Анталия

      Промокнув влажным отрезом светлой ткани кровоточащую ссадину над бровью Джисон сквозь зубы выругался.       — Блядские выродки Мо! — вновь приложив ткань к ране прошипел Хан.       Сегодня просто отделаться не удалось. Он с честью отстоял себя в драке, но сбитые костяшки, которые тоже давали о себе знать жгучим покалыванием, расходящимся теплыми волнами по всей кисти, и ссадина, которую теперь он был вынужден обрабатывать, являлись неутешительными последствиями. Наверняка, скоро к ним в дом заявятся папаня уродцев, да вместе с маманей и устроят грандиозный скандал, где уже его родителям придется краснеть и извиняться за такого плохого Джи, а после всыплют ему по первое число. Перспективы были не очень, но утешало то, что у младшего Мо были в кашу разбиты губы, а старший будет хромать ещё с пару недель. Так им и надо, пидорасам!       Шмыгнув носом, Хан убрал тряпку от ранки и критично осмотрел её: вроде бы кровь уже остановилась, а песок и грязь были успешно вымыты. Хорошо.       Переодевшись в домашнее, он поставил чайник и приготовил кружку с уже не первой свежести чайным пакетиком «лесных ягод». Не самый любимый его вид чая, но выбирать не приходилось. Здорово было бы снова попробовать зеленый с грушей, однако чем богаты, тем и рады.       Плеснув кипятка, Хан оставил чай настаиваться. Сейчас он был больше похож на ослиную мочу, но вот черед десяток минут…       Нервно теребя в руках торчащую у подола футболки нитку, Джисон присмотрелся к собственным рукам. Обычные мальчишеские руки — костяшки сбиты, пара заусенец и немного темного под ногтям. И чего прикопались, спрашивается? Руки, мол, у него девчачьи. Ха, да у нормальной девчонки маникюр и все ногти под одну длину, у него же… Обычные руки. Да, они небольшие, но работу знают и умеют не хуже огромных лапищ Пак Уена.       — Придурки, — снова буркнул Джисон.       Через неделю должна была состояться церемония распределения для всех ребят его года. Хорошо было бы оказаться подальше от дурных Мо и подобных им, но, наверняка, в каждой касте существовали уроды, так что их наличие было не критичным.       В прошлом году большинство было определено как рабочие и даже среди умников-ученых не так уж и много людей осталось на своих позициях. Это давало некоторое представление о том, чего больше всего не хватает их обществу и рушило надежды.       В течении всего месяца мать не уставала давить на него по поводу оценок, но Джисон как-то резко весь сдулся и полностью забил на литературу. Какой смысл зубрить и читать огромные тексты, да ещё и искать в них потаенные значения, если наверху все уже решили? Рабочие муравьи — вот, кто нужен. Никаких других вариантов Джисон уже не видел. Оттого и стал злее и страшнее для многих, кто ещё совсем недавно не гнушался плевка в спину или грубого толчка. Теперь Хан особо не старался соблюсти какой-никакой положительный образ в глазах учителей и отвечал на гадости гадостями. Плевать в обеды не плевал-то, но подножки ставил и с лестниц сталкивал особо ретивых поборников ублюдской морали.       Залпом выпив обжигающее варево, которое прокатилось по пищеводу огненным комком, опалившим желудок, Джисон шумно выдохнул.       Недавно от барта пришла большая посылка. Её вручили лично в руки отцу и внутри оказалось много консервы. И это конечно было приятно, но Джи предпочел бы вместо банок увидеть лицо Нама и услышать его голос. Видимо, брат не разделял его желаний. Он просто предпочел отдариться непонятной подачкой. Хотя, мать, кажется было более чем довольна:       — Если он дает нам еду это значит, что её у него много. Да и разве это плохо, когда в доме водятся продукты?       