Семь нот до любви

      Как часто вам кажется, что ваши родители вас ненавидят? Я вот думал об этом практически каждый день. Практически так же часто, как Белла думала о смерти. Как и все, кого родители отдали на сольфеджио, да. Каждую секунду бесконечности, проведённой за музыкальным инструментом. Каждая прожатая клавиша кричала мне о потраченном времени, об играх и прогулках с друзьями, которые я упускаю. Музыка смеялась и кричала о том, что я должен больше стараться, должен быть как мама, а иначе — она меня не полюбит. Глупый. Я верил этой стерве. Верил и продолжал играть, изредка решаясь на скандал и попытку сбежать из этого замкнутого круга.       Как же смешно и на самом деле мелочно выглядели эти стычки на фоне моей, лишённой всяких запретов, беззаботной жизни, вы бы знали! Но Антон Шастун — человек-эмоция, поэтому живём как есть. На жизнь мне действительно грех жаловаться. У меня было всё, о чём только может мечтать ребёнок: отдельная комната размером с солидную однушку; шкафы, забитые всевозможными игрушками; любая из новейших «технологических приблуд» легко могла оказаться у меня на полке раньше, чем в магазине; даже собственный мини-бар, всегда доверху наполненный сладостями. Милейшие семейные фотографии на стенах и вырвиглазно-яркий рисунок обоев с котами-астронавтами между ними…              Обои я, кстати, недавно попросил сменить на что-то нейтральное — вырос всё-таки.              Пожалуй, в моей жизни был только один запрет — домашние животные. Всё по классике жанра. «У нас не будет времени за ними ухаживать, а один ты не справишься». Нет, в разные годы у нас было очень много самой разной живности, особенно у бабушки. Но когда после смерти бабушкиного любимого пса, дело чуть ли не дошло до походов к психологу, родители зареклись больше никого не заводить. В остальном же мне никогда ни в чём не отказывали, принося на блюдечке любое мимолётное «хочу», и за всё это счастье нужно было платить только одним — обязательными занятиями музыкой. Желательно, с дальнейшими головокружительными успехами, а там как пойдёт.              Не будем говорить о том, что одно это «условие» перекрывало собой все прелести такой жизни. Игрушки покрывались километровыми слоями пыли, просто потому что на них не оставалось времени.              А вот на фортепьяно — ни единой пылинки. Стоит тут же, в комнате, как бельмо на глазу!              «Зато по Бетховену больше не грустит».              Ага, теперь он его ненавидит.              Родители меня любили. Но мой «обязательный к раскрытию» музыкальный талант, они любили ещё больше. Мама уж точно, а отец не смел с ней спорить. Мне же был интересен мир без музыки. Мир, где маме буду интересен только я. Изнеженный, капризный мальчишка, я даже был готов согласиться с отцом в том, что мне нужно заняться «более мужским делом» и уйти в любую спортивную секцию, лишь бы сбежать от нотных тетрадей, хоть и знал, что не продержусь там и недели, да и раздельно их не предлагали, как не крути. Музыка — константа, её обязательное наличие в моей жизни не обсуждалось. Я мог порываться ходить хоть на несколько кружков в день, но всё равно был обязан горбатиться над чёрно-белыми клавишами. Каждый скандал заканчивался лишь заменой учителя, а времени у мамы больше не становилось.              Очень сложно быть ребёнком знаменитых родителей. Очень сложно быть жадным до внимания и ласки, ребёнком вечно занятых родителей, пытающихся слепить из тебя свою копию.              Я часто думал, что родная мать меня ненавидит, что ей просто нравится смотреть на то, как я мучаюсь во время занятий. Кто знал, что именно эта её «жестокость», сведёт меня с лучшим человеком в моей жизни?              А тот — с ума.       По любви.       Точно по нотам.              Здравствуйте!              С кем ты разговариваешь?              