Семь нот до любви

      — Антон, вот скажи мне, зачем ты нарочно допускаешь ошибки в простейших композициях, которые должен знать с первого класса лучше, чем алфавит? — Он всё ещё спокоен, хотя абсолютно точно устал.       — Может, это всё потому, что я не умею играть даже их? — Елейным голосом, невинно хлопая ресницами. И вот ни капельки не стыдно.       Люблю его бесить. Однажды он точно сломается. А я ничего. А я не при чём. Это вы тут оказываете услуги. Это мама тут заинтересована в моём музыкальном будущем. А я могу хоть все три часа сидеть с наушниками в ушах и показательно отсутствующим лицом.       Он всё терпит. Мило улыбается, вечно пытается вывести меня на ничего не значащий полудружеский диалог. Даже притворяется, будто бы рад ко мне приходить. Порой мне кажется, что он и мухи не обидит. Даже жалко становится, вдруг ещё расплачется в итоге?       Но есть в нём и что-то странное. Опасное. Глаза порой так сверкают… интересно. Как сейчас.       — Это несерьёзно, Антон. Я знаю, как меняется твой взгляд, когда ты действительно не знаешь, что делать. И когда только успел узнать? Как внимательно он следит за мной на самом деле?       Может, когда впервые вызвал у меня столь неожиданную реакцию на своё присутствие? Слишком близкое присутствие. Удивительный человек. Я не могу сказать, что мне было некомфортно в его компании, нет, в нём, несмотря на всю «каменность», всегда была какая-то лёгкость и… ещё что-то, очень располагающее. Но этот человек явно меня ломает. Или я рядом с ним ломаюсь. Закипаю от неизвестно откуда взявшихся эмоций и вечно смущаюсь совсем не к месту.       Да, это новый, неожиданно вброшенный в мою жизнь человек, что при моём уровне социализации — «вау» какой стресс, но не до такой же степени! За эту неделю я едва ли могу вспомнить моменты, когда спокойно дышал рядом с ним. Хотя всё это осознаётся уже намного позже. Раздражает.       Первый «надлом» врезается в память особенно ярко. В память и мякоть под рёбрами. Так, что здравый смысл начинает кровоточить. Но всё это — после. А тогда…

***

      Я спокойно полусидел на диване, собирался игнорировать его всё занятие. Мистер Поппинс стоял на своём привычном месте, у инструмента. Стоял и буравил меня ледяным взглядом. Чего он добивался? Надеялся, что мне вдруг станет перед ним совестно? Что мне надоест сидеть в телефоне? Пфф… Может стоять так хоть до Второго пришествия! Неплохое дополнение к интерьеру. Из него бы вышла красивая статуя. Но это не важно.       Боковым зрением замечаю какое-то движение. Он всегда двигается очень тихо. Плавно. Явно считает себя самим Совершенством. Подчёркивает это каждым движением. Гусь манерный!       Один наушник выпадает из уха, падает мне на плечо. Я слегка напрягаюсь, но вида не подаю. Статуя ожила и решилась на действия? Интересно!       Сверху раздаётся тяжёлый вздох, будто ему совсем не хочется делать то, что сейчас произойдёт. Теперь-то я уже знаю, что всё это — обман, и на самом деле, ему очень нравится меня мучить. Я продолжаю смотреть в экран телефона, хотя мне уже не удаётся прочесть на нём хоть что-то. Взгляд застопорился. Я старательно игнорирую жар чужого тела сзади. Хотя по плечами уже бьют колючие мурашки от резкого вторжения в личное пространство. Я стараюсь дышать тихо, может на этот раз за статую сойду именно я?       — Мая, конечно, предупреждала, что у тебя хромает дисциплина. Но, чтобы на обе ноги…       Задумчивый шёпот звучит где-то над головой, постепенно опускается ниже. Арсений приседает на корточки у подлокотника, на котором лежит моя голова. В нос ударяет запах чужого парфюма. Мята, лаванда и ещё что-то кисло-сладкое. Яблоко? Жасмин? Приятно. Я разрываюсь между желаниями вдохнуть глубже и перестать дышать совсем. В итоге только хмыкаю, уловив нотки нравоучительного недовольства в его голосе. Собираюсь повернуть голову и вернуть наушник обратно. Но второй тоже падает.       Тонкие пальцы ловко перехватывают провода, осторожно тянут их вниз. Я замер, оставшись без щита из ритмичных звуков. Щита защищавшего меня от такой раздражающей реальности. Реальности, в которой моё сердце вдруг слишком резко разгоняется от мимолётного и, вообще, скорее всего, случайного, прикосновения костяшками пальцев к коже шеи.       — Я не люблю ленивых мальчиков, Антон.       Низкий шёпот бьёт по перепонкам. Так близко и звучно, будто это шепчут сразу в оба наушника, выкрутив громкость на максимум. Вот тут уже вопрос о том, как именно дышать, не стоял совсем. Потому что не дышать. Совсем. Я тщетно пытаюсь осознать происходящее со мной нечто. Понимаю только, что от чего-то внутренне дрожу, как желе. Чужая рука вытягивается вперёд и безо всякого труда забирает у меня телефон.       — Но твоё перевоспитание не входит в мои обязанности. Так что давай каждый из нас просто займётся тем, чем должен.       Да, именно тогда я впервые посмотрел на него так растерянно. Впервые испугался кого-то, стоящего так близко. Обжигающе близко. Впервые задумался над тем, как приятно может гулять по голове чужой голос. Впервые больше не спорил с ним на занятии.       Тогда у меня не было сил даже на то, чтобы задуматься о том, с какой радости, моя мама для него просто «Мая». Даже не «Мая Олеговна». Но. Но это тогда.