Ну, теперь Джисон, по крайне мере, точно знал, чего от него ожидают после того, как он начнет жить от семьи отдельно. Хотя, вряд ли у него получится отдавать родителям что-то настолько же масштабное. Наверное, единственное, чем он сможет отблагодарить людей, воспитавших его это пара картошин или килограмм риса.       Усмехнувшись, Джисон поднялся со стула на кухне и направился прямиком в свою комнату — на кровать. Делать ничего не хотелось. По-хорошему, надо было бы разобраться с домашним заданием, да и дров наколоть, но тело и голова были тяжелыми, почти неподъемными. Как же ему все уже осточертело.       Но сна не было ни в одном глазу и все же пришлось заставить себя выйти во двор к топору и куче деревянных недоделок.       — Раз! Два! — отсчитывал для себя ритм парень, — День! За! Днем! Хух! За часом! Час! — подбирая не хитрую рифму сам себя развлекал Джисон.       Это было то, что спасало его во время нападения самой зверской скуки. Раньше Нам вместе с ним участвовал в игре и каждый добавлял от себя по слову, но теперь приходилось выкручиваться самому. Впрочем, достаточно богатый словарный запас Хана позволял ему часами играть в эту игру, поэтому одиночество не было для него проблемой.       Утирая соленый пот с глаз, Джисон обнаружил, что за ним наблюдают.       Какая-то девчонка со смешными косичками и в розовом платье рассматривала его во все глаза, приоткрыв рот, полный щелей между зубами.       — Привет? — неуверенно поздоровался Хан. В ответ ему что-то пискнули, залились краской и нервно облизнув губы всё же выдали встречное приветствие, — Ты кто и откуда? Не видел тебя раньше.       — Я До Сун, — растянулись чужие губы в улыбке, — Недавно отца перевели и я переехала с ним. А ты кто? Ты выглядишь старше меня. Мне, кстати, восемь, а тебе? — прорвало плотину словесного потока у девчонки.       — Я Хан Джисон и осенью мне будет уже семнадцать.       — Ого, — растерянно протянула До Сун, — Совсем взрослый! А ты ходишь в школу?       — Конечно, — фыркнул Джисон, — До самого распределения буду.       — А когда оно?       — Через неделю, — девочка снова приоткрыла рот, затем закрыла и пожевала собственный язык.       — Скоро. Жалко, а я хотела с тобой дружить, — после некоторых раздумий выдала она.       — У нас впереди целая неделя, — улыбнулся Джисон, — Это только кажется, что мало — на самом деле, целая вечность.       — Да? — недоверчиво сощурилась девочка.       — Верь мне, я старше.       — Ну ладно. А что ты делаешь?       Под аккомпанемент детской болтовни работа шла быстрее и легче. Все-таки, как бы Хан себя не отвлекал и не утешал, но одному ему было некомфортно. Он не привык быть один. Рядом всегда были или брат или друзья, но в один миг он лишился и первого и последних.       — Я сплету тебе браслет, на удачу, — перед тем как попрощаться, объявила До Сун, — Назови любимые цвета.       — Дай подумать… Красный, — этот цвет напоминал ему о солнечном диске во время заката, о сочных ягодах, о причудливых винах. О крови.       — Хорошо. Тогда я добавлю красные и белые бусины. Белый — этой мой любимый цвет, — он подходил этой девочке. Невинность, чистота, юность, — Мой браслет обязательно принесет тебе удачу на распределении и ты попадешь туда, куда хочешь, — девочка неловко отвела взгляд в сторону, — Но я была бы рада, если бы тебя оставили здесь — мы могли бы видеться чаще.       — Я постараюсь навещать тебя, — улыбнулся Джисон этому детскому желанию.       К головной боли прибавилась боль в мышцах рук и спины. К завтрашнему дню будет полегче, если он сделает разминку, но когда это Джисон утруждал себя подобными мелочами? Обмывшись холодной водой, он вновь поставил чайник греться на плиту. Усевшись рядом на стул подключил радио и приготовился слушать.       