Анталия

      Анталия — большой город закрытого типа на юго-востоке Южной Кореи. По крайне мере, так написано в учебниках и говорится по телевизору, но можно ли быть в этом полностью уверенным, если вы отрезаны от большого мира огромными стенами, путь сквозь которые открыт только в исключительных случаях? Хан Джисон не уверен.       Джисону не повезло родиться в двухтысячном году, когда стены уже были отстроены, а небо казалось невыносимо-серым из-за пелены дыма, призванной не допустить проникновение с воздуха.       Хах, на самом же деле, искусственные установки специально создавали дымовую завесу для того чтобы ни одному отчаянному искателю свободы из числа заключенных в Анталии даже в голову не пришло покинуть свою тюрьму с помощью воздушного шара, параплана, дельтаплана или какой-нибудь ещё -планохерни. Это нововведение появилось за год до рождения Джисона: один кулибин сконструировал пародию на планёр и попытался улизнуть, но его быстро задержали, заключили под стражу, а всех остальных лишили возможности смотреть в ту небольшую щелку, открывающую вид на настоящую безграничную свободу. Теперь только серая мгла, изредко просвечивающая ярко-голубым.       — Эй, чудила, смотри под ноги! — с гоготом пнул под коленку Хана Субин.       — Пидрила, — злобно шикнул Джисон, поджимая больную ногу. Мало ему было вчера ебнутся на гравийку под тяжестью чужой подлости и силой толчка Тэ — ржал тогда Субин прям натурально по-конски. Сука! Всё на ту же ногу.       — Чё ты вякнул?! — налетел с колотушками на него младший Мо и не то чтобы Хан ожидал от подлого семейства чего-то иного, но всё равно не сдержался и глухо застонал, когда получил по лицу, — Сам ты пидор! Поди, как братец — любитель подставлять задницу!       — Тэ, хватит! Это уже лишнее, — одернул младшего Субин, стащив за шкирку с лежащего на спине Хана, прикрывающего голову от чужих злых ударов.       — Тьфу! — звучно харкнул в его сторону распалившийся Тэ, — Гандон!       Это началось не так уж давно: год назад, если уж совсем честно. Виной всему перераспределение старшего брата Джисона, Хан Нама, во фракцию политики. Небывалая удача для выходца из обычной семьи рабочих, годных только на каторжный ручной труд.       Отец всю жизнь пахал на сталелитейном, только и зная, как управляться со станком и собственным причиндалом. Мать работала на швейке, кроя и сшивая всю ту хилую одежонку, которая была доступна в магазинах.       Нам был совсем другим — мыслил иными категориями, не про то, что пожрать, да у кого спиздить что-то, что можно было бы загнать подороже на рынке, а потом купить новые штаны или хотя бы кусок ткани. Нет, Хан Нам мыслил высоко и глубоко — искал проблемы общества, то, как исправить всё то, что было сломано, сильно расстраивался, когда понимал, что чинить-то уже нечего и проще доломать, чтобы построить на обломках что-то нормальное.       Нам торчал, как гвоздь, среди всеобщего материального, ища духовное и неизведанное тайное среди всей грязи и шлака их жизни. Люди просто завидовали тому, как ловко старшему из братьев Хан удалось подняться над всеми ними.       Раньше Субин и Тэ дружили с Джисоном, но после того, как Нам сменил фракцию и жить семье Хан стало чуть проще, началось всё это дерьмо.       Джисон и сам прекрасно понимал, что если подобное маленькое обстоятельство развело их по разные стороны баррикад, то дружба их была не крепче тех ниток, которыми были пришиты пуговицы на его школьной рубашке. Но всё равно было обыдно. Как будто бы все те годы бок о бок не имели значения, будто бы не стояли они в одном углу за проделки и проказы, не срали в один горшок и не делали вместе домашку по химии. Блядство какое-то.       