк сари, и щекочет опущенные плечи под блаузом, напоминая касания Рита-Шивы.       — Здравствуй, мэ́ра пьяр, — Амала трёт глаза и пытается уловить в потоках тёплого ветра родные, холодные пальцы, — я в порядке, тебе не стоит так беспокоиться об этом, — она жмурится на настойчивые порывы ветерка, и от некоторой досады поджимает губы, — прости. Сбилась со счёта, сколько не сплю уже… понимаешь ведь? Работы много.       Девушка хмурится, когда ощущает настойчивый запах бергамота и жасмина за своей спиной, в пораненой ладони крепче сжимает ритуальный клинок, и подёргивает симметричными губами — их уголки опускаются.       — Ты сам всё знаешь, верно? — виновато выдыхает, крутит Калидасу в пальцах и опускает взгляд на сад на территории резиденции, — Да… ты прав, думаю о тебе сутками. И эти мысли, поверь, не дают покоя… что он тут делает?       Мала оборачивается, окидывает взглядом махараджа на постели, что укутался в одеяло, и неопределённо пожимает плечами.       — Пришёл недавно, чтобы узнать, почему я всё ещё работаю, а не сплю с ним. А сам-то… — ногти злобно впиваются в царапины, но Басу не находит в себе сил занести Калидасу над ним, из-за чего только прячет обратно в ящик, и возвращается обратно; ворс ковра затирает тихий шелест её ног, — тебе пора, Рэйтан. Не истощай себя, знаешь ведь, что мы ещё увидимся…

***

Сигнал четвёртый: отсутствие действий в вещах, которые когда-то любили.

