Семь нот до любви

       Дорогая Мая!        Писать письма странно, да, но, сама знаешь – я старомоден. И труслив. Поэтому пачкаю сейчас бумагу, рассчитывая, что это, в отличие от прямого диалога, даст нам время справиться с эмоциями. Я не знаю, когда и в каком настроении ты это прочитаешь, но надеюсь, что тебе хватит сил, чтобы дочитать до конца и понять всё правильно.        Твой сын признался мне в любви. В самом прямом и худшем из смыслов, что ты можешь себе представить. Что бы ты не чувствовала по этому поводу, что бы не думала об Антоне — я беру на себя всю ответственность и вину в твоих глазах. Я чувствую себя отвратительным человеком, признаваясь в подобном, живя с этим вот уже несколько месяцев. Но уверяю тебя, что мальчик, как и прежде, в абсолютной безопасности рядом со мной. Я никогда ему не вредил и не наврежу. Прошу тебя о том же.        Для меня его признание — такой же шок, кромешный ужас! Но я прошу тебя, как и прежде, не вмешиваться. Не запирай Антона. Не пытайся его как-либо исправить, вразумить или вылечить, заклинаю тебя! Иначе мы все его потеряем. Антону сейчас очень трудно. Ты нужна ему, теперь, особенно сильно. Пойми его, как может только мать. Поддержи, окружи заботой, лучше всего — сделай вид, что ничего не знаешь. Только не реагируй слишком негативно. Хотя бы не при нём.        Я всё равно останусь рядом. Если захочешь, приду, чтобы вы могли как следует наорать на меня, или избить — всё приму. Антон очень дорог мне, по-человечески. Ты знаешь его, знаешь его характер и мысли. Он не справится без меня сейчас — пожалуйста, не мешай нашему общению. Я сделаю всё от меня зависящее, чтобы он справился с этими чувствами, остыл, а быть может, и возненавидел меня.        Если не получится, и в отмеренный для любви срок в три года, он всё ещё захочет видеть меня рядом — сделаю всё, чтобы он был счастлив.        P.S: Да, не так я, конечно, представлял себе переписку с тёщей. P.P.S: Прости.       

***

      

Ночь с четырнадцатого на пятнадцатое февраля.

             За окном высотки шумит ночной город. Сегодня это город влюблённых. Так гласит маркетинг. Его голос добрался даже до двух одиноких, скучающих и явно не влюблённых в людей. Именно поэтому на журнальном столике между нами лежит коробка каких-то конфет в форме сердца, а свет приглушён до почти интимного полумрака.              Своеобразная романтика с двумя бокалами апельсинового сока вместо шампанского или вина. Потому что хозяин квартиры зарёкся не пить, после того как так распелся, что чуть не сорвал концерт своей хорошей знакомой. А кто я такой, чтобы пить в одиночку и дразнить друга?               Я — Арсений Попов. Успешный музыкант, но по большей части, всё-таки преподаватель и продюсер. Гордость семьи и завидный жених (семейная оценка). Характер… местами неприятный и с сюрпризами. Красив и опасен, как вампир, поэтому про возраст не спрашиваем.              А ещё, прямо сейчас у меня начнутся серьёзные проблемы. Или продолжатся. Напомнят о себе, в общем.        Вот, сейчас.              — Арс, у тебя телефон звонит! — Ну конечно, как обычно. По всем законам подлости — стоит только оставить его на секунду, и отойти к кухонным шкафчикам в поисках новой закуски. — Какое-то… Ээ… Эмоциональное солнышко!        Осторожно, двери шкафчика закрываются, берегите свои пальцы!              Лазарев хмурится, пытаясь что-то ещё прочитать на повёрнутом к нему вверх ногами экране, а сердце проезжает по октаве всё выше.              Эмоциональное. — Отзывается внутреннее эхо с улыбкой.              Солнышко. — Улыбка пробирается на лицо: глупая, неуместная, но, слава всем богам, слишком короткая чтобы её можно было заметить. Хотя друг уже наверняка догадывается. Его прищур так и шепчет «Тот самый парнишка?» Он знает обо мне достаточно много.        Выдыхаем.              Да, тот самый. Который не даст мне отдохнуть от себя, даже один вечер. Которого слишком скучно знать по имени, и которому тянет придумать сотню глупых прозвищ-обращений, сильнее, чем кому-то ещё. (Хотя такая привычка, у меня в целом имеется.)              Контакт, название которого полностью оправдано.        Шастун.              Двухметровое эмоциональное нечто. Моя персональная заноза в заднице, непрекращающийся уже полгода геморрой. Но я не жалуюсь — сам на это подписался.              Странно как: от одной фамилии внутри может стать тепло и щекотно. Волнительно.        Он весь тёплый.        И щекотки боится — всегда пищит, как кролик.        Волнуется при мне ни в меру, чем очень веселит.        И никогда не звонит мне без повода, острой необходимости... Тем более, посреди ночи.              Его звонки всегда заканчиваются муками совести и переоценкой всех жизненных принципов.        Что могло случиться на этот раз?              Волнение как-то само собой сменяется тревогой, и я подхватываю телефон со столешницы так резко, будто всё это время только и ждал звонка. Спешно скрываюсь за балконной дверью, не удивлюсь, если Серёжа за моей спиной тихо посмеивается. Как над влюблённой школьницей.        Фу-фу-фу!              — Сеееня! — Тянет динамик почти нараспев. А, нет — вот, это «фу».              Едкое, высокоградусное.              Где-то за ним звучат басы и чей-то визгливый смех. Мой хороший мальчик решил уйти в отрыв, а я даже возмутиться не успеваю.              — Мне так скучно и одиноко! — Жалуется едва ли не плаксиво. В какой-нибудь плохой комедии или покрытой клише эротике, эта фраза звучала бы томно. Но сейчас это звучит неожиданно мерзко.              Настолько неожиданно, что изначально я могу только слабо хмуриться, совсем не понимая происходящего. Это похоже на параллельную вселенную или чью-то плохую шутку. Скорее всего, именно так рядом со мной себя чувствует Антон. Что ж, интересные ощущения!              — Антон, ты пьян? — Звучит глупо, от спирта нос свербит на расстоянии. — Я очень надеюсь, что ты сейчас дома.              И нет, мне совсем не завидно, что я — взрослый человек, и тот — по завершению тяжёлой рабочей недели, тихо-мирно перебиваюсь безалкогольными напитками и разговорами по душам, в то время как маленький домашний затворник — уже нашёл себе приключения. С одной стороны — он уже достаточно взрослый, но с другой… Мне совсем не нравится закручивающаяся ситуация.              Мой голос звучит обеспокоенно, даже почти ласково. Хотя с каждой долей секунды, мне приходится всё крепче хвататься за ни в чём неповинную стремянку-подоконник-оконную ручку: внутри поднимается что-то совсем недоброе.              