Меня зовут Антон. Я учусь в одиннадцатом классе и живу самой обычной жизнью. Если не брать в расчёт, что родители с самого детства, мечтают слепить из меня великого пианиста. Лет с пяти я вижу чёрно-белые клавиши едва ли не чаще, чем собственную подушку. Именно с этого возраста, происходящее начало напрягать меня. Сильнее, чем этого можно было ожидать от послушного родительской воле детёныша. Не сказать, что я добился в этом деле больших высот. Несколько выступлений от лица школы в местном Дворце культуры — наверное, не тот уровень, который от меня ждут. Но мама не оставляет надежд.       Не оставляла никогда, даже когда её «маленький гений», о таланте которого некоторое время, действительно, говорили абсолютно все, — вдруг «заглох» и растерял все способности.       Вундеркинда век недолог — ровно до тех пор, пока ты «кинд». А потом ты лишь среднестатистическая посредственность в мире музыкально-пришибленных-одарённых снобов.              Вот и сейчас она ищет для меня нового репетитора, ведь…              «Болезнь-болезнью, но ты уже пропустил слишком много занятий, Антон»              Точно. Слабый иммунитет и затянувшееся воспаление лёгких — единственная причина не просидеть за «чёрно-белым другом» весь день. Единственная причина, по которой я заканчиваю музыкальное училище на пару-тройку лет позже своих сверстников, хотя мог бы экстерном, как говорят преподаватели.              При мамином влиянии они и не такое могли сказать.              «Ваш мальчик очень хорош, но ему что-то не даёт раскрыться» — Повторяли как мантру люди с фанатично-горящими глазами. Их лица менялись так часто, что я даже не старался запомнить. Никто не мог найти ко мне подход.              Не мог, потому что мне на хрен это не нужно! Но мать, с такими хвалебными речами, ещё разве что к психотерапевту меня не водила. А тело меж тем, подключило психосоматику, и порой мне кажется, что я могу выблевать лёгкие прямо на нотную грамоту, хотя в остальное время чувствую себя более чем жизнеспособным.              Валяться в кровати, хоть и очень удобной, под постоянной угрозой перехода с мерзких лекарств на (боже упаси!) уколы — тоже не слишком весело. Но болею я всё чаще и дольше. Врачи уже угрожают, что болезнь может стать хронической, и каждый раз напоминают, что в таком состоянии мне категорически запрещено курить. Наивные. Ещё смотрят на меня так, будто не понимают, в каком веке мы живём, и что я, за свою пока ещё не слишком долгую жизнь, уже успел несколько раз бросить и закурить снова.              Такой вот мамин пианист!              Сейчас я чувствую себя немного лучше, и, поэтому, мама решила зайти на новый круг.              — Арсений придёт в понедельник! — Радостная, с улыбкой до ушей. Никто ещё тогда не знал, в чьи руки меня отдали.              Блеск.              Кажется, моя спокойная жизнь скоро закончится.       А отдали, или отдался — это уже время покажет…       Первое занятие с неким «Арсением Сергеевичем» я успешно прогулял. Хотя заниматься мы должны были у меня дома. Вот просто взял и не пришёл в тот вечер домой. Вернее пришёл, но только под ночь. Верно рассчитал, что до такого часа он меня ждать точно не будет. Зато ждала разъярённая мать, с которой мы ругались почти до хрипоты.              «Как ты мог? Опозорил меня перед таким человеком, даже ничего не сделав! Совсем не стыдно? Когда ты уже научишься уважать других?»              И далее по списку.              Я вполне однозначно намекнул на то, что в рот ебал все эти занятия, и в гробу видел всех этих репетиторов. Арсению Сергеевичу уж точно, туда дорога. Наверняка, какая-то брюзжащая развалина, как предыдущий старик. Кто вообще так ребёнка называет? Но меня как обычно не услышали. Ещё и сказали, что больше никого для меня искать не будут. Можно было бы обрадоваться, но матушка тут же добавила:              «Арсений очень уважаемый человек, и если ты как-то испортишь с ним отношения, или не начнёшь заниматься нормально, мы с отцом отправим тебя в кадетское училище. Он всегда об этом мечтал. Пусть хоть кто-то останется доволен, раз уж мне не удалось!»              Класс! А о том, чего я хочу, как обычно не спросили? У меня есть право остаться довольным?              Если задуматься, учитывая мою впечатлительность, этот вечер вполне мог нанести мне психологическую травму. Мне никогда ничем не угрожали.              Что же там за человек такой?       