      Амала медленно прогуливается между высокими полками, на которых теснятся книги в различных, — то кожаных, то тканевых обложках. Она останавливается перед каждой из них, берет в руки и протирает обложки и корешки книг, стирая пыль с давно забытых вещей. Её глаза скользят по оглавлениям, читая каждое слово, и она аккуратно ставит книгу на место, щурясь, чувствуя внутреннее отвращение к запаху ветхих рукописей.       Девушка всё-таки стянула одну книгу с верхних полок и протёрла от пыли; открыла, прошлась по оглавлениям и не нашла в себе сил или интереса читать дальше. Хотя, признать — название заинтересовало, — «Калила ва Димна».       «Глупый и Коварный, значит?»       — Тебе была ещё недавно интересна арабская проза, — Дубей вальяжно перелистывает страницы «Деви-махатмьи», изучая название главы и тщетно ища нужный ему ритуал, — что происходит, махарани?       Мала начала теряться с вопроса, в непонимании глядя на мужчину напротив. Её черты лица сжимались в недоумении, а глаза освещались блеклым огоньком неопределенности. Волной неуверенности, она обратила взор на книгу в своих руках, которую еле-еле поставила обратно на полку — в силу низкого роста.       Не зная, как еще реагировать, Басу неуверенно пожала плечами в ответ на вопрос, который задал ей Амрит.       — Просто… не хочется. Вот и всё.       Тёмные круги под глазами Амалы стали ещё более заметными, будто прямоугольники маркера, выгравированные на её едва смуглой коже. Но даже власть контролировать свой сон от неё ускользала, как песок между пальцами — она все равно проводила полночи безымянной бессонницей, или же просыпалась от посещавших её кошмаров в слезах. Дубей уже заботливо ограничивал то количество времени, которое Амала тратила на работу, но это казалось недостаточным — привычка тяжелой нагрузки на мозг и тело была настолько витальной для нее, что не позволяла ей даже на минуту расслабиться.       Амрит сидел за столом, погруженный в чтение «Деви-махатмьи», периодически морщась и делая записи карандашом. Его взгляд иногда замирал на растерянной девушке, которая беспокойно перемещала глазами по страницам книги, но не находила ничего, что могло бы заинтересовать её в литературе. В то время как Дубей-младший вдумчиво скользил по строкам ритуалов, Амала никак не могла затащить свой разум в мир художественного слова.       В этой библиотеке, казалось, было всё: бесконечное количество книг и редких рукописей, удивительные фолианты, веды и классическая арабская литература. Однако, несмотря на всё это великолепие и богатство, Басу не могла найти того, что хотела уже очень долго — никакой текст толком не привлекал уже больше месяца.       Поиски продолжались, а глаза беспокойно скользили по стеллажам, словно ища некий знак. И вот, такая неожиданность — в столь шикарной библиотеке брахмана она не могла найти то, что хотела бы изучить или прочесть ради интереса.       Быть может, это был редкий случай для неё, — она всё-таки потребовала слишком многого от мира книг, — или было нечто более неприятное, что называется «апатией».       — Ты давно последний раз общалась с Кираном? — Дубей не отрывает взгляда от веда, продолжая что-то выписывать отдельно себе.       Амала смотрит на пол, упирая туда взгляд глаз-изумрудов от стыда, и поправляет жемчужную диадему в волосах. Её взгляд полон скромности и вины, а руки делают еле заметные движения, словно их что-то сковывает.       — Может… пару недель назад, — нервно вздохнув, девушка пожала плечами и повернулась к ведам, лишь бы только занять себя чем-то.       Её мысли вновь наполнились воспоминаниями о Киране, о том, как они раньше часто звонили друг другу, делились новостями и просто болтали о жизни. Но теперь звонки стали реже, а последний раз они говорили так давно, что девушка уже не помнила точной даты. Она чувствовала себя немного виноватой, что не уделяла своему брату достаточно времени и внимания, ведь никогда не была полностью занята чем-то.       Если покопаться в ней — она не хотела даже существовать.       Амала закрыла глаза, собираясь с силами, чтобы они вновь созвонились скорее, чтобы она смогла услышать голос Кира, и поделиться с ним своими мыслями и переживаниями.       — К чему ты интересуешься о нём, махарадж?       Амрит взглянул на махарани, вздернув брови в лёгком удивлении. Его глаза пронзительно рассматривали её не без беспокойства — он определённо видел, что Мала была сама не своя. С поджатых губ мужчины сорвался тихий вздох, а карандаш, сжатый в его пальцах, казался почти неподвижным.       — Просто интересно, прилетит ли? Увижу ли ещё когда-нибудь второго ребёнка семьи Басу, или всё-таки не достоин? Да и, наверняка, он соскучился по любимой сестре, — его беззлобная усмешка, словно острое лезвие, колет Амалу до раздражения, и под изящными женскими пальцами скрипит книжная полка, за которую она держится.       И колет от того, что он прав.       Мала не обращала внимание на тот факт, что уже прошло более двух недель с тех пор, как последний раз разговаривала со своим любимым братом — это промежуток, который когда-то казался для неё долгим, ведь раньше она могла общаться с ним часами напролет, не замечая того, сколь скоротечно время. Сейчас всё было не так: если бы не вопрос Дубея, то она, возможно, и дальше не вспомнила бы о необходимости связаться с Кираном.       «Что происходит?» — Басу кривит губы и оседает около книжных полок, пытаясь дотронуться изнутри до собственных мыслей и вывернуть их наружу, заглянуть в себя, и разбираться в том, что не доверила бы себе в любой другой ситуации.       Она медленно, и практически обессиленно закрывает глаза, словно пытаясь найти внутри себя терпение и силы. Путая пальцы в густых, разбушевавшихся волосах, индолог старается сконцентрироваться и разобраться в своих мыслях. Кажется, что она надеется, что ей туда можно уйти, — глубоко в себя — где, может быть, найдутся ответы на все вопросы.       От досады на себя и на ситуацию, Амала начинает нервно, почти судорожно вдыхать воздух, — ощущение, что на грудь внутри что-то давит, сейчас было не первостепенным, — пытаясь успокоиться и перестроить мысли. А затем, всё ещё держа голову зажатой между пальцев рук, она старается взять под контроль свои эмоции, и вернуться к чувству полноценного холода, чтобы сохранить ясность своих мыслей.       Не выходит.       «Надо будет правда позвонить Кирану, — Басу изучала сокрытую спину махараджа, которая была прекрасно выдержанной и казалась такой прочной, как будто была вылеплена из самого железа, — царственная осанка давала стойкое ощущение того. Но её лицо выражало некую тревогу, и глаза цеплялись за что-то, словно искали выход из лабиринта собственной путаницы, — интересно, как бы он отреагировал, если бы я повесилась прямо тут?»       И вдруг ловит себя на том, что мысли о суициде стали чем-то обыденным.

***

Сигнал пятый: самоповреждения.