Протяжная лиричная песня, как раз подходила под настроение. Оперевшись щекой на руку, Джисон прикрыл глаза, вслушиваясь в строчки.       Тонкоголосая певичка плакалась о своей судьбе, о неразделенной любви, о счастливом случае и несчастье, но постепенно мелодия приобрела истеричные ноты и чужой плач превратился в полноценный рев. Покачивая головой под нехитрый ритм, Хан снял чайник с плиты и плеснул в кружку кипятка, попутно обжигая пальцы.       — С-с-собака! — прошипел он сквозь зубы, стряхивая с руки капли. Каждый раз как в первый — неожиданно и больно.       Жрать хотелось неподетски, поэтому Хан достал с полки завернутый в пакет кусок хлеба и срезал корочку. Отец уже лет пять не мог жевать твердое — боялся потерять последний десяток зубов. Размочив хлеб в кипятке, Джисон откусил и принялся тщательно пережевывать.       Через часок домой подтянулся усталый отец, мать, как обещала, задерживалась, дорабатывая чужую норму. Знал бы он чуть больше в её деле, так сходил бы да помог, но, увы, Джисон был способен только пришить пуговицу или зашить небольшую дырку — до выкроек и ювелирной работы швейной машинкой нос не дорос.       — Есть, что пожрать? — после короткого обмена любезностями, спросил отец.       — Вчерашнее осталось, тебе и маме хватит — я уже поел, — ложь, конечно, но им было нужнее, а Джисон сегодня в столовой успел поесть.       Ещё через полчаса в дом заявилась недовольная чета Мо. Тетушка Хвансу громко возмущалась, не стесняясь выражений, зная, что Ханы гораздо более спокойные, чем она и при желании с них можно стрясти кроме извинений и что-нибудь посущественнее, а её муж грозной скалой стоял за спиной у хрупкой Хвансу, которая то и дело взмахивала руками, грозя попасть мужу по носу.       Но отец сегодня слишком устал, чтобы вести долгие беседы и выслушивать чьи-то крики:       — Оставьте, блять, детей в покое! Пусть сами разбираются — не малышня уже. Через неделю разъедутся по разным закоулкам, а все туда же. Мамка с папкой приходят и разгребают за здоровенными парнями дерьмо!       А после того, как Мо свалили из их дома, отец строго посмотрел на Джисона, но в его глазах плескались искры довольства:       — В следующий раз сделай так, чтобы этим долбаебам и резону не было появляться у нас, — при матери отец старался не ругаться, но, когда они оставались один-на-один, то сдерживаться не было смысла, — Ну кто хоть победил-то?       — Я, — шмыгнув носом усмехнулся Джисон. Отец потрепал его по голове большой ладонью, которая полностью могла накрыть его макушку. Внутри разлилось тепло.       — Боец! Но чтоб такого больше не было, понял?       — Понял.       Это было приятно. Хан ждал ругани и строгости, но в ответ получил одобрение и совет. Это было больше, намного больше, чем он рассчитывал.       Уже ложась спать и вытягиваясь во весь рост так, что руки и ноги, нелепо длинные, начинали побаливать в натруженных суставах и даже дрожать от напряжения, Джисон улыбался. Все, что давило на него стало таким маленьким и незначительным: драка, ругань, мучительное ожидание… Стало легко-легко и так приятно, что на лице невольно появилась улыбка.       Внутри кипела энергия и сна не было не в одном глазу. Немного поворочавшись и в конце концов свернувшись калачиком, накрыв голову простынью, Джисон начал играть сам с собой в слова — помогало куда лучше счета овец и барашков:       — Мороженое. Еда. Ананас. Секвойя. Янтарь. Р… Рукоблудие, — фыркнул Хан, — Евангелие. Е… Европа! А…       Засопела мать — ей снился бесконечный моток ниток, который все не кончался и не кончался. Захрапел отец — ему снился добрый кусок мяса. Приоткрыв рот, заснул Джисон — ему снились ананасовое мороженое, секвойя с каплями янтаря на ветках и лысый европеец передергивающий на библейских ангелов — чушь, в общем.