Он пьян. Точно пьян. Жутко пьян. Он ведь только недавно впервые сорвался и осмелился обратиться ко мне на «Ты». В первые секунды при этом выглядел так напугано, будто по его вине выпустили несколько ядерных боеголовок. А тут такое!              На трезвую голову он бы прекрасно понимал, что подобное ему с рук не сойдёт.              — Я выпил совсем чуть-чуть! — Оправдывается будто бы виновато. Его это «чуть-чуть», несколько раз сбивается: в нём путаются буквы «с» и «ч». Ну да, для совсем непьющего организма, будет достаточно и капли. — Сегодня такой важный день!              В жизни важен каждый день. Ведь если пораскинуть мозгами, любой из дней может оказаться последним. Это грустно, но ещё немного, и мне захочется познакомить Шастуна с этой идеей. Нарывается ведь!              — Этот день уже закончился. — Напоминаю с божеским спокойствием, почти улыбаясь. Каким-то образом мне удалось сориентироваться, что мальчишка может намекать на якобы праздник. Закончившийся, ведь дело далеко за полночь.              Хотя праздник, конечно. Но в нашей культуре он явно пока не пользуется особым уважением. Да и людям моего возраста, уже положено отзываться о нём с куда меньшим интересом… Но с другой стороны, когда я последний раз делал то, что положено?              Интересная дата чтобы напиться. Добром этот разговор точно не закончится, а мысль о том, что Шастун по такому случаю решил излить мне своё юное сердечко, зреет всё отчётливее.        Опять.        Я не смогу его игнорировать.        Вдыхаем.               — Да, ты прав, дерьмовый день. — Настроение меняется стремительно. Всего секунда, и восхищённый Шастун ударяется в меланхолию, если не злость. — А я неудачник последний! Предки и те — на романтик умотали, а я, выходит, даже признаться никому не успел…        Наверняка, сейчас со злости, ботинком землю ковыряет.        Всё ясно — ребёнка снова оставили в одиночестве. Ребёнок скучает и делает глупости.              Он не дома. Вряд ли бы он успел за короткий срок собрать у себя такую большую толпу, что шумит где-то на фоне. Я успел разобрать, по меньшей мере, пять голосов, каких-то обрывистых выкриков, которые явно никак не относятся к музыке.              — Антон…        Спокойно. Я очень хотел провести эту ночь спокойно.              — Хотя, хочешь, признаюсь кое в чём? — Динамик дёргано хихикает. Кокетливо? Спорить с пьяным человеком абсолютно бесполезно. — Я тогда сидел дома и только шутил про вписку. Зато теперь, оторвусь по полной!        Весело ему!               Очень смешно. В тот вечер, или точнее, ночь, нам обоим было весело. Я не знаю насколько правильна была та переписка, но не жалею ни об одном слове. Сам о себе напомнил, от скуки — мальчик привычно отозвался. Хороший мой, всегда на него рассчитывать можно! Правда, я не рассчитывал на столь высокую оценку своего профиля. На тот тревожный звоночек, тоже стоило обратить внимание.        Вот простая душа — хоть бы с фейковой страницы сидел, что ли!              Наверное, мы всё-таки достаточно хорошо друг друга понимаем… дружим? Поэтому и напряжения между нами никогда не было, недосказанности и острой необходимости держаться каких-то рамок — точно не в переписках.              Хотя, надо, конечно! Всегда надо. Но мне с Антоном легко, настолько что становится страшно .Он ведь не мой сверстник, не какой-нибудь парнишка из клуба, да даже не оставшийся на кухне Серёжа — забываться недопустимо. Я не собираюсь прятаться за фразами по типу «Он умён не по годам! , он ведёт себя совсем не на свой возраст!» Во-первых: звучит мерзко, будто отговорка для педофила. Во-вторых: ложь. Антон умный, но ребёнок. Причём зачастую он действительно ведёт себя не на свой возраст — ещё меньше.        Для меня, что ли, старается? Терпение проверяет? Или у него такое поведение — высшая форма доверия?              Хотелось бы, чтобы последнее. В любом случае, мне оправдываться не в чем. Но наш стиль общения явно бы не понравился кому-то ещё — это глупо отрицать. Мне и самому не нравится, если попробовать посмотреть на всё со стороны. Но в моменте, ничего менять не хотелось и не хочется.              Не видя меня рядом, Шастун оказался неожиданно смелым на выражения и ещё более забавным. Кажется, он попытался меня в чём-то обвинить. Я более чем уверен, что тогда он тоже скучал в одиночестве. Пытался развлечься, обратить на себя внимание, угрожая спиться без присмотра. Было смешно. Но это тогда. А сейчас — надо бы скорее брать всё под контроль.        Оторваться он решил… Голову я тебе оторву, как сам предложил когда-то!              — Антон, где ты?              Попытка номер два.              Всё ещё спокойно. Не столько строго, сколько собрано. Вздохнуть бы показательно устало, зевнуть — может в нём всё-таки совесть проснётся: ещё совсем недавно, он очень боялся потревожить мой сон. Но расслабляться нельзя, даже если для вида. Он очень ошибается, если думает, что я не возьму след. И лучше ему рассказать обо всём самому — а иначе я тоже могу кое-где наследить. .               — В депрессии. — Голос снова потухает. Когда он говорит тише, алкоголя в нём совсем не слышно. Но и отвечать мне по делу, он явно не собирается. — Почему любить так сложно, Арсений Сергеевич?.        Опа…              Философские вопросы пошли. Причём вот ведь зараза: спросил в разы серьёзнее меня, так что я сам, если не дёрнулся ответить, то очень глубоко задумался. А мне о таком думать нельзя. Нельзя по привычке нырять в его эмоции и впитывать их.              В них сейчас соль сплошная. Настолько едкая, что даже если он там дымит на фоне, это можно было бы простить. И ведь знаю же, что уже через секунду он переключится на что-то другое, заиграет новыми красками. А мысли всё равно будут возвращаться к этому вопросу и его интонации.              Это не трезвость, даже не серьёзность — глухая обречённость. Мутная, серая безнадёжность, от которой что-то внутри на секунду трескается так сильно, что даже ругаться больше не хочется.        Только вдохнуть бы.              — Потому что любовь — это командная игра и вечная работа над собой.              Но я вот, например, очень не люблю, когда мои вопросы игнорируют. Сам так не умею. Не такие серьёзные. Напоминать ему об этом пока не хочется — по ту сторону дрожащий выдох. Он не ждал ответ.        Он знает, что мы не подходящая команда друг для друга. Он уже согласился работать со мной и дальше, подписал этот «Контракт с дьяволом» Но он знает, что мы только коллеги, и любить нам можно только музыку.              