***

             Он ворвался в мою жизнь с первыми пожелтевшими листьями. С ароматом кофе без сахара и сотней нарочито-ласковых прозвищ. С навеки поселившимся под рёбрами трепетом при виде линеек, указок и ремней. С любовью к ядовитым замечаниям, что, действительно, почему-то помогают учиться лучше.       Имя ему — Попов.       Шутка — Арсений. (Не Сеня. Никогда! Ни разу в жизни. Даже на пьяную голову!)       — По пальцам бить станете? — спрашиваю с вызовом, после показательно не самого идеального показательного исполнения какой-то гаммы.              Вопрос задан не без иронии. Если быть честным — он только из неё и состоит. Если быть совсем откровенным — степень возможной опасности этого человека всё-таки хочется знать наверняка.              Мне он не нравится. Не нравится то, как сильно он отличается от образа старикашки, всплывающего в голове при упоминании его имени. Не нравится его строгий костюм. (Средневековый франт, не иначе! Только рюш на рукавах не хватает.) Его напускное, как мне кажется, спокойствие. То, как мило он улыбается маме, при этом смотря на меня, как на зверушку в зоопарке, вытворяющую всякие нелепости. Глаза у него при этом так холодно блестят из-под очков, можно было бы замёрзнуть, если бы не моё любимое худи.               Очаровательный контраст. «Зефирный мальчик и его аристократично-мафиозный…» Кто?              Для протокола: этот мальчишка до последнего боролся за свой образ грозного тигра.               Мяу!              Весь он какой-то отмороженный. Но почему-то приковывает взгляд. Хотя я сам себе в этом пока не признаюсь и лишь недоверчиво смотрю на него издалека, как на нечто представляющее угрозу. Он только пришёл к нам, а уже ведёт себя, как хозяин положения. Будто знает всё и о всех, обо мне особенно.       При первой встрече он смотрел на меня так прожигающе-высокомерно, будто мог бы скормить крокодилам или застрелить на месте. Если бы я теперь не должен был расплачиваться перед ним всю оставшуюся жизнь.              Бесит.              Хочется поскорее от него избавиться. Выбесить так, чтобы он потерял самообладание, совершил какую-нибудь глупость, продемонстрировав свой непрофессионализм. Или сам от меня отказался, посчитав несносным, бездарным и необучаемым. Но пока он ведёт себя, как грёбанная мужская версия Мэри Поппинс. Без зонтика, но с портфелем.              Бесит.              Да, мне, с моими годами обучения и буквально «влитой с молоком матери», музыкальностью, очень сложно притворяться неучем. Пока я держусь на своей лени-матушке и принципе играть «на отъебись», чтобы скорее отстали. Да, это всего лишь глупый принцип. Но если во мне заметят хоть каплю способностей — придётся пахать как конь. А музыка — последнее, с чем я бы хотел связать свою жизнь.              Мы ещё посмотрим, кто кого!              Арсений Сергеевич нахмурился, ему явно не понравился мой тон.              Его лицо не портят даже тонкие морщинки. Это точно учитель, а не какая-нибудь… модель?..              Высокий. Оказывается, очень приятно смотреть на кого-то, находящегося «на уровне глаз».              Глаза у него... Интересные. Всегда разные. Сейчас, как остро выточенный драгоценный камень. Лунный. Кусочек луны вместо глаз, колко-сверкающий. Весь он такой: колюче-притягивающий, и Луна его — Голубая.              Ой, дошучусь я с ним!               Взгляд мне его не понравился. Однако через мгновение он ответил всё так же: вкрадчиво и уверенно, даже слегка ухмыльнувшись.              — Нет. Я, конечно, слышал эти страшные байки о том, что в музыкальных школах подобное всё ещё практикуется… Но считаю крайне странным и нелогичным в качестве наказания за ошибки бить пианистов по тому, чем они и должны работать. Так что, нет. Не по пальцам.              Ещё и голос приятный. Он совсем не похож на скрип старой двери. Не манерный писк, будто человек надышался гелием и закусил резиновой уточкой. Не «партийный» поставленный бас. Что-то тихое, но весомое, мощное, как мерно перекатывающиеся волны. Порой в него хочется закутаться, как в одеяло. Человек, от которого совсем не устают уши. Есть в нём что-то завораживающее.              Почему я вечно отвлекаюсь?              Казалось бы, можно выдохнуть — всё по делу говорит мужик. Но что это за странная улыбка на последних словах, как бы намеренно отделённых небольшой паузой от всего остального?              Смысл услышанного доходит до меня не сразу. А когда доходит — возмущаться уже поздно. Момент упущен. Репетитор вновь увлёкся раскладыванием своих тетрадок. Вот вам и мистер Поппинс!              Мама, кому ты меня доверила?              Красивому чёрту. Со странным чувством юмора и небольшой указкой в портфеле. А ведь я изначально представлял его с тростью.              Не дай бог!              Стоит отдать Арсению Сергеевичу должное, он стоически терпел все мои до нелепости издевательски-глупые ошибки всю первую неделю занятий. А занимались мы целых три раза, по три часа каждый.              Терпел, пока однажды…