Каждую ночь Хан мечтал о том чтобы тоже сменить свою фракцию. Он не грезил об силовых структурах или исследовательском отделе — не тот склад ума и тела, но хотя бы о своем уголке среди фермеров или медиков. Хотя и в медики с его глазами путь был заказан, минус семь на правом и минус три на левом давали зать о себе слегка сбитой координацией и частыми головными болями. Ни одна комиссия не пустила бы его в стан тех, кто должен с твердой рукой спасать чужие жизни.       Так что оставалось ему три пути: продолжить род работяг имени Хан, начать копаться в земле и навозе, или же… Хах, это уж вряд ли, не с его данными, конечно, но всё же… Или, самый маловероятный случай, отправится в лагерь шутов, призванных развлекать народ и поддерживать связь с большим миром через экраны телевизоров, радио и живую сцену.       Кое-как собрав себя в кучу, Джисон встал на ноги и поплелся домой. Мать орать будет, если увидит его одежду, поэтому нужно было как можно быстрее привести тряпье в порядок, да и умыться бы не помешало.       Желудок сжался от голодного спазма и Джисону пришлось немного затормозить, чтобы переждать резкую боль. Кажется, он не жрал уже сутки… Надо бы что-нибудь перехватить или хотя бы утопить ревущего кита в воде.       Краткий подъем среди общей бедноты рабочего класса сменился спадом в ещё большие глубины анальной впадины. Последние три месяца с деньжатами всё было плохо, поэтому приходилось перебиваться лишь рисом и то не каждый день. Он, конечно, мог бы есть и в школьной столовой, но, увы и ах, Субин и Тэ, вместе с парочкой придурков помладше, да понаглее, начали пиздить его еду или по тихой гадить в неё, а у Хана оставалась гордость. Жрать баланду, в которую кто-то плюнул или подложил червей ему было мерзко. Да и кому было бы не мерзко?       Но всё же есть те, кто терпит и жрет, да ещё и причмокивает. Тот же Кимен, которого травить начали чуть ли не всем табором ещё с началки: помнится, даже Джисон вносил свою лепту, отвесив худому, как спичка, пацану пару пощечин. Наверняка, Кимен был доволен, когда ублюдки переключились на Хана.       Открыв дверь ключом, Джисон тихонько зашел в дом. Было тихо — родители ещё на работе. И славно, он как раз успеет постирать рубашку. Штаны, хрен с ними, просто оттряхнет, а пиджак был ещё до конца занятий надежно припрятан в сумке, чтобы не пришлось снова подшивать оторванные рукава — очень уж Субину нравилось дергать их до хруста ниток, чтоб со смаком и мясом разрывать швы.       Хан управился с делами довольно быстро, так что у него оставалось время даже послушать бормотню по радио перед тем, как сесть за математику, по которой у него завтра намечалась контрольная.       С тихим шипением маленькое устройство изрыгало тихие звуки:       -… Завтра облачно с прояснениями, ветер юго-западный, 2.3 метра в секунду, вероятность осадков 3%, — усмехнувшись Хан пригнулся к радио поближе, сейчас должна была начаться вечерняя музыкальная программа. Хоть бы не ебучий Шопен или Моцарт, хоть бы кто-нибудь из тех, кто ещё не закопан глубоко под замлей и топчет землю-матушку своими ножками.       Тишину кухни разбила противная скрипучка в комплекте с плеском пианино.       — Сука, — тихо шикнул Джисон и выключил бормоталку. Нафиг батарейки тратить на этот шлак.       Джисона редко цепляла музыка, не имеющая за собой слов и четкого ритма. Иногда и слова были непонятны, неся с собой смысл плотской утехи, до которой Хану дела на было — зачем думать о чьих-то жопах и сиськах, когда эти самые куски плоти стоят в разнообразии всех оттенков масти у лавчонки дедульки Кана? Выбирай — не хочу, только деньги плати и любой твой каприз будет тут же исполнен. Гораздо интереснее было слушать истории о чем-то светлом и несбыточном, далеком и невозможном, как путешествия в другие края, вкус заморских яств или ярком солнце. А что представить под плачь скрипки? Как будет херово завтра? Как было невыносимо сегодня? Уж лучше вообще не слушать и не травить душу.       Разложив учебник математики и тетрадь, Джисон погрузился в учебу — всё равно больше делать было нечего.       