Во дворе истошно воет чья-то сигнализация, но даже она сейчас не раздражает так сильно. Как же я хотел бы не знать, что в Шастуне что-то сейчас воет намного громче! А ведь выучил его, на свою беду, просканировал всего, лучше чем любое медицинское оборудование!              Будь парнишка сейчас рядом, я уверен: он бы тяжело выдохнул, почти проскулил этот вопрос и уронил голову куда-нибудь мне на плечо. А даже если бы постеснялся, я бы к себе притянул и удержал. Он в эти короткие секунды невыносимо слабый и открытый — такого только обнимать и прятать от всего.              Он ведь у меня хороший — от него только греться и греть самому. Его не должно что-то мучить до надломанного голоса, даже если это только пьяный бред.              Мой мальчик сентиментальный, ломкий, трепетно-беззащитный и бесконечно уставший от собственной эмоциональности. Порой эмоции переполняют его настолько, что он может даже расплакаться. Не стесняясь и не предупреждая — когда мне пришлось впервые увидеть чужие слёзы, я совсем не был к такому готов, и уж тем более не рассчитывал на такую откровенность.              Именно тогда впервые появилось странное желание защитить. Будто передо мной не взрослый парень с давно сломавшимся голосом и смешными намёками на щетину — покинутый всеми ребёнок, которого оставили гулять по подвесному мосту. Сейчас этот ребёнок на большом расстоянии от меня, и в нём глухо шепчет пустота. Штука настолько болезненная, что может даже на секунду отрезвить его и заставить вспомнить моё отчество.              Как же это сложно, впервые кого-то любить! Особенно, маленьким художникам — живым усилителям всего, что бы через них не проходило.        Прости. Я знаю, что виноват в том что слышу. Знаю, что не смогу вечно притворяться глухим.        Прости…              — Шастун, я серьёзно! — забываться нельзя, сантименты подождут. — Скажи где ты, я тебя заберу.              Я не нанимался в няньки, но то, что находясь в таком состоянии, он решил позвонить именно мне — уже делает меня невольным соучастником. Мне придётся отвечать за эту кудрявую голову, даже если с ней не происходит ровным счётом ничего.              — Ну вот, я уже Шастун! — Лепечет, едва ли не растекаясь в улыбке. И как тут не убедиться, что ему просто нравится меня злить? — Ты будешь сильно ругаться, если я несколько раз сматерюсь в своей валентинке? — Вопрос наивный до щекотки под рёбрами, но следом прилетает тяжёлым звоном. — Просто люблю тебя, пиздец как!        Приплыли.        Это тоже можно было бы списать на импульсивность, пьяный бред и общее снижение цены подобных слов — кто только кому в любви не признаётся, особенно так — быстро и на эмоциях. Но, увы, я знаю, что он говорит именно то, что говорит. Понимаю, насколько глубоко мы встряли.              Соглашаясь работать с ребёнком своих хороших знакомых, я не рассчитывал ни на что хорошее. На тот момент я уже был уверен, что полностью уйду из преподавания — стаж не такой большой, так что незаменимого гения в моём лице, профессия точно не видела и не теряла. Связываться с заносчивым сынишкой богатых родителей (а положение своих друзей я знал хорошо) мне тем более не хотелось. Согласился именно из полудружеского-полупрофессионального долга: всё-таки Мая оказала большое влияние на мою карьеру, когда-то обратив чужое внимание на такого же талантливого мальчика.        Ну и потому что…              — Арсений Сергеевич, миленький, помоги! Только ты и сможешь помочь, ни в кого больше веры нет! Светлейший, великолепный, последняя надежда всея человечества…        И прочее, прочее, прочее! В целом, привычный набор регалий. Но интересно ведь, что же там за случай такой, безвыходный?              Случай действительно оказался не из простых. Я был наслышан о драме юного пианиста, очень сопереживал ребёнку и его почти утраченному таланту. Но повзрослевшего Шастуна представили мне как особо тяжёлого представителя неуправляемых подростков, того от кого бегут все преподаватели, и вообще «беда бедовая». Эта характеристика была предоставлена лично любящей матерью, так что, всё ещё помня собственную недавнюю юность, я мог доверять ей только по стольку-по скольку.               Что-то уже тогда подсказывало мне, что этот ребёнок окажется самым обыкновенным и будет неуправляем, только если смотреть на него, как на сломанную машинку на пульте управления. Тем не менее, изначально все самые мрачные ожидания, действительно оправдывались. Нам было сложно. Мы воевали, а на войне, как известно, все средства хороши.        Только титаническим усилием воли, я удержался от того, чтобы заставить паршивца вылезать каждую страницу, после попавшего на них кипятка. Толку от этого действия было бы ноль, но ярость опасно зашкалила, так что почти стало всё равно.              Я не терплю наглого, неуважительного поведения в свою сторону. Не люблю неоправданного непослушания и грубости. Ну и лени, особенно, если она показательная, только чтобы позлить. Все эти фокусы могли бы сработать с кем угодно, но не со мной — я беру неожиданностью.              Настолько неожиданной, что сам себя порой пугаюсь. Но предупреждал же — характер скверный. Мы с Шастуном прекрасно друг друга считали.              Парнишка капризничал и «кусался», будто только во мне, наконец, нашёл взрослого, с которым можно отыграть протест, да и общаться в целом. А мне порой приходилось держаться из последних сил, чтобы чем-нибудь ему не ответить. Не запугать, следуя примеру двух тупоголовых нянек из комедии, и не подвесить, в конце концов, к люстре за бельё.              Во первых: это недопустимо. Во-вторых: Шастун натура тонкая, и на него действует совсем другой тип поведения.        Ему нужен был кто-то в чопорной английской манере и с розгами наперевес. Сам признался, дурачок.              Выдрессировать, если не приручить этого дикого котёнка — стало делом принципа.              Кто-то, конечно, может возмущаться и говорить, что мой подход — сплошные манипуляции на грани психологического насилия. Но, во-первых: да, соглашусь, во многом мне не следовало заходить так далеко, хотя бы из профессиональной этики. А во- вторых: смею напомнить, что мальчик сам же крутит солнышко на этих качелях, более чем радостно и добровольно.              Как позже выяснилось, его можно приструнить с помощью голоса. Мальчик-аудиал — реагирует на интонацию, сильнее, чем на сами слова. Правильная звуковая подача — и он растечётся в руках, даже если диктовать обыкновенный список покупок. Злоупотреблять подобным нельзя, но в экстренных случаях, работает очень даже хорошо.              