***

      А сейчас он стоит по другую сторону инструмента, опираясь о него двумя руками, и сверлит меня своими глазами-лазерами. Пока выслушивать его тщетные попытки достучаться до моей совести и пробудить во мне желание работать звучит довольно смешно. Я и не представлял, что за этим последует.       — Я должен здраво оценить уровень твоих знаний и умений. Иначе нам придётся учиться всему с самых азов. Уверен, ты не хочешь, чтобы наши встречи стали ежедневными. Начинай сначала. Какие мы грозные, мать моя нотная грамота!       Взгляд тяжёлый, бескомпромиссный, даже без уже почти привычных смешинок. Он не злится, может и совсем на это не способен, кто знает? С моим вялым инстинктом самосохранения было бы очень хорошо на это надеяться. Он уже очень от меня устал, но скорее душу из меня вытрясет, чем остановится. Это я тоже узнаю позже.       Я начинаю играть и снова сбиваюсь почти на том же месте. Давлю в себе издевательскую улыбку, уже предвкушаю бурю. Представляю, как этот выскочка с идеально уложенной причёской, побагровеет от злости. Может быть, даже начнёт топать ногами и испортит эту самую причёску...       — Хорошо. Попробуем иначе. — Произносит он вместо всех моих фантазий. Тихо, устало выдыхая, будто просто мысля вслух. — Встань!       Коротко, хлёстко. Даже не повышая голоса, но пробирая насквозь мелкими колючками и звучащим где-то на периферии слуха, ещё не рождённым, предупреждающим рыком.       Я не понял, как встал. Понял только, что, если бы Попов вовремя не двинул мой табурет в сторону, я вполне мог бы разбить колени о пианино, настолько резким было это движение.       — Играй сначала.       Даже мускул не дрогнул. Спокойный и величественный, как античная статуя. Те, что с маленькими письками, ага.       А так охота довести его до нервного тика! Уверен? Тебя только что чуть не довели до судорог, одним словом! Стоя? Серьёзно? Ладно.       Снова играю.       Пока звучала мелодия, я успел немного отойти от состояния шока. Потому, решился ошибиться ещё несколько раз. Это должен быть очень красивый, контрольный выстрел по чужому самообладанию.       И он случился.       По моей заднице.       Указкой.       — Арсений Сергеевич! — Взвизгнул я больше от неожиданности, нежели от боли. Руки бесконтрольно упали на клавиши, от чего те издали какие-то душераздирающие звуки. Впрочем, вполне совпадающие с моими эмоциями. — Вы не имеете права! Вы имеете мне мозг. Медленно и со вкусом. А какой я всё-таки молодец! Ведь хотел же, выкрикнуть «Какого хуя?».       — Хорошо. — С бесстрастной готовностью ответил мучитель, стоя сбоку от меня. — В следующий раз, прилетит по рукам. Продолжай.       В приказном жесте кивает на многострадальное фортепиано, клавиши которого вдруг резко стали обжигающе горячими.       — Это рукоприкладство! — Почти рычу, вцепившись в несчастный инструмент, до побелевших костяшек.       Отец избавится от него, стоит только намекнуть о подобном! При работе со мной люди и не за такое места лишались. Что же меня тогда остановило? Я разозлился на него настолько, что решил во всём разобраться сам? Не захотел позориться перед ним ещё и как маленькая ябеда? Или мне просто стало интересно, что будет дальше?       Я всегда очень легко поддавался эмоциям. Заводился на раз-два, делал какую-то глупость и остывал. Сейчас чужое спокойствие разожгло во мне настоящий огонь. Он уже жжёт горло, как накатывающая изжога. Мы на пороге большой глупости.       — Я тебя и пальцем не тронул! — Делано-возмущённо прокудахтал тот, разводя руками. Указки в них уже не было.       Наша короткая перепалка походила на неудачный анекдот, и я уже был готов расхохотаться от нелепости всего происходящего. Или это что-то истерическое?       — Играй. Чёртов робот.       Опять двадцать пять! Я шумно вдохнул через нос, понимая, что ещё немного, и со мной случится всё то, что я желал Попову. Мои руки будто сами собой опустились на клавиши, но вместо положенного вступления прозвучала комбинация «До-ре-ми‌-до-ре‌-до»       Резко и несдержанно. А после — тишина.       Издевательская улыбка родилась сама собой, но оказалась короткой и совсем не принесла ожидаемой радости. Я уже был готов к тому, что меня ударят. На этот раз это было бы вполне заслуженно. Однако молчание затягивалось, а вот совесть во мне —больше не молчала. Чувство стыда остудило горящие пальцы и закололо кончик языка. Почему-то сразу захотелось извиниться за эту глупость. Ты такой ребёнок, Антон.       