      Калидаса скользит остриём вдоль мягкой и красивой женской ладони. Линии, по которым уверенно идёт ритуальный клинок, представляют собой символы «жизни» и «судьбы», и, стоит ей чуть надавить на царапины, выглядят они особенно глубокими и символичными. Несмотря на это, Амала смеётся — почти истерически, когда наблюдает, как её рука кровоточит, и зажимает над кадильницей.       Когда тончайшие алые капли лениво падают на горячий уголь, в воздухе начинает стоять чуждый запах. Окружённая ароматом благовоний ладана и запахом запечённой крови, которая напоминает что-то до тла сгоревшее, девушка улыбается уголками губ, — почти пугающе, — и медленно вытягивает из ящика перчатки. Натягивая её на порезанную ладонь, Амала испытывает дивное чувство удовлетворения — как будто она сорвала плоды материнской земли своей собственной жестокостью, и в этот миг все чувства становятся куда более остроумными и реальными, и своё тело становится всё менее жаль.       Юная госпожа Басу прячет клинок в ящике и сжимает ладонь, по которой только-только что-то вырисовывала его остриём, — руку болезненно дёргает от такого действия, а в ушах слышно собственный пульс, — главное, чтоб кровь не проявилась на перчатке. Это должно быть исключено: привлекать лишнее внимание к собственной тревоге и суицидальным мыслях, которые приводят к небольшим увечьям, не хотелось.       — Июньская лилия…       За спиной она услышала знакомый голос — низкий и более хриплый, чем обычно.       Махадева нарушил правила вновь, но теперь он не был один — рядом с ним ощущалась стойкая энергия Ади Шакти, которая кроила его от божьей кары.       — Я просила тебя не истощать себя, — Амала морщится от боли, пока натягивает вторую перчатку по локоть, и оборачивается на Рэйтана, удивляясь нечеловеческой красоте, даже несмотря на нездоровый вид.       Рита-Шива стоял перед девушкой с напряженной гримасой на лице. Он сжал губы от некоторой злости, пока внутри вихрем кружили эмоции, — Рэйтан что-то шипит на гуджарати, и не со злобы, а с беспокойства.       Он бесцеремонно потянул Малу на себя за руку, хмурясь, — ему было не нужно говорить словами, чтобы выразить своё настроение, потому что Басу осязала его кожей.       — А я обещал оберегать тебя не для того, чтоб Полумесяцем наблюдать то, что ты с собой делаешь, джáни! — Вайш хрипит, срываясь на тихий крик, ибо на большее сейчас не способен, — Я понимаю, что тебе тяжело, но ты сильная девушка, Амала. И прибегать к самоувечиям… ужасный вариант, — мужчина тянет каждый палец перчатки и осматривает порезанную ладонь, с которой сочилась кровь, и на которой уже были видны шрамы, — лилия…       Махарани виновато отворачивается и пытается вырвать руку из цепких пальцев возлюбленного.       Не выходит — и на это она только несдержанно всхлипывает, льнёт к холодному телу, позволяет ароматам жасмина и бергамота окутать себя и не выпускать из своей плотной пелены.       — Я не могу без тебя.       Амала, одержимая горем и внутренней пустотой, которая её не опускала всё то время, сдаётся своей слабости и рыдает перед ним; знает, что он может её понять. Рита-Шива, заботливо обнимая её, сжимает сильнее и не желает отпускать — словно принимает в свои объятья её душу, пытаясь усмирить буйство эмоций, но эти объятия едва ощутимы, ведь Вайш — это нечто большее, чем физическая оболочка.       И, не имей Басу энергию, сотканную из самой Махадеви, Рита-Шива не сжимал бы Амалу в объятьях.       Его пальцы путаются в её волосах, и, когда тиара на её голове уже не ощущается, его лицо выражает недовольство. Рассматривая свою возлюбленную, Рэйтан нервно выходит из себя, проводит ладонью по её щеке и стирает слёзы, пытается отогнать все горести и проблемы от неё.       — А где… тиара? — всё-таки задаёт вопрос, и крепче сжимает девушку — настолько, насколько это возможно, когда её бьёт дрожь.       Энергетический поток Ади Шакти, возникающий в пространстве комнаты, начал усиливаться и сгущаться, словно сплетаясь в мощную и импульсную волну. Ощущения, вызываемые этим потоком, были настолько сильными, что они проникали сквозь кожу и переполняли все нервные окончания в теле. Даже Амала, казалось немного задыхается.       — Махадеви, не гневись, — Рита-Шива только оттягивает её на постель, и с трудом открывает даже ящики, лишь бы найти то, чем обработать раны.       Но когда взгляд падает на Калидасу в ящике, остриё которой в крови, мужчина лишь пытается держать себя в руках. Он непонимающе рассматривает Басу, которая упёрла взгляд глаз-изумрудов в расцарапанную ладонь.       — Шива, дай мне сил, — Рэйтан сводит взгляд куда-то в пустоту и, кажется, впервые смотрит с мольбой о помощи, когда не в состоянии сам сделать хоть что-то, — Деви Раджараджешвари, пожалуйста… разве никак нельзя ей помочь?       Амала морщится, когда слышит непонятное, новое для себя имя; она вздохнула, уставившись на женщину перед собой, и Богиня вплела в пряди собственные пальцы, пытаясь распутать густые тёмные волосы.       Махадеви Ади Шакти наблюдала за Басу, одетой в свободное светло-зелёное сари. Махарани только не понимала, явь это или какая-то шутка.       Одежда у неё была женственной, элегантной и красивой, как и должна быть у Богини-матери. Её изысканный дизайн вдохновлён классическим стилем индийской культуры, а цвета, текстуры и узоры в этой одежде символизировали начало женской энергии и подчеркивали её покровительственность.       Махамайя хмуро посмотрела на девушку, и в руках снова оказывается тиара, которую она передавала ей раньше. Мала сжимает губы в непонимании, словно пытается разогнать наваждение — она готова была поклясться, что сошла с ума.       — Мы и так слишком долго находимся тут, Шива узнает, — Шакти рассматривает её и касается лица, после чего вплетает тиару обратно в волосы, — Амала Басу, последняя представительница угасающего матриархального индийского правящего рода… Ты был прав, Махадева, она и правда безмерно красива, — Богиня складывает руки на груди и позволяет своей энергии проникать в женское тело в попытке образумить, — скоро придёт в себя. Нам пора, ты ведь понимаешь это?       Рэйтан с трудом даёт согласие, неохотно кивая головой, принимая тяжёлую реальность. Он устало поправляет воротник своего шервани, едва касаясь её лба губами. Взгляд Махадевы затуманен, словно душа борется с противоречиями и огромной усталостью, но между ними остается связь — тонкие нити любви и сопереживания.       — Ещё увидимся, моя июньская лилия.