Мать пришла в половину восьмого, была сильно уставшей, но это не ново:       — Привет, ма, — дежурно чмокнув в щеку женщину, натянул на лицо улыбку Джисон, — Как дела?       — А, Ханни, — будто бы забыв о существовании Джисона растерянно пробормотала она, — Как обычно. Сегодня тетушка Ли прошила себе руку — пойдет на больничный, а я за неё поработаю. Буду приходить ещё позже и без выходных. Как у тебя? — тетушку Ли жалко не было — желчная баба часто критиковала маму за косые стежки и кривой пошив, хотя всё там было отлично, работала мама Хана всегда на совесть. Внутри разлилось приятное удовлетворение от кармического возмездия для сучки.       — Тоже ничего нового — школа, уроки. Завтра тест по математике будет.       — Хорошо подготовился? — дежурно поинтересовалась мама, проходя в глубь небольшой однокомнатной квартиры, которая лишь условно была поделена на детскую и родительскую часть с помощью бельевой веревки, на которой сушилась одинокая когда-то белая, а сейчас уже серая рубашка. Хорошо, что купили на вырост, в этом году им вряд ли бы удалось найти что-то приличное.       — Уже почти закончил, только уравнения повторю и все. Воду под рис ставить?       — Сегодня отец принесет паёк, — теперь на лице Джисона засверкала уже действительно настоящая улыбка. Пайки отца были довольно вкусными. Еды там, как правило, едва хватало чтобы наесться один раз, но она была вкусной и разнообразной. Жаль, что пайки часто изымали из-за косяков, которые невольно допускали работяги. Хотя, конечно, если бы местная власть была бы менее коррумпирована, то еды было бы куда больше, но не мелким сошкам спорить с уже устоявшимися порядками.       Было в этом что-то ироничное: уникальное общество, призванное стать идеальным для каждого было тем ещё пеклом. Мало кто был доволен заключением в клетки из стен и запретов, со сплошными «должен» и «надо». Хан бы многое отдал, чтобы родиться на другой стороне.       Не он один, собственно. Многие молодые люди и подростки были такими, но с каждым годом они все больше мирились со своим положением и пригибали головы всё ниже. Была лишь одна попытка восстания в Анталии и закончилась она массовыми заключениями в колонии строгого режима, где жизнь, по слухам, была ещё более суровой.       Скорее всего, в других городах подобного типа тоже были восстания и бунты, но жесткая цензура не пропускала подобных новостей. Что-то мирное и безобидное — пожалуйста, но действительно важные новости обходили их стороной.       Иногда, в изрядном подпитии, мужики высказывали мысли в духе «а есть ли что-то за стенами вообще», ведь ни в чем нельзя было быть точно уверенными. Сотня лет это слишком маленький срок, чтобы выбить из людей всю волю и воспоминания о сладости воли.       — Словно обезьяны в зоопарке, — лет десять назад услышал Джисон от старого сморчка Ямато, который ещё ребенком попал с матерью в Анталию в числе последних привезенных в сорок девятом, после массовой эпидемии, которая выкосила половину города, — Смотрят, наблюдают, как ты за жалкий банан пляшешь, а сами ржут, поди, козлы вонючие! — не разу Джисон не слышал от Ямато бранного слова и самое грубое, что старик мог себе позволить, это сравнить другого человека с козлом, коровой или бараном.       Зато, когда Ямато, древнего, как дерьмо мамонта, брали за торговлю запрещенными травами, весь район наслушался тако-о-ого фольклора, что уши у шпаны заворачивались в трубочку.       — В субботу гулять пойду, — ни с того, ни с сего заявил Хан, внезапно даже для самого себя.       — Куда? — уже умытая и посвежевшая мать, переоделась в домашнее свободное платье из серой ткани — сама шила, поэтому даже кое-какая талия была подчеркнула специально сделанными складками, которые назывались как-то странно, что даже в память не врезалось, — С Субином на гаражи? Не стоит, там сейчас рейды проходят, ещё загребут за что-нибудь, а у нас нет денег, чтобы тебя отмазывать, — отчеканила мать. Она ведь даже не в курсе о том, как сильно изменились отношения Джисона и его приятелей. Он по-прежнему рассказывал ей о том, как ему хорошо в школе, как они с пацанами гуляют все вместе, как катались на велосипедах недели две назад… Ей не стоит знать о том, что не всё так гладко и красиво.       — Не, на гаражи не пойду. Хочу до Универсама пройтись.       — Зачем? Хотя ладно, иди. Только будь осторожен.       — Спасибо, ма, — дорешав последнее уравнение, числа и буквы в котором с трудом уложились во что-то удобоваримое и хотя бы отдаленно похожее на верный ответ, Джисон сложил все в сумку и забросил её под кровать, которая досталась ему в наследство от брата.        Раньше, до отъезда Нама, спать приходилось на раскладном кресле с деревянными ножками, которые пару раз сами по себе складывались под Джисоном прямо во время сна. Впечатления были незабываемыми, поэтому летом он предпочитал спать на полу и к нему из чувства солидарности присоединялась вся семья: у брата резко начинались судороги в ногах, а у родителей болели спины. Пиздеж, конечно, но из таких казалось бы мелочей складывалась дружность их семьи.        — Сходить за водой? — ближайшая колонка была в десяти минутах от дома, но вода там была не лучше, чем та рыжая хрень, что шла из-под крана. Состирнуть в такой жиже что-то незначительное или помыться самому было вполне возможно, но её старались не пить и супы на ней не варить. Хотя, как по мнению Джисона вода — это вода, даже если цвет её не так прозрачен и чист, как предполагалось.       — Не надо, на день ещё хватит, а завтра вместе с отцом сходишь, — Хан пожал плечами, мол не надо, так не надо. В большом жестяном бидоне, который стоял в прихожей дна ещё не было видно, на том и спасибо, — Лучше обувь протри.       — Хорошо, — отозвался Хан и пошел за тряпкой.              Джисон не назвал бы себя идеальным сыном, ратующим за чистоту и порядок, но так уж вышло, что проще было предложить помощь самому, чем потом вымывать пол в доме или, не дай Бог, посуду. Самые мерзкие дела он предпочитал сбрасывать на чужие плечи, перетягивая на себя под благовидным предлогом, то, что было проще. Нам не раз его за это ругал, но Хан не видел в этом особой проблемы: он же помогает? Помогает. Ну и что, что не берется за самое мерзкое и брезгливое — потухшую пищу и чужие волосы, которые нужно было собирать непременно вручную, без использования швабры, ведь с ней «эффект не тот»? Самая главная его цель — разгрузить мать и так уставшую на работе, так что всё честно.       — От брата ничего не слышно? — спросил Джисон, оттирая подсохшую грязь с ботинок.       — Нет, — немного грустно ответила мама, — Может быть придет на выходных.       — Ясно.       И кого она обманывает, его, или саму себя? Старший брат уже месяц не выходил н связь и не появлялся в родном доме. Это было нормально и даже хорошо. Редко при переходе в другую фракцию дети поддерживали связь с родителями — их интересы становились совершенно другими, а жить старыми категориями было ошибкой. Мир, изменчивый и странный, становился совсем чужим, а старые привычки имели свойство забываться. Не сказать чтобы семья не ожидала этого, но они все надеялись на то, что Нам отстранится от них менее резко и более аккуратно. Было бы не так обидно продолжать копошиться в грязи, подобно крысам. Но брат стал птицей совсем другого полета и даже появляться в Отстойнике было для него не очень хорошо, ведь новые друзья и коллеги не поняли бы такого пассажа.       С другой стороны, отсутствие каких-либо новостей уже было хорошей новостью. Похоронки всё ещё приносили на руки родителям и другим родственникам.       