Арсений Сергеевич тихо вздохнул.       — Присядь, отдохни. — Как-то пугающе-бесцветно произнёс он, указывая на свой стул, стоящий чуть в стороне от инструмента. Так, чтобы не мешать играющему и видеть при этом каждое его движение.       Я послушно опустился на предложенное место, казалось, все силы разом оставили меня. Арсений же занял мой табурет, вернув его на прежнее место. Я уже абсолютно потерял логику его действий, и лишь какая-то отдалённая мысль подсказывала мне, что он, судя по всему, собирается играть. Наверняка, что-то пафосное. Противно. От кого именно мне сейчас так противно?       Первые ноты заставили меня еле заметно вздрогнуть. В комнате разверзлась бетховенская Буря. Стремительная и неумолимая, она заполнила собой воздух и подчинила себе пространство.       Я часто повторял себе, что ненавижу музыку, но это не отменяло мою к ней восприимчивость. Того, что я был приучен к ней с пелёнок, едва ли не быстрее, чем к горшку. Того, что я всегда, даже при всей ненависти к обучению, тайно прибегал к ней, доверяя клавишам все свои переживания. Того, что любил этот инструмент за возможность услышать других людей. Любил, пока никто не видит, не заставляет любить по правилам. И сейчас я задыхался в этих накатывающих волнах и резких порывах ветра. Задыхался и был счастлив. Будто мне всегда этого не хватало.       Не вода, но человеческие эмоции. Словно рвущиеся с цепи злые собаки. В конечном счёте — они тебя загрызут.       Затапливающая душу страсть. Затягивающиеся над головой, тучи безысходности. Раздирающая на части и заливисто хохочущая над чужим отчаянием. Буря. Судьба. Ты бежишь по её волнам, хватаешься за белую пену. Глупец. Спасения нет!       Мужчина сидел в самом сердце Бури. Его тоже сносит волнами, но он полностью их контролирует, несмотря на удары. Он сам Буря. А ты — тварь дрожащая.       Музыка постепенно затихает, и его образ проясняется. Идеально ровная спина и тяжело вздымающаяся грудь. Сейчас — воплощение чего-то очень страшного. Чего-то очень красивого. Он постепенно отпускает от себя Бурю, будто лишаясь сил. Взгляд такой одухотворённый. Почти влюблённый. А пальцы продолжают быстро и чётко пробегать по клавишам, живя своей жизнью.       Я вгрызаюсь в него взглядом и пропускаю тот момент, когда глаза начинают слезиться.       Меня трясёт всё заметнее. Я не могу спокойно сидеть на месте. Чужая боль выкручивает каждый позвонок. Заставляет выворачиваться, как от ударов хлыста и вжиматься в дрожащий вместе со мной стул. Разворачиваюсь боком и хватаюсь обеими руками за его спинку. Последняя надежда. Это не деревяшка, а чёртов спасательный круг! Я держусь за неё, как за саму жизнь.       А ведь Бетховен уже тогда задумался о самоубийстве! Эти волны топили его, а он даже не мог слышать их грозный шум! Не знал, откуда придёт опасность. Для него это просто утягивающая куда-то вниз, сжирающая человека пустота. Он боролся, плакал, бился в истерике! Пошёл ко дну…       Последняя мысль пугает меня настолько, что я раскрываю рот в немом крике. Весь вжимаюсь в деревянные прутья. Тянусь к этому непоколебимому дьяволу. «Прекрати!»       Эхо нерождённого крика сливается с последними нотами.       Буря ушла. Реальность заходится рябью, будто нехотя возвращаясь в своё обычное состояние. Я плохо осознаю собственное тело. Только бегущие по спине мурашки. Что-то холодное на щеках. Арсений разворачивается в мою сторону. Смотрит нравоучительно.       «Смотри, на какую красоту способен этот инструмент. А ты использовал его для того, чтобы послать меня куда подальше, дурашка»       Именно «Дурашка», что-то мягкое, несвойственное его положению, даже нелепое. Что-то, чему хочется подставить свою буйную голову, ластится и обещать, больше не думать гадости. А я думал, что нельзя так чётко «читать по глазам». Надлом.       Смотрит так по-доброму. Как кот Леопольд, предлагающий дружить глупым мышам. У меня что-то щемит в груди, а в его глазах всё ещё блестят искорки сотворённой магии. Лучше бы он меня этой указкой избил, честное слово.       В тот вечер я впервые сел за инструмент по своей воле. Я тоже хочу творить волшебство.       Так он начал меня ломать. Перестраивать под себя. Прививать мне нечто прекрасное, то, от чего я всю жизнь убегал. Музыку.