Меня встретила мрачная туча. Какая-то странно-показательно мрачная. От и До фальшивая в своей мрачности, будто бы просто насмотревшаяся сериалов про трудных подростков: всех и сразу, без разбора, и теперь пытающаяся соответствовать своей роли. Играть в капризного сына богатых родителей, у мальчика получалось недолго. Хоть это и абсолютно его история, но всё-таки, воспитывали его совсем иначе.        Хотя рога он выставлял старательно. Но и очень любил, чтобы его гладили по головке — ещё одна маленькая слабость, которой я пользовался без зазрения совести, исключительно в воспитательных целях.              Чем чаще на меня шипела эта злобная змейка, тем интереснее было наблюдать, как у неё медленно отрастают кошачьи ушки.              Со временем, недовольное шипение сменилось кротким мяуканьем, а настоящий Шастун оказался полной противоположностью своего изначального образа. За его прочной скорлупой скрывался орешек с очень нежной кожицей. Такую тонкую душевную организацию, действительно нужно оберегать.              Настоящий Шастун — ласковый тревожный котёнок с настолько живым воображением, что оно порой пытается похоронить его самого. Он весь тёплый. Тёплая часть светового спектра, нежные, пастельно-пудровые тона и неожиданно взрывные в своей яркости, краски. Смеющийся солнечный бисер, созданный для того чтобы прыгать по водной глади и рисовать на ней своё отражение. Его эмоциональный диапазон безграничен, как и воображение. Такие люди рождены творить и раскрашивать собою мир.        За него бывает обидно до слёз: что по-человечески, что профессионально.              Солнечного зайчика слишком долго держали в закрытом пространстве без зеркал. Его краски сохли и затвердевали в одинаковые серые колючки. Его заставляли рисовать в чётких границах мелодического рисунка, но при этом хотели, чтобы итог по-прежнему всем нравился. На его тепло почти ничем не отвечали. А он тактильный, как вечно ласкающийся пушистик — ему до зубного скрежета необходимо чужое внимание и ответное тепло.              Он до слёз боится одиночества и ненужности. Боится привыкнуть к кому-то, а потом чем-то не угодить и остаться ни с чем. Меня до сих пор ломает от простого вопроса: Это ведь самые базовые, самые очевидные желания. Неужели никто до меня не мог этого понять? И как мне теперь быть с ним, настолько сильно прирученным?        Влюблённым.              Он похож на вихрь. Солнечный, тёплый. Игривый ветерок, что в жаркое, почти удушливое лето способен поднять с земли какой-то мусор и нести его на себе так, будто это самое настоящее украшение. Он невероятный и, при должном уходе, способен на удивительные вещи.              Он живая палитра. Ходячие струны, отзывчивые клавиши. Он способен услышать музыку во всём, пропустить её через каждую клеточку тела и собрать заново.               Он не любит музыку? Смешно! Да, он её не любит. Так, как можно не любить что-то оставленное в прошлом. Как пытаются возненавидеть что-то, что ещё совсем недавно было до боли важно и любимо, но к чему уже не получится вернуться. Он пытался заглушить в себе музыку и все способности к ней, так же как память отнимает краски у воспоминаний о каком-то человеке, после его утраты — чтобы спасти психику.              Но, как же настолько яркое, талантливое создание умудрилось потухнуть, охладеть и полностью отвернуться от собственного призвания? Как он мог вдруг превратиться в то, чем стал для окружающих? Почему потерял себя и отрёкся от творчества, которое нужно ему, как воздух? Из-за чего ему стало так плохо, что родители были готовы обратиться даже ко мне?        Даже! О, они прекрасно знали мой характер и методы работы! Позвали работать, едва ли не даром. Как Мая теперь отнесётся к тому, что я в уплату заберу её сына?              Ответ на первые несколько вопросов прост и сложен одновременно. Цитата: «Я просто не хочу закончить как Лиза».              Эти слова вырвались из него почти случайно, снова на грани сипло-слезливого шёпота, и он сам же не понял, всего их ужаса.              Лиза — ещё один человек, к которому Шастун однажды так же сильно привязался. У них даже сохранились общие фотографии: совсем ещё маленький мальчик — гномик в строгом костюме и высокая девушка в летящем платье, со скрипкой в руках.              Девушка погибла, находясь на отдыхе с семьёй — компания состояла из экстрималов до мозга костей, а случай оказался несчастным.              Но газетчикам, естественно, не хватило такой простой и глупой в своей простоте, смерти. Они вытянули из этой истории всё, что только можно: от теорий о том, что юная звезда не выдержала собственной популярности и намеренно сорвалась вниз, до того, что её зарезал обезумевший фанат. Были даже заголовки, гласящие о неразделённой любви к коллеге по цеху, или запретной связи с продюсером.        Порой толпа становится настолько жадной до хлеба и зрелишь, что в своей жажде готова зарыться в чужое бельё по самую макушку. Игнорируя, что бельё это — почти детское.              Мая – хорошая мать. Молодая, наивная, бегущая за прогрессом… Она очень гордилась тем, насколько рано научила сына читать, и даже не представляла, чем это может для них обернуться.              Ребёнок успел привязаться к своей напарнице по сцене, не хуже чем к сестре. Когда взрослые вокруг него начали шептаться, а Лиза «прятаться», он, будучи неглупым мальчиком, стал задавать вопросы. Не получив точных ответов, (а может и получив, но куда более жестокие и неправильные — тут уже история умалчивает), он, так или иначе, успел начитаться всей этой грязи.              Даже не поняв больше половины слов, будучи от рождения не только неглупым, но ещё и очень тонкочувствующим существом, мальчик закономерно сломался. Сломался настолько сильно и глубоко, что, кажется, до сих пор не понимает, что же с ним тогда случилось.        Только даже будучи убеждённым в собственном таланте и выдержке, почти задыхается при мысли о выходе на сцену. Людей не боится и вполне может постоять за себя, вот только, открывается лишь единицам.        Мне открылся — вот так ирония! Я же для него, воплощение самого мерзкого из сюжетов, по которому он «не хочет закончить».              Он больше не мог играть. Не на своём уровне. Не то, к чему все привыкли, чего от него ждали. Вокруг него тоже стала виться чёрная туча — люди начали болтать, что никакое он не дарование, и ничего из себя не представляет, без погибшей скрипачки. Взрослые. Мудрые. Те, что с почтенной сединой в волосах и очками на носу. А говорят ещё, что подростки жестокие…              Взрослым не хватило эмпатичности и банального чувства такта, желания услышать того, кого они, вроде как, любили слушать. А ребёнку не хватило мысли, чтобы объяснить, что с ним происходит. Но он и не был обязан объясняться.              