***

Сигнал шестой: счастье и умиротворение, включающее в себя суицид.

      — Ты серьёзно хочешь съездить на Роопкунд? — Амрит в непонимании рассматривает Амалу, — Я ведь шутил, когда говорил, что тебе место там. И, если ты восприняла это всерьёз…       Махарани обнимает махараджа за шею и смеётся, прижимаясь к плотной ткани его чёрной курты. Жрец, кажется, подозревает, что что-то не так, — она совсем недавно говорила о том, что скучает по Рита-Шиве, — и ему только оставалось кусать губы, дабы лишний раз не сделать больно девушке, но сейчас его руки изучали изгиб женской поясницы.       Её объятия были тёплыми, и, кажется, нежными — она мягко коснулась симметричными губами щеки Дубея и уткнулась в традиционные одежды. Она обнимала его сама, впервые в жизни, и это было как новый мир, открытый для мужчины.       Амала знала, что ею движет далеко не любовь, а простое желание посетить «Озеро Скелетов», чтобы лишь оставить там свою жизнь.       Но чтобы получить желаемое согласие от Амрита, надо играть по его правилам уже сейчас.       — О, махарадж, я не в обиде за пару твоих дерзких слов, — она отстранилась от мужчины и поправила блаус под шёлком, — просто… на кафедре нам говорили, что там смертельно красиво, и вовсе необязательно подниматься к озеру.       — Махарани, до штата Уттаракханд полторы тысячи километров… — Амрит напряжённо смерил девушку взглядом и коснулся пальцами дорогого шёлка её сари, — это полтора дня езды в одну сторону… Ты уверена?       Амала только решительно кивает головой в ответ на вопрос Дубея, молча выражая своё согласие. Когда он касается ткани её одежд, она лишь дёргает плечом, не обращая на это особого внимания, но взгляд брахмана сменяется такой колкостью, которую можно ощутить собственной кожей.       «Проиграла, махарани. Противишься касаний. А я надеялся…» — Амрит сложил руки на курте, раздосадованно поджимая губы.       Госпожа Басу слишком самовольна, чтоб играть по его правилам полностью; чтобы наступить себе на горло, когда это правда нужно ей.       — На завтра экскурсия намечается туда, как мне известно, — мужчина неопределённо повёл плечами и выдохнул, — и, вообще-то, в резиденции много работы.       — То есть, когда я ею занималась с утра до ночи, — Амала притянула его за воротник одежд, вынуждая наклониться, — ты мне говорил идти спать. А сейчас, когда я сама предлагаю, ты тыкаешь мне работой?       Амрит лишь легко усмехнулся, сдвинувшись на некоторое расстояние и небрежно поправляя смятый под пальцами ворот шервани. Взгляд его был полон недоумения, словно он не мог понять, в чем заключается суть разговора, однако он сохранял своё спокойствие и достоинство, будто было для него непринципиально, какие эмоции испытывает девушка.       — Узнаю зубки Басу, Махарани, — он мягко сжал ладонь Амалы в своей, словно хранил её ото всех земных бед и несправедливостей. Его пальцы ласково обернулись вокруг её кисти, будто обещая ей защиту и утешение. Мала почувствовала, как его кожа тепло перенеслась на её руку, от того поморщилась, — сомкнутся ли они на моей шее?       — Если ты продолжишь говорить со мной в таком тоне, — кхасийка шикнула, выдёргивая руку с его хвата, — то твои предположения окажутся верны, махарадж, и ты узнаешь, насколько жестокой может показаться Калидаса в моих руках. Смеешь дерзить представительнице рода Басу?       — А ты смеешь препираться со мной? — Дубей только вскинул брови и смерил её взглядом, — Как же ты остро всё воспринимаешь, наследница Басу. Будь по-твоему.