***

      С ним было сложно. Сложно, потому что он почти никак не реагировал на мои выпады. А если реагировал — мог заткнуть одним взглядом. Ещё сложнее стало, когда я понял, что он бесит меня всё меньше. Ему каким-то образом удалось втереться мне в доверие. Или я просто привык к нему от безысходности?       Может, интерес вызывало то, что мы порой смотрели друг на друга так, будто готовы убить? О да, это была интересная игра!       Тем не менее, со временем он стал казаться всё более тёплым и человечным. Он разрешил учить тему из «Гарри Поттера» вместо положенной программы и заставляет меня улыбаться почти так же часто, как смущаться. Я это скрываю — слишком много чести.       Стало невыносимо, когда я заметил, что перенимаю его повадки. В мелочах, но всё же! Держу осанку, не матерюсь в его присутствии. Вообще стараюсь подбирать слова так, будто выступаю с докладом перед докторами наук. Выходит плохо. Очень плохо. Хуже, чем во время ответа у доски. Он ещё и смотрит так внимательно. Будто в самую душу, которую тут же готов сожрать. Под этим тяжёлым взглядом я совсем разучился ему хамить. Получается лишь тихо мямлить что-то, как первоклашка. Теперь я особенно внимательно слежу за своими неуклюжими конечностями. Больше не встречаю его в мятой одежде. Хорошо, хоть без реверанса. Неужели, я стараюсь выглядеть лучше в его глазах? Ну уж нет! Ещё чего не хватало!       А потом этот страшный человек решил избавить меня ещё и от вредных привычек. Будто моей перевёрнутой души ему мало…       — Твоя мама говорила, что ты не занимался последний месяц из-за болезни. Что-то серьёзное? — Привыкнуть к таким разговорам было непросто. Но казалось, что ему, почему-то, не всё равно.       — У меня всегда было слабое здоровье. Вот сейчас свалился с осложнениями после воспаления лёгких. — Только такой везунчик по жизни мог слечь с воспалением лёгких посреди лета.       У нас был перерыв. Мы сидели на диване. Как-то уютно даже. Тогда ещё не было лишних мыслей и выходящих из-под контроля эмоций. Я и не знал, что мне нужно ценить каждый такой момент, пока я могу сидеть рядом с Арсением без слёз. Всё сломается через… Три Два Один…       — Мм, может твои лёгкие чувствовали себя лучше, если бы ты не курил?       Он спросил это как бы между прочим, смотря при этом куда-то мимо меня. Но я почему-то понял: мне пиздец. И как он узнал? Даже мама не догадывается!       — Я не курю!       Попытка не пытка, как говорится. Если она удачная. Свой же провал я осознал сразу. Мой ответ прозвучал слишком резко и громко. Голос стал каким-то надтреснуто-высоким. Теряешь сноровку, Шастун.       Брови Арсения недвусмысленно поползли вверх, мол, «Серьёзно? Кого ты пытаешься обмануть?».       Минуту я упрямо молчал, смотря на него взглядом оскорблённого ежа — как это называет отец. Очень грозно и уверенно — как мне казалось. Но потом он посмотрел на меня своими пронизывающими глазами, и я сдулся. Как шарик, шумно выпуская воздух. А ещё, почему-то, запаниковал.       Молчание затягивалось и мне казалось, что я видел в глазах напротив отголоски зарождающейся грозы. Что происходит в голове у этого человека? Чем это может для меня кончится? Надо отрывать быстро, как пластырь.       — Я почти не курю. Только когда нервничаю. А со вчера вообще не курил…       С каждым словом мои отрывистые объяснения всё больше походили на какие-то слезливые оправдания. Наверное, по плану, я должен был постепенно сжиматься в комочек и говорить всё громче и громче, словно неудачно торгуясь с кем-то, кто каждую секунду повышает ставки. А может, так оно и было. Я был настолько шокирован своим неожиданным и быстрым раскрытием, что мог только тупо смотреть перед собой.       Арсений молчал. В его взгляде проскользнуло что-то вроде разочарования. Вопрос о том, с каких пор его мнение вдруг стало так важно, мы также оставим открытым.       — Мы не будем сейчас это обсуждать. Но тебе нужно лучше стирать свою одежду. И будь добр, не кури, хотя бы перед моим приходом.       Сколько же высокомерной снисходительности в голосе! Будто учит манерам неразумного бабуина. Чёртов аристократ, сам небось, если и курит, то только дорогущие сигары. Конечно, у них аромат приятнее. (Нет). Это всё? Можно выдохнуть? Кажется, сейчас Арсений не настроен читать мне нотации. Да и кто бы дал ему право?       Мама, например! Они явно общаются лучше, чем можно было ожидать. Уж точно ближе, чем с прочими учителями. Она даже не скрывает, что полностью доверила меня ему. Удобно. К музыке приучает и в страхе держит, поддерживает дисциплину не хуже, чем в кадетском. Сама она ко мне строгость проявлять не умеет, а тут такой удачно подвернувшийся «злобный нянь». Я пропал.       Что-то в его резком тоне мне очень не понравилось. Он явно что-то задумал, и мы ещё вернёмся к этому разговору.       Тогда я ещё не знал, как именно. Насколько сильно мне самому захочется вернуться. Тогда это короткое замечание ничего не изменило в моей жизни. Оно улетело куда-то на свалку детских воспоминаний. Легло рядом с «не грызи ногти» и «убери в комнате.» Плевать. Абсолютно. Продолжил курить даже больше, чем обычно. Глупый мальчик, нужно было просто дышать полной грудью, пока можно!

***

      — Твои лёгкие чувствовали себя лучше, если бы ты не курил! — Последние минут десять я стоял на крыльце дома с зажжённой сигаретой в руках и на все лады передразнивал фразу Арсения, сказанную им больше недели назад.       Я кривлялся, как только мог. Сам не знаю, почему меня это так веселило.       А ещё я не знаю, почему мне в последнее время особенно сильно хочется курить именно перед его приходом. Назло что ли? Запретили же. Хотя нет, даже не запретили, просто попросили так не делать. Странное чувство. Мне явно не хватает экстрима в жизни. Да и что он мне сделает? Интересно.       — Мои лёгкие, чувствовали себя лучше, если бы Вы, Арсений Сергеевич, выглядели и вели себя как обычный, старый и нудный репетитор. А не как репетитор из какого-то дорогущего порно! — С улыбкой ответил я пустоте.       После, выкинув окурок в урну, в которую никто никогда не заглядывает, я со спокойной душой зашёл в дом. О том, откуда в моей голове такие странные сравнения, я, естественно, думать не стал. А стоило бы.