Связанные обязательствами и контрактами, уже пообещавшие своего ребёнка кому-то, как «успевшую дойную корову», они даже не смогли дать ему должный перерыв после всех потрясений. Лишь стали беспорядочно менять мастеров и учителей, словно его можно отнести на починку и перенастройку, как сломавшийся компьютер.              Мая достаточно быстро поняла, что именно могло так травмировать её ребёнка, но и путь реабилитации выбрала достаточно странный. Её всегда спасала музыка и возможность полностью уйти в работу. Возможность того, что юному и, хоть и вылезшему из неё в своё время, но всё-таки отдельному организму, такой подход может не подойти — естественно не учитывалась. Наседать на него с регулярными занятиями и достижениями перестали только тогда, когда у парня начало сдавать ещё и физическое здоровье.        Я очень люблю и уважаю чату Шастунов, но психологи из них вышли так себе.              Антон явно оказался для обоих слишком ранним ребёнком: когда они сами ещё не нагулялись, не наигрались, не поняли эту жизнь на должном уровне. Будучи выходцами из не самых богатых семей (по крайней мере, тех, где денег всегда в итоге мало) и карьеристами до кончиков волос, они взяли за правило: работать, а если не работать, то зарабатывать, каждую свободную минуту. Чтобы сын тем более мог ни в чём себе не отказывать, даже в случае апокалипсиса.              Находясь в состоянии, когда и для себя пожить охота, и ребёнку всё дать хочется, они тем более быстро угодили на «денежную иглу» (как впрочем, и прошлые поколения семей). Едва не утянули Антона за собой, но вовремя опомнились, что ребёнку ещё всё-таки нужны хоть какие-то остатки детства. Не поняли только, что столь впечатлительному и нежному мальчику, в первую очередь, нужны они сами и их внимание.        А когда поняли, оказалось уже поздно — мальчик успел вырасти и закрыться. Вырастил себя иголки, уверовав, что сможет выжить и так.              Все эти почти интимные подробности я знаю именно потому, что его иголки вдруг решили рядом со мной поплавиться. Хотя большее, конечно, «донесла» сама Мая — Антон бы попросту не мог вспомнить и осознать.        О таком он рассказать не мог. Только рубашку мне в краске измазал, балбес.              Не ясно только, что мне самому делать с этой информацией, и с какой такой радости, именно я теперь должен нести такую ответственность, за их маленькую, почти двухметровую Радость.              — А мальчишка ведь прав! — бросил я однажды, по привычке подкрадываясь к мирно смотрящей в окно, хозяйке дома. Ничего не могу с собой поделать — люблю эффект неожиданности. — Мне ведь действительно его нянчить приходится. И настолько глобально…              Насколько он сам не подозревает. Настолько, что эта привязанность может стать для нас опасной. Я музыкант, учитель, максимум — музыкальный продюсер. Я не нанимался в няньки и психологи, не должен был заменить ему всё положенное общение. Мы смогли подружиться и неплохо ладим друг с другом, но его, самого обыкновенного парня, передали под моё шефство, как какое-то абсолютно недееспособное и почти опасное существо, что должно находиться под постоянным присмотром, даже в своём возрасте.              — Ты очень нас выручаешь! — простодушно отозвалась Мая, даже не вздрогнув. Явно саркастичные нотки в моём голосе, она столько же профессионально решила проигнорировать, по тем или иным причинам.              Ах да, а ещё, без присутствия Маленького, мы свободно переходим на «Ты». Странная игра. Мая была уверена, что притворяясь таким образом, держит его в рамках уважительного общения и приучает к дисциплине. Поздновато как-то. Да и вопиющей наглости, я за Шастуном не заметил. Подросток и подросток.              — Да, видимо очень и очень сильно! — Продолжаю с улыбкой, становясь плечом к плечу и опять-таки, по привычке, выстукивая незамысловатый ритм о подоконник. — Дружба дружбой, долг долгом, но смею напомнить, я не настолько старше Антона и прекрасно помню, чем занимался восемнадцать лет назад, что полностью исключает возможность отцовства с моей стороны…        Антон хоть и похож на весёлую мультяшку, но он не взбалмошная японка. Я, увы и ах, не французский полицейский с огромными суммами на счету. Мы в целом, не в фильме «Восаби», и моя дружба с его матерью, действительно ограничивается дружбой. Так что, вопросов правда много.               Идея играть с ним в сыночки-папочки, меня совсем не прельщала. Хотя засмущать Маленького, никогда не казалось лишним. Что по Шастуну было сложно понять, так это то, нравится ли ему происходящее, очень сильно нравится, или слишком сильно нравится — настолько, что он меня уже ненавидит. У нас было много общих приколов. Я воспринимал это не больше, чем шутку: затянувшуюся, порой абсолютно абсурдную шутку.        Только вот, не учёл силу натяжения, сопротивления и ответной реакции. Не учёл, в конце концов, что в каждой шутке есть только доля шутки.              Замечание, по большей части, шуточное, конечно. Я ни на что не жалуюсь, и мне не так уж и сложно следить за мальчишкой. Но наше общение явно выходит за положенные профессиональные рамки, и я искренне не понимаю, за какие заслуги вдруг такое... доверие? Желание сбагрить своё сокровище постороннему человеку?              Лично я рос в атмосфере, когда мама бы ни за что не подпустила к своему ребёнку какую-то няню, да и бабушке могла доверить, только после чётких инструкций. Да, Антон уже практически не ребёнок, но от того ситуация не становилась для меня менее дикой.              — Антон ни с кем раньше так не раскрывался! — Ох уж эти улыбчивые ямочки и благодарные искры в глазах! За такое можно и бесплатно чахнуть над самым трудным подростком.        С ним никто раньше и не проводил столько времени…              Мая действительно счастлива — с тех пор как я перешагнул порог их дома, она смогла выдохнуть. Антон, так или иначе, но оживает, вылезает из своей скорлупы. Не то чтобы раньше его положение было настолько драматично, но от меня он, хотя бы, не старается убежать, как от любого недостойного доверия взрослого. У него, как минимум, перестала подниматься температура, от одного лишь взгляда на ноты.        Но чего нам могут стоить, все эти достижения?              