***

      Полтора дня поездки.       Полторы тысячи километров почти были преодолены. Тяжёлые, даже правильнее сказать — муторные. Но им пришло время расслабиться, скинуть с себя все обязанности на пару дней и почувствовать себя простыми людьми, а не ведающими и правящими.       Для Амрита — повод развеяться и приблизиться к людям. Для Амалы — снова задуматься о суициде.

»…путь тебе на проклятую землю или озеро Роопкунд».

      «Говорите, путь мне на место атмахати? — Басу опирается на плечо спящего брахмана, вымотанного дорогой, и хмыкает, рукой тихо роясь в сумке, — Сверкает остриё Калидасы в кровавом пируэте, да не ты станешь главным наблюдателем за тем искусством».       — Добро пожаловать на подножие Нанда Гунти, — индиец морщится, проходя меж туристов, — ко всем просьба покинуть автобус.       Амала чуть ёжится под взглядом незнакомого мужчины и берёт Амрита за плечо, чуть потряхивая его. Дубей вздрагивает и устало потирает глаза, в непонимании поднимая взгляд на девушку.       — Мы добрались, — на слова Басу мужчина кивает и зевает, прикрываясь рукой, и с трудом встаёт после длительной поездки, — ты в порядке?       — Энергетически сильное место, изматывает, — он потёр фамильное кольцо на пальце и нахмурился, — ты… не почувствовала?       Она лишь медленно отрицательно покачала головой в ответ, вызывая у него удивлённый взгляд. Амрит в одном лишь взгляде глаз-изумрудов выразил своё полное непонимание того, что происходило. В голове не удавалось совместить два противоположных факта: девушка, связанная одной нитью с Махадеви, не чувствует себя хуже на этом тяжком для всех ведающих месте.       «Может, Мала его отторгает?» — это начинает казаться почти резонной мыслью.       — Вы можете пока что заселяться в дома. Они предоставляются вам турагентством, не повредите мебель и не оставляйте комнаты в беспорядке, — индиец пересчитал всех людей из автобуса и нервно выдохнул, — сегодня вечером мы изучим местную природу на подъёме к Озеру Скелетов. Подниматься туда без сопровождения строго запрещено, это может навредить вашему здоровью: спровоцировать головную боль, обморок и затруднение дыхания, — он свёл пальцы на переносице и жестом показал следовать за ним, продолжая: — если вы хотите исследовать Роопкунд самостоятельно, то подпишите заявление об отказе от претензий.       Амала слушает проводника вполуха, держит руку в сумке, сжимая Калидасу, и её вдруг дёргает Амрит, — вырывает из паутины мыслей, — раздражённо шикает на неё и тянет занимать дом. Он выглядел измотанным: мешки под глазами виднелись сильнее, шервани было скомкано на плечах и спине из-за лёгкости и дешевизны ткани, — чтобы не выделяться, — лицо виднелось более худым, чем было на деле.       — Кажется, тебе даже хуже, чем мне, — Амала скинула сумку на постель и сняла с волос дупатту, расслабленно выдохнув, — говоришь, место энергетически сильное?.. Может, ты чувствуешь это из-за кольца?       — Не уверен в этом, — Амрит только отводит плечи назад и расслабленно прикрывает глаза, — ты хочешь куда-то пойти сейчас?..       Мала села на мягкую постель и покачала головой, давящая жара и шум улицы остались за дверью. Шелест её рук в сумочке и простой жест вызвали в Дубее дрожь и некоторый дискомфорт, однако, не обращая на это внимания, она достала из сумки украшение, — тиару Ади Шакти, — и с лёгкостью закрепила её на своих густых волосах: её лицо преобразилось, и она расслабленно выдохнула, словно обрела потерянную частичку себя.       Горячая, густая энергия светлой ипостаси, которую она искусно скрывала за своей обычной манерой поведения, напоминала лаву, готовую взорваться внутри её тела. Но что-то внутри неё протестовало — она чувствовала, что что-то пытается вытеснить эту энергию из её существа. Амала задумалась над своими ощущениями, пытаясь разобраться в том, что происходит с ней, и скрыть собственное непонимание всей этой ситуации от махараджа.       Что могло быть сильнее энергии Махадеви?       Только порыв Махакали рассказать ей о чём-то. Поведать что-то.       «Рэйтан говорил, что к ним надо прислушиваться…»       Амалу потрясает внутренний поток голосов, как только Дубей начинает заниматься чем-то своим. Смешиваясь в единое целое, эти мысли исходят от неё, но звучат, словно она не одна в своей голове. Она терпеть не может их бесконечное бормотание и пытается удержать в себе безумный смех. Окончательно смирившись со своей неудачной борьбой, Амалу погружается в мир голосов, которые заглушаются одним:

«Вы наречены друг другу свыше, — единственный женский голос выделился отразился в голове почти эхом, и вынудил её спрятать лицо за дупаттой, — но как ты, дочь Махакали, позволяешь жрецам душить твою способность к власти? Он лишь ведающий, сладкая жертва… пора прекратить поток его бестолковых решений…

Действуй, поставь брахманский род на колени во имя Тёмной Матери перед воссоединением со мной, Дитя».

      Жуткий смех в голове, грудной. И зов, которому она не в состоянии противиться.       — Да… давай поднимемся к Роопкунду? Пожалуйста-а–а, — она тянет почти жалобно, но Амрит только хмурится и отрицательно мотает головой ей в ответ, — прошу, я не отойду от тебя, честное слово. Вот, сейчас, и вечером, и всё, честно-честно.       Жрец только кривит губы на её предложение, с тупым недовольством смотря на детское поведение махарани. Его серьёзное выражение лица, наполненное неподдельным сомнением, описывало все трудности, с которыми приходится сталкиваться при смирениями с желаниями девушки.       Словно скрип зубов пронзил напряженный воздух, когда Амрит, сделав глубокий вздох, наконец-то, согласился. И внутренней радости Амалы не было предела.       — Пойдём. Но сначала документы подпишем, — он измученно отвёл взгляд.       Взглянув со стороны на Малу, можно подумать, что она чистой воды эгоистка, которой было неважно, как себя чувствует махарадж. Несмотря на то, что она делала вид, что беспокоится, это было явно лишь притворством, что могло указывать на отсутствие сопереживания к нему.       Но разве Амрит имел право обижаться на это? В конце концов, она не принадлежала ему и её действия были вынужденным отражением её личных интересов. Дубей хотел, чтобы Амала была хоть каплю мягче и заботливее в отношении его, но это ведь Басу.       И они не пойдут против себя.

***

      — Подпишите здесь, здесь и во-о-от здесь, — индиец захлопнул окно, протянул им иглы и вскинул бровью на удивлённые взгляды Амалы и Амрита, — вы что, первый раз видите подпись кровью? Если что, вы снимаете с нас ответственность, и подпись можно подделать. А такие документы мы пока вынуждены ставить кровью. Всё?       Дубей, после короткого объяснения, взял иглу крайне спокойно и без всяких колебаний, проколол свой палец. Кровь медленно потекла на поверхность бумаги, образуя густые и яркие пятна. Несмотря на то, что данное действие могло показаться жестоким и безрассудным, настоящий брахман не дал даже единого знака боли на своем лице и молча подписался. А Мала на секунду-другую задумалась, с сомнением уколола свой палец и повторила действия мужчины.       — Вообще-то…       — Отлично, — перебил экскурсовод слабо улыбнулся и кивнул им, — вам не придётся подписывать второе разрешение, если захотите ещё раз туда подняться. По технике безопасности обязан дополнить: возьмите тёплые вещи, питьё, еду и таблетки… всё. Можете идти.

***

      — Расскажи хоть… про это место, — Дубей прокашлялся, пока пытался отдышаться. Непривычно холодные порывы ветра царапали щёки, — голова раскалывается…       С каждым шагом Амриту, кажется, становилось только хуже. Мужчина до этого упоминал, что место энергетически очень сильно истощает их, но Амала, кажется, ничего не чувствовала, или привыкла к этим ощущениям в Клифаграми, и подобная головная боль не стала чем-то удивительным.       — Например? Мне кажется, всё, что я скажу, ты и так знаешь, — она позволила брахману опереться на своё плечо, прикрылась дупаттой сильнее, и продолжила: — Озеро Роопкунд, также известное как Джёнкхирова или озеро Скелетов, относится к одному из священных мест хиндуистанцев, — Басу скрыла его плечи и шею в персидской накидке. Его курта была сменена на тёплое шервани, но, кажется, ему всё равно было холодно — с учётом калькуттских погодных условий то даже не удивляло Амалу, — …легенды гласят, что оно было создано богом Шивой во время его медитации в этих местах. Многие пилигримы посещают это озеро, чтобы принести свои дары и попросить о благословении богов. Кто-то считает, что оно обладает целебными свойствами.       — Шива? — Амрит кривится от одного только упоминания, на что она вскидывает брови, почти недовольно, и протягивает термос с горячим чаем, лишь бы тот замолчал. Мужчина прикрывается, кашляет, но принимает горячий напиток, — Снег… такое нечастое явление в Индии…

«Давать власть ведающим — большая ошибка, дитя, — смех эхом отразился в голове и Амала сжала в сумке завёрнутую в плотные полотна Калидасу, — ведающие не могут без правящих, но так ли последние нуждаются в первых?»

      — Можем… можем пойти ближе к озеру? — голос девушки неприятно захрипел, и она указала куда-то вдоль берега, — Там… кажется, там что-то лежит…       Дубей сдержанно сжал губы, складывая брови в недоверчивом рассеянии, пытаясь разглядеть с аккуратным усердием то, на что она указала. Однако вода была столь далека, что лишь мутное небо только встречалось с глазами, а капризная воля природы не давала человеку каких-либо дополнительных преимуществ, — и оттого Амрит искренне не понимал, что Махарани там увидела. Окончательно смирившись, мужчина согласился с ней, и прошёл ближе к озеру, — первым, — позволяя Амале идти за собой.

«Сделай… сделай, дочь Махакали, что задумала. Действуй, — голос почти затуманивал разум, — поставь брахманских потомков на колени, ты можешь, тебе это дано, дитя».

      Она вытащила клинок из полотен, и с каким-то внутренним безумством уже занесла его над Амритом, собираясь покончить с правительственным наследником Бенгалии. Но сильное головокружение вынудило остановиться, прислушаться к ощущениям; шёпот поманил её в другую сторону и позволил рассмотреть чей-то силуэт.       — Поддаёшься зову Матери?! — тихий, заглушённый чем-то голос, смахивающий на шипение, — Джáни, что ты творишь?! Зачем вы сюда приехали?       Амала мрачно съёжилась под пристальным взглядом Рита-Шивы, чувствуя как его разочарование окутывает её дымкой. Роопкунд был местом медитаций Махадевы, и здесь он мог появляться спокойно без каких-либо нарушений в линии его энергий, ведь она ему почти родная, — он был соткан из неё.       Вайш невесомо коснулся пальцами её щеки и погладил.       — Идите вниз. Вам нельзя тут находиться, — он вымученно выдохнул, — ты хорошо держишься, июньская лилия, и он тоже. Уведи его отсюда и не касайся Калидасы.       — Но… Рэй, я не смогу себя контролировать, — Басу мрачно сжала губы, ощущая, как порыв холодного ветра проникает сквозь слои одежды и струится по её коже в морозную гущу, сковывая каждую клеточку тела, и постаралась прижаться щекой к ладони мужчины, — а если?..       — Без «если», — почти наотрез, — иди.       Девушка послушно отстранилась от аватара, охваченная нервным трепетом. Её взгляд скользнул по берегу, выискивая хоть что-то. Тихим шагом Амала прошла вдоль воды, иногда рассматривая какие-то камни. Сном кажущийся горный пейзаж и тихое утро, — на Роопкунд редко поднимались люди, кроме пилигримов, — не мог скрыть в ней внутреннюю тревогу от того самого «если», которая нарастала в ней с каждой секундой.       Басу, присмотревшись, увидела его — камень, твёрдый и блестящий, неопределенного тёмного, дымчатого оттенка, он походил на смоковый кварц, с глубокими оттенками, манящими своей таинственностью. Она подняла камень с какой-то особой осторожностью, рассматривая, и быстро скрыла найденное внутри сумки.       Голова болезненно заныла, усиливая невидимую борьбу, которая разыгрывалась в голове девушки. Голоса, презренчески и осуждающе обсуждающие её слабость перед силой мертвого, все более раздражали её. Амала знала, что ослушаться Тёмную Мать означало обречь себя. Каждый вдох становился тяжёлым и невыносимым, обрекая её на борьбу с самой собой и с той тёмной силой, которой ей так хотелось овладеть.

«Убей его, это приказ, дитя Махакали, беспорядок — тоже часть порядка».

      Она противно жмурится и нервно выдыхает, возвращаясь к Амриту. Голоса усиливаются, и ей удаётся отрывками разобрать разящее яростью осуждение в собственной голове: «…она не может быть наследницей рода дочерей Махакали», «Да вы её видели? Из какого священного рода она…», «не исполнит долг перед Богиней — так не достойна жить».       «Не достойна жить».       — Взгляни-ка… — Амала, подходя к мужчине, позволяет ему на свету рассмотреть найденный кварц, и панически смеётся, — …красиво блестит, да?       — И правда, — он касается пальцами минерала, слабо улыбаясь, — тут тоже его много. Кажется, Риши, когда его обучал отец географии штатов, говорил что-то про то, что Роопкунд славится количеством кварца у подножия гор… хотел бы он сюда попасть, возможно…       Дубей дрожит от холода и поднимает взгляд на Басу, которая всё так же смеётся, но уже на тон тише. Сказать, что его это не пугает было равносильно лжи.       Она внушительно давит на его ладонь кристаллом, словно желая проникнуть в его самое сердце, заставляя мужчину слегка отступить под напором неукротимого страха. Её неуклонный натиск заставляет его продвигаться все ближе и ближе к водной глади, едва удерживая равновесие на краю берега. В этот момент, когда душа девушки охвачена безудержным безумием дочери Тридеви, Амрит чувствует себя бессильным противостоять ей, ведь его состояние ослаблено до предела.       — «Не исполнит долг перед Богиней — не достойна жить», — Амала поднимает на него горящий алой дымкой взгляд, — Тёмная Мать не прощает тех, кто не повинуется её желанию сразу. Махакали желает брахманской крови, и разве… я имею право не повиноваться ей?       Губы медленно, но уверенно растягиваются в жуткой улыбке, словно Амала сама представляла Кали и так жаждала крови. Мужчина смотрит на неё, пытается что-то произнести, но слова кажутся бесполезными в этой ситуации, и единственное, что ему остается — кривить губы, испытывая смесь отвращения и ужаса перед необузданным безумством Басу.       — Ты будешь недостойна, если на острие Калидасы будет кровь ведающего, — Амрит тихо кашляет и хватается за руку девушки, когда она с силой хватает шею, но понимает, что не может противостоять ей — зов Матери силён и наделяет Амалу особенной энергией, — и тебе придётся убить себя.       — Мне всё равно, — она сжимает пальцами его подбородок, открывая себе вид шею, и бьёт клинком, давит глубоко и перерезает горло.       Махарадж, задыхающийся от собственной крови, разжал руку махарани. Её улыбка расползалась по лицу и тихим смехом заполняла комнату. Незримо она слизывала его кровь с пальцев и поднимала взгляд на Амрита, смеряя снизу вверх, и словно забавляясь его страданиями.       — Каково это, быть жрецом, которого принесли в жертву?..       Басу, снисходительно отпустив бездыханное тело, позволила ему произвольно упасть в озеро. Нежная вода, словно провожая его в последний путь, начала плескаться, создавая тихую мелодию на берегу. Постепенно, тело стало едва заметно на поверхности, словно оно было уже настолько принято окружающей средой, что попало в гармоничное сочетание с водой. И тут, по водной глади, промчалась рябь — чистый символ прощания.       Яркие вихри запутались и затрепетали края тела, будто передавая последние послания от природы. В этот момент, казалось, что человек возвращается в чистоту и гармонию природы, попадает в круг сансары, но этот клинок того не позволял — он только обрекал душу на вечные страдания.       — Я выпью кровь каждого, кто разделял, а не объединял; я выем мозг каждого, кто убивал, а не защищал; из кожи лгунов я сделаю браслеты и буду жонглировать частями тела тех, кто причинил зло другим в обмен на золото или блага, Тёмная Мать, Мать Раздора, Мать Времени, — Амала посмотрела на окровавленную Калидасу и чуть не выронила её, хватаясь за голову. Очередной импульс раздался ещё более болезненно, чем предыдущие.

«Время воссоединиться. Ты должна убить себя, — слова в голове почти душили, — кровь ведающих без крови правящих только распыляет гнев Тридеви, и Кали-юга будет ещё хуже, чем предыдущие».

      Словно под влиянием гипноза, девушка медленно приблизила к себе остриё жреческого клинка, который она держала в руках. Взгляд, кажется, был застывший и неподвижный, как будто Мала смотрела сквозь горы, в другой мир, в лучшую жизнь, которой не будет после. Она ощутила чёткий привкус металла во рту — кровь со слюной дали о себе знать.       Кхасийка начала плавно опускать свою руку, двигая Калидасу вниз, вдоль живота, от рёбер и всё сильнее прижимаясь к телу. Её пальцы были почти разжаты на полную ширину, словно она готова была бросить всё, но что-то вынудило сжать рукоять и надавить так, чтобы клинок вошёл внутрь полность.       Умрёт, не в силах противостоять зову Матери. Умрёт от собственных рук без возможности переродиться.

Но, может, её жертва утолит голод Махадеви и не обречёт людей на гибель во времена Юги.