savior

      Грей терпеть не мог, когда по ночам, в те времена, когда он еще жил в доме с родителями — в своем родном городе — к нему приставал кот и просил ласки, тёрся, безудержно ластился, пока он пытался спокойно поспать. Самое странное, что кот этот был совсем неприветливым, капризным и жутчайше вредным, как говорят, сам у себя на уме, и не приведи господь его погладит кто-то, когда он не в настроении — дело кончится кошачьими жалобами на весь дом, шиканьем в придачу и, если уж совсем не повезет — расцарапанными руками. Но с Греем все обстояло иначе, и даже когда он приходил домой, Снежок — как прозвал его отец, который оправдывался искрометной иронией как причиной назвать так абсолютно черного кота — приветственно мурлыкал весьма громко, извещая всех членов семьи, что единственный, кого своенравный и придирчивый кот ждет, наконец появился на пороге, чтобы, конечно же, потакать его капризам. Мать всегда говорила, что это не просто так — своим хозяином Снежок считает именно Грея, и это объясняет, почему они так похожи. Грей в это, конечно же, не верит, но все в семье утверждают, что он такая же привереда, такой же капризный избирательный кот, который нежен лишь с избранными любимчиками. Лишь спустя время он осознал, как они были правы! Или, быть может, это совпадение и он ведет себя так лишь в силу обстоятельств?       Так можно было сказать в первые недели, когда Грей переехал в столицу к Нацу и не мог оторваться от него — Драгнил жил и учился в столице уже год, и, хоть Грей приезжал из родного города к нему два раза за все это время, он безумно соскучился, несмотря на постоянные видеозвонки и обмен сообщениями каждую свободную минуту. Их долгую разлуку можно было использовать как объяснение зашкаливающей тактильности обычно сдержанного, несколько робкого и даже отстраненного Грея, но спустя полтора месяца ситуация не сдвинулась с мертвой точки, и Нацу оставался Греем, а Грей — Снежком, и Драгнил вряд ли имел какие-то претензии на этот счет.       Во сне так точно — если Грей спал чутко и беспокойно, просыпаясь от каждого дискомфортного ощущения, то Нацу мог спать при любых условиях, и он не ворочается недовольно, как Грей, когда домашний кот донимал его, выпрашивая ласки. Он просто спит, лежа неподвижно, даже если Грей своей головой пережимает ему руку, а предплечье уже онемело из-за отсутствия потока крови. Он все также смиренно сопит, когда Грей проводит ладонями по его горячей смуглой коже, гладя осторожно, боязливо.       Любуясь долгими минутами, а то и бессонными часами, Грей мог бы даже посчитать количество длинных, дрожащих во сне ресниц Драгнила, не сомневаясь и секунды, что перед закрытыми веками он видит иной десяток снов про драконов, тех самых, про которых неустанно рассказывает Грею, увидев лишний раз то в сериале, то в фильме, или прочитав в книге или случайной статье. Грей любит слушать его рассказы, несмотря на то, что не признает фэнтези. Увлеченность, как и восторг, Драгнила, повествующего о летающих ящерицах, до ужаса заразительна, быть может поэтому Фуллбастер внимал всем его небылицам так чутко, вдумчиво. Не может, правда, удержаться от того, чтобы лишний раз не тронуть его во время очередного рассказа — то возьмет его руку, будет гладить, то проведет по плечу словно невзначай, то уляжется головой на этом же самом плече, заставляя Нацу поверить, что тот просто заснул! Но Грей не засыпал, скорее, упивался нежной близостью, о которой мог только мечтать, обнимая подушку на своей родной кровати дома. Которая, однако, не была такой горячей, как Нацу — и до встречи с ним, Грей и не подозревал, как нуждался в этом тепле.       Грей, в общем-то, закаленный человек. В самом буквальном значении этого слова. Холод ему не страшен, более того, комфортен — даже самой страшной зимой в его спальне ночью по-прежнему будет открыто окно. Летом он прятался в своей комнате, единственной, где был кондиционер. И когда Нацу жаловался на погоду в столице, Грей, побывав там сам, думал, что парень просто шутит. Ветер и хмурые тучи для него были погодой по умолчанию, вышедшее солнце, в какое бы время года это ни было, являлось скорее редким дополнением, исключением, а не тем, чего он с нетерпением ждал.       Но с Нацу он изменил своим привычкам — как минимум, перестал спать с одеялом, потому что Драгнил заменял не только его, но и отопление в целом. Его горячая кожа дарит Грею тепло физически и морально — когда он обнимает его, внутри грудной клетки горячо так сильно, что, должно быть, там течет магма — и так раз за разом от лишнего касания с его ходячей батареей, которая обжигает кожу и душу одновременно. По ночам он, конечно, укатывается временами на противоположную сторону кровати, не выдерживая жары, но затем непременно возвращается, засыпая в теплых-теплых объятиях за считанные секунды.       Нацу, в свою очередь, наслаждался тем, что мог быть личной грелкой для Грея. Ему нравилось чувствовать, как Грей умиротворенно сопит в его руках, как жадно тянется за объятиями в который раз, если сквозь сон ощутит, что они ослабли. Нравилось осязать, как мурашки появляются на охладевшей коже от касания с его обжигающе горячей, а затем сходят от стабилизированной температуры тела.       Грею нравилось быть для Нацу его хранителем снов. Часто Драгнил просыпается ночами, должно быть, попав под пламя яростных драконов во сне, неловко уворачиваясь от падений, вздрагивая, как ни странно, в реальности, а не в самих сновидениях. А Грей спит лишь под утро, поэтому, пока Нацу пребывал в глубокой дрёме, заснув мгновенно еще ранним вечером, после их ужина, брюнет безмолвно лежит рядом, вслушиваясь в его равномерное дыхание, прерываемое каждый раз, когда его жизнь во сне висит на волоске.       Но стоит ему открыть глаза, пробудиться от огнедышащих ящериц, стремившихся его убить, пока он тщетно пытался их приручить, рядом будет Грей, который его за пару минут может убаюкать обратно, успокаивая нежными касаниями своими согревшимися от их объятий пальцами, проводя по щекам, плечам, рукам необычайно ласково и мягко, так, как сказал бы Нацу, может только Грей. На утро, конечно же, Драгнил обязательно расскажет в красках, что его заставило вздрогнуть и неожиданно проснуться среди ночи, лишь для того, чтобы тот, услышав, какой ужас его парень пережил, поцеловал в лоб, жалея любовно. А Нацу из-за этого расцветал, едва ли не светился от счастья, а в груди начинало беспрестанно пульсировать непокидающее его до следующего подобного сна чувство, что он способен на всё про всё на свете, касается это преодоления пасмурной, холодной и скверной в их городе погоды или приручения дикого, неподвластного никому, кроме себя самого, страшного зверя.