Они очень любят Антона. Они с гордостью могут заявить себе, что обеспечивают его всем самым лучшим. Они любят его с каждым днём всё больше, как и каждую вложенную в него монету. Хотя конкретно я, работаю с ним за даром, так что счётчик любви временно приостановился. Они уверены, что до того подпускали к нему самых лучших, проверенных людей. Что никак не исключало все те ужасные воспоминания, которые порой вырывались из мальчика.               Под тем же предлогом «Он слушается тебя, лучше, чем нас с отцом!» мне позже поручили избавить Антона и от никотиновой зависимости. Конечно же, Мая знала о его вредной привычке — она не могла быть настолько слепой и лишённой обоняния, даже когда необходимость репетиций полностью забирала её из этого мира. Это открытие, её не то чтобы удивило — возраст всё-таки, компания, тот самый «протест». Но и очень волновало — лёгкие у него и без того слабые. Я же остался в этом вопросе крайним, потому что ей до последнего хотелось оставаться для своего ребёнка Добрым полицейским, если не адвокатом. Той, к кому можно прийти и пожаловаться на «Изверга Попова».        Но Антон всё не приходил и не жаловался. Он за меня только сильнее схватился, тихо всхлипывал и к рукам лип. Даже после того, что должно было стать для него очередным ужасным воспоминанием…               А ведь я надеялся, что он меня после обматерит и сбежит, едва ли не в слезах, даже если жаловаться на побои. Он должен был меня возненавидеть: это ожидаемо, правильно и логично. Но Шастун, со слов матери «Ходил такой счастливый, будто ты ему за все те проказы пообещал путёвку в Диснейленд!»        Он меня не отпустил и сам не сбежал. Теперь мы пожинаем плоды.              Теперь у него поднимается температура, от взгляда на меня, и это не менее ужасно. Но я не отпущу этого талантливого музыканта. Не смогу доверить его хрупкий свет кому-то ещё. Как минимум, с профессиональной точки зрения.        Я из числа лучших. Кроме того, я оказался тем единственным, кто сумел починить этого маленького гения. Да, я падок на лесть!        И на него: такого яркого, открытого, чистого в каждом своём проявлении. Шастун всегда играет чисто, без лишней манерности и усложнений — как душа прикажет. Он ненавидит фальшь и абсолютно не умеет врать. Даже намеренно исполняя что-то плохо — он скорее явно перепутает ноты, чем позволит себе сфальшивить.              — В таком случае, не пугайся, если он когда-нибудь станет называть меня папочкой!              Тогда, это была не больше, чем шутка.        Я думал, что это шутка.        Я был уверен в том, что это шутка.              Мая даже посмеялась. Искренне, не чуя подвох.        А потом…              — Сыграй, Антон, порадуй папочку.        Прекрати мямлить и порадуй меня… На нас смотрят — теперь мне нужно показать тебе, как на выставке достижений.              Честное слово — слова вырвались сами! Изнутри, оттуда, куда, кажется, никогда не проникал свет: ни электрический, ни, тем более, солнечный. И ладно бы слова — всё решила интонация. Абсолютно недопустимая с моей стороны, лишающая самые простые фразы всякого шанса на невинность. Та, после которой сидящему рядом Андрею стоило бы разукрасить мне лицо. А мне, как хоть сколько-нибудь порядочному человеку — уйти из их дома и больше никогда не напоминать о себе.        В такие моменты понимаешь, что Ад действительно пуст.              Мне стоило сбежать сразу, в первый же день. Когда после тихо проброшенного «Не по пальцам» я неожиданно, с почти садистским удовольствием засмотрелся на медленно розовеющие щёки и выразительно округлившиеся оленьи глазки. Но я смотрел и почти смеялся, найдя в них искренее смущение, нащупав чужую слабость и первый ключик к послушанию.              Мне не понравилась его смелая ирония, наглая усмешка и пренебрежительно быстрый взгляд без топики интереса. Будто к нему не учитель пришёл, а какой-то мальчишка, с которым за гаражами можно говорить как угодно. Мне нужно было его приструнить. Незначительно, сбить с толку всего на секунду. А в итоге он задрожал стрункой, от лёгкого соприкосновения с деревом…        Дыхание, чёрт возьми, мне нужно было следить за его дыханием! Я, конечно, следил, но опять же: шутки ради, или чтобы спасти его драматичную душу от накатывающих переживаний. Я не смог расслышать в этих дрожащих паузах звон влюблённости — такое ведь в здравом уме не предположишь!              Да, мне нужно было уйти тогда, когда Шастун тихо вздыхал и неловко хихикал, лёжа где-то снизу, слишком пристально рассматривая мои губы. Будто бы даже без страха… с благодарностью?        Вы замечательный и так хорошо на меня влияете…        Маленький мазохист, как же ему нравится меня бояться!        А мне хотелось довести его до этой дурманяще-мелодичной дрожи, но и агрессивно затискать, как любимого питомца. Это всё равно, что пытаться растянуть руки, чтобы одновременно сыграть в пятой и субконтроктаве.              Воздух прорезали тонкие молнии — наэлектризованный, колючий, с прохладной свежестью озона. Этот элемент источает свечение голубовато-сереневых оттенков, порой его сравнивают с цветом моих глаз. Я же уверен, что в тот момент, в них отразилась непроглядная тьма.              Нет, я плохой. Просто отвратительный, раз мне не хочется всё это прекратить. Раз у самого внутри что-то перещёлкивает от тихо дрожащего «Арс…», а в проглядывающую в секунды полного смятения, сочно-салатовую душу, хочется вцепиться без остатка. Хочется увидеть этот цвет во всех переливах и тональностях, знать, что так эта зелень шелестит, только в моём присутствии.        Я не я, если в этих словах говорилось про отца семейства.              А Шастун замечательный. Он из числа тех, о ком говорят «Хорошенький настолько, что хочется ударить». Не сильно, конечно, почти любя: только так, как сам разрешит — он же боли боится. Физической — морально его ударило сильно, и в этом плане он почти что мазохист.              Стоит, мнётся. На губах что-то вкусное жуёт — проклятия по мою душу? Глазками в меня злобно-отчаянно стреляет и…        Матерь Божья, как же тебя замкнуло, Маленький!        Мы оба это понимаем. Прекрасно понимаем и тайно соглашаемся.              Будучи приверженцем утренних пробежек и жизни под девизом «Делай, пока тебя не сбила машина!», я часто поддаюсь внутренним порывам и чему-то сродни интуиции. Врождённое чутьё, а может быть и чуткость, позволяло мне неосознанно считывать людей и узнать о них такие детали, которые другим станут ясны, только после прочтения десятка книг по психологии. Решившись же на что-то, я уже не мог не довести дело до конца. А тем более — позволить себе остаться в дураках и потерять лицо.        Поэтому, нужно всегда выполнять данное обещание. Даже если оно внушает страх. Особенно, если этот лёгкий испуг, после сменился счастливым смехом.              Поэтому, даже тогда, чувствуя себя самым мерзким из людей, я мог лишь сделать вид, что ситуация по-прежнему находится под моим личным контролем. Поэтому же, заметив однажды, пристрастие своего подопечного к утрированно детскому поведению, я не мог ему не подыграть.        Ребёнку комфортно и свободно — его принимают, и он в ответ может довериться. А мне не сложно, да и выгода своя имеется — нам стало проще находить общий язык.              Хотя конкретно в той ситуации, мне даже делать ничего не пришлось — тело рефлекторно приняло нужное положение. Достаточно эффектно, судя по тому, как быстро Шастун-младший снова спрятал свои глазки. Старшего всё устраивает, по крайней мере, мы явно настроены его игнорировать.        Андрей — человек простой и даже простодушный. Даром что до мэрии добрался — там-то наверняка серьёзнее. Но дома — абсолютно глух, слеп и управляем, как любой любящий мужчина. С точки зрения литературы –абсолютно блёклый персонаж. А у нас здесь игра поинтереснее разворачивается…              Действия по принципу «Откликнется, не откликнется», всегда чем-то похожи на игру в сапёра, порой, с почти таким же риском для жизни. Но Антон, неожиданно, не то что откликается — он выглядит так, будто это его здесь «подорвало». Из ушей вот-вот заструится пар, почему-то с примесью блёсток, в то время как внутреннюю тряску, уже можно было бы оценить на семь баллов.              Никогда прежде я не замечал в себя склонности к вампиризму, но эмоции Шастуна каждый раз оказывались слишком вкусными и провокационно-яркими, чтобы можно было удержаться. Вот и тогда, прошедшая по нему дрожь и ещё что-то, податливо-согласное, едва ли кем-то из нас верно опознанное — казалось красной меткой. Призывным кровавым следом, который я никак не мог оставить без внимания.               Проводку замкнуло с тихим треском и вот — на щеках уже отражаются очаровательно-розовые искры. Дыхание замерло так, будто в лёгких пламя концентрируется. Он весь искрит, фейерверками взрывается. Искры эти, конечно, не солнечно-золотые, но и не гневно-красные. Смесь глубокого синего и безумного фиолетового. Эти тона не тёмные — именно глубокие. У него в глубинах тоже не всё спокойно — там хихикают чертята: такие же маленькие и игривые, невидящие границ и опасности их перехода.               Мы оба находимся где-то в пространстве между шоком, намного менее цензурным шоком и написанием заявления в полицию. Скорее всего, это состояние настигнет нас ещё не раз. Оно станет почти постоянным, вечно чередуясь с ощущением абсолютного комфорта и принятия ситуации.        Моё улыбчивое солнышко, ни то что не пожаловалось никому на домогательства до своей души — осторожно выводило буковки, обещая позаботиться и отогнать от меня неожиданную простуду... Оставило под ёлкой своего зайчика, кусочек себя. Мне же оставалось только следить, чтобы он всё-таки больше улыбался, чем грустил. Даже зная, как всё это для нас закончится.        Закончится же?              В том что я вижу перед собой, нет ничего хорошего. Но от мысли, что вариться в адском котле мы будем вместе, становится немного легче.        Анекдот: Встретились как-то вампир-эмпат и человек-эмоция…              В глаза мне больше не смотрел. До фортепиано дополз кое-как. Сыграл первые несколько нот. Вздрогнул, будто услышав мои мысли — плечи расправил.        Спина должна быть прямой, а поза расслабленной, без лишнего давления на запястья. Это не моя прихоть — правила безопасного положения за инструментом, чтобы после не было проблем со здоровьем особенно важных для любого пианиста, частей тела.              Играл хорошо, но как-то испуганно — мелодия приносит на себе натянуто-лирично-драматичное настроение. Передал он его замечательно, однако, нужно было по привычке убедиться, что это именно от музыки — не в музыку от него. Так, что после хотелось похвалить и как-нибудь подбодрить. Но он меня опередил.              — Вам понравилось? — Спросил после, когда Андрей уже решил составить мне компанию в прогулке до ворот. Тихо-тихо спросил, у меня одного. Поравнявшись как бы случайно и выделяя обращение, ничуть не намеренно. Всё ещё смущённо потупив глазки и улыбаясь только самым краешком губ, как бы говоря «Я не напрашиваюсь на похвалу, но очень-очень хочется».              Что-то едва не дёрнуло за ниточки, отвечающие за нервный смех. Вот же бесёнок! Если до того я ещё мог считать, что просто выдаю желаемое за действительное, и тихо уничтожаться из-за своей испорченности, то теперь сомнений не осталось — он меня услышал, и едва ли его это оскорбило или напугало — для жертвы он слишком довольно улыбался.        Живая мимика — ещё один недруг Маленького Штирлица.        Вот вам и хихи-хаха, девочки!              В тот вечер я, пытаясь хоть как-то пригладить шерсть у своей, нервно шипящей совести, всё-таки уточнил у Андрея: как он вообще относится к тому, что посторонний человек проводит столько времени с его ребёнком? Тот же, хоть и рассудив, что ему бы девчонку хорошую, вместо всех этих клавиш, но и ответил мне, чуть ли не «Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось!» С одной стороны: всё правильно. С таким подходом становится ясно, почему у Антона отношения с отцом складываются лучше. Но с другой... Мне будто лишний раз указали на то, что преподнести меня ему, как очередную игрушку, развлечение.        Ну-ну, ловлю на слове!              Так или иначе, но наши Теневые сущности чуть ли не по-братски дали друг другу пять. Даже договорились о неком сотрудничестве — понять что Шастуна очень удачно отвлекают от всего плохого подобные фокусы, было хоть и странно, но совсем не сложно.              Меж тем как грань между свойской, междусобойной шуткой и действительной реальностью, продолжала истончаться. Истончилась до того, что я оказался сидящим рядом с некой Светланой Сергеевной, изображая недовольного, но очень исполнительного, родителя. Пока бледный, как полотно, и с розовыми как у матрёшки щеками, Шастунишка — мысленно пересчитывал святых угодников и, зачем-то, разглядывал мои брюки.        Ах да, я был зол! Страшно, совсем не педагогично. Настолько, что тут даже притворяться не пришлось. А его страх был колюче-мятным и с тихим треском соли...              Он должен был уйти от меня, с этой солью на щеках. Спастись и перестать меня преследовать.              