Встав с корточек, Джисон потянулся к отвертке, лежащей на полочке. В рельеф подошвы впился довольно крупный камень, который будет издавать противное цоканье, при каждом шаге, да и может повредить материал. Пару раз стукнув по отвертке, Джисон смог выбить кусок щебенки. Протерев обувку влажной тряпочкой и удостоверившись, что всё в порядке, он смог отставить её в сторону и потянуться за оставшейся парой, которая принадлежала ему. Разбитые черные кроссовки с надорванным язычком были удобны на столько, на сколько могла быть удобна обувь и Джисон не за что бы не согласился их поменять. Столько дорог в них пройдено, столько путей изведано…       — А, кстати, что там с твоим зачетом по литературе?       И всё-таки вспомнила. А лучше бы забыла. Ну, хоть не при отце.       — Плохо. Буду пересдавать на следующей неделе, — мама укоризненно покачала головой.       — Плохо, — эхом повторила женщина, — Если не хочешь закончить, как я с отцом, то приложи все старания. Ты — не твой брат и даже не участвуешь в конкурсах и олимпиадах, — с разочарование пробормотала она, — Наверное отцу стоит спросить своего начальника о свободном месте.       — Не надо, — буркнул Джисон, для которого академические успехи всегда были большим разочарованием. Точные науки ещё куда не шли, но всякая муть вроде литературы и языка… Не до того раньше было, а сейчас уже не понять, за какой конец учебника браться.       — Ну а что делать? — с неожиданно злостью выплюнула мать, — Ты не учишься, у тебя плохое здоровье и нет склонностей, как у Нама! Где ты ещё нужен будешь-то?! — в груди кольнула обида. Прибрав за собой Джисон молча ушел в туалет. Хоть какое-то уединение.       И вроде бы он понимает, что мать беспокоиться о его будущем и волнуется о том, как он будет жить после того, как закончит школу и придет время ему предстать перед миром для определения фракции с помощью тестирования перед представителями фракций, но от этого менее больно не становилось.       Всегда на вторых ролях, всегда не такой, всегда лишний — такие чувства накатывали на него волной, заставляющей глаза не по-мужски слезиться, а тело трястись от злости на себя и весь мир сразу. Может быть, он просто устал, а может быть был сломан вечными волнениям об ущербности, которая вроде бы была, а вроде бы и не существовала. Не самый худший в своем классе, но недостаточно хороший для семьи.       Прикусив собственный кулак, чтобы не было слышно и звука позора, Хан зажмурился крепко-крепко, до цветных кругов, отправляющих его разум в иную галактику. А как было бы славно, если бы просто зажмурившись действительно можно было бы исчезнуть из этого блядского мира!       На деле же под всем этим наносным был страх. Он боялся закончить, как родители, гробя себя на производстве. Ему было страшно, он не хотел взрослеть... И хотел покончить с этим побыстрее одновременно.       Сполоснув покрасневшее от детской истерики лицо прохладной водой, запах которой заставил желудок скрутиться от боли, Джисон вышел в комнату. Мать блуждающим взглядом оглядела его с ног до голову и поджав губы отвернулась. Обиделась. Но на что? А черт его знает.       Громкий стук в дверь обозначил приход отца:       — Привет, — чмокнув подошедшую жену в лоб, поздоровался он с сыном. Лицо его было уставшим и осунувшимся, но довольным от того, что он наконец пришел домой и может расслабиться, перестать носить маску раболепного рабочего класса, которого все за дерьмо считают и ноги о которого вытирают без вского угрызения совести.       — Привет. Как день? — хриплым голосом поздоровался Джисон, откашлялся. Отец нахмурил брови, критично взглянув в красные глаза. Наверняка думает, что его сын тряпка.       — Как обычно. Начальник — сволочь, коллеги, мать их, тунеядцы и идиоты. Но зато, — он эффектно потряс пакетом с контейнерами в нем, — У нас сегодня котлеты! И лапша!       — Настоящий пир! — подхватила оживившаяся мать, для которой появление отца было одним из самых значимых и радостных событий. На глазах она расцветала и даже её кожа серовато-желтая, наливалась здоровым румянцем. Они действительно друг друга любили.       Хотел бы Джисон, чтобы и его кто-то также полюбил.