Но своевольно повторил это «папочка». Содрогаясь, как самое невинное существо перед вынужденным убийством, но и улыбаясь от уха до уха.              Но уже через две недели, вторично впуская его в свою квартиру, без всякой веской причины, я вдруг понял что… соскучился? До предательски-идиотской улыбки, соскучился.              Просто по-человечески: по его компании, предварительно нервирующей меня около полутора часов. По его неожиданно-резвой болтовне обо всём и не о чём. По неприкрытой радости, которая парадоксально не оставляла его весь вечер, даже когда пришлось сесть за инструмент. По тому, что обнять его можно в любой момент: без вины и стыда, без лишних мыслей — просто дышать свободным цветочно-луговым ветром.              По всем законам логики, после произошедшего он должен был меня возненавидеть. Он мальчик умный, хоть и балбес, но понимает даже больше, чем нужно — и это, в том числе.              Но он, эмоционально-вкусный, как толстый слой варенья на пышном, свежеиспечённом хлебе — нагло развалился на моих коленях, что-то мурлыча про своих учителей. А после носился по квартире, как запертый в банке светлячок, потому что наговорил лишнего.        Потому что слишком расслабился, до убаюкивающе-однотонного звучания, а мне стало скучно.               Меня привлекали его эмоции, весь этот преломляемый в огромных зеркалах и рассыпающийся радугой, свет. Ни в коем случае не тело! Но навязчивое желание спровоцировать его на новые краски, не редко могло завести меня слишком далеко.              Я прекрасно понимал, что порой мы оба ходим по краю. Грань недопустимого оказывалась настолько тонкой, что хотелось прострелить себе обе ноги — чтобы был резонный повод не идти дальше. Обыкновенного голоса совести, тут уже не хватает.              У Шастуна кровь шумит слишком громко, заглушает. Отзывается на каждую неудачную шутку, каждую подобную выходку. Поддерживает, подначивает, будто бы даже ждёт. Улыбается в ответ ослепительно. Смеётся искренне, без страха. Будто мы на равных, будто всё это для нас нормально.              Но, в конце концов, он всегда немного затухал. От этой тишины самому хочется спрятаться. Она тяжёлая и давит так, как может давить только где-нибудь в больнице.        Все влюблённые — больные. Это болезнь самых разных форм и степеней тяжести. В такие моменты он слишком сильно увлекался постановкой себе диагноза — поэтому и притихал испуганно.              До того абсолютно счастливый и довольный жизнью, он тогда впервые остался у меня допоздна, и всё равно, в итоге опасно притих.              — Антон, ты что, плачешь? — Нет, он не рыдал в три ручья, но и вцепился в меня так, будто я собрался умирать у него на глазах.              Ёжику понятно, что Шастун мне говорит далеко не всё — это абсолютно нормально. Есть что-то, что пугает его до слёз. Мысли, с которыми он боится остаться один, даже на пять минут. Вот только слёзы эти, снова приходится успокаивать мне.        Грустит, что мама уехала? В школе ещё какие-то проблемы? Экзамены давят? Скоро Новый год и теперь кажется, что этот прожит зря? Банальный страх будущего и ночная тоска?              Нет — Соль-Си-Фа-Ми. Ноты, которые он так часто наигрывал задумавшись. Думал, что я не слышу. Тот день не стал исключением, только после он дрожал неправильно — громче, чем обычно. О мыслях мне своих соврал, и лучше бы мне о них так и не узнать.              Стоило только задуматься об этом, и мне с перепугу, в который раз за вечер, захотелось отогнать его от себя горящей палкой, или разругаться насмерть. Но я знал, что всё равно приду к нему на следующий день. Потому что…              «Арсений, он играет! Он такое играет! Он из-за тебя играет!» — Восторженно, чуть ли не со слезами на глазах, вздыхала в трубку подруга, все те две недели, что я пытался вернуться в привычный ритм жизни. Да что там жизни — банально закрыть долги по работе, параллельно согласившись на несколько новых. В шастуновском музыкальном училище…        Никогда меня в покое не оставит.              В тот день, я так и не смог объяснить для себя странности его поведения. Но принятое среди музыкантов признание в любви, уже зазвучало над нами, и деться от него было некуда.        Да — он меня слушается. Да — он играет на фортепиано. Он больше не болеет и снова пишет музыку. Но это не моё достижение, а наш общий недосмотр.              Кричать на него абсолютно бесполезно. Он становится намного послушнее, если говорить с ним шёпотом. Предварительно или одновременно доводя до мурашек и трогательно округлившихся от непонимания, глаз.        На расстоянии и на пьяную голову, это сработает хуже, но...              — Котёнок, я не буду ругаться. Скажи честно, где ты сейчас?        Котёнок — потому что под градусом дикция нарушилась и начал слабо картавить. И потому что за шкирку его оттаскать охота.              Надежды было мало, явно меньше, чем нежности в голосе. (Почему меня не пустили на актёрское?) По ту сторону отзываются: ожидаемо тише, осознание. Прячется слегка от толпы и доверительно шепчет в самый динамик.              — Я на мосту.              Котёнок на мосту — это даже логично. Хотя, ему бы домой, под одеяло.              Носом шмыгает. Завтра похмелье тяжёлое, а если ещё и заболеть повезёт...        Балбес, убить его мало!              — Забери меня, Арс! Приезжай ко мне, мне так плохо! Тут все обнимаются, а мне даже на салют смотреть не с кем… Приезжай!              Почти слёзное упрашивание, а следом — тишина.              Гудки и тщательно скрываемая ранее ярость.              Звонок резко сбрасывается, и больше мне никто не отвечает. Ни с третьей, ни даже с пятой попытки. Короткие сообщения с требованием ответить, игнорируются — месенджер почти виновато вздыхает о том, что Шастун не был в сети уже пару часов.              Средство связи приходится быстро спрятать в карман, чтобы минимизировать желание раздавить его в ладони.              — Сергуль, любовь моя! — Зову преувеличенно задорно. С балкона вместе со мной вырывается холодный ветер, но я чувствую лишь подступающую изжогу. — Мне нестерпимо хочется надрать ему зад! У тебя в библиотеке есть Уголовный кодекс? Будь другом, вмаж мне им хорошенько — избавь от соблазнов.               Сколько там дают, за тяжкие телесные? Казалось бы, ситуация не так уж и страшна — ну решил почти совершеннолетний человек бухнуть с друзьями, ну шапку не надел в середине февраля… Но если Шастун и дальше планирует жить в таком ритме, предварительно меня в это втягивая — я заставлю его вызубрить некоторые статьи, чтобы мог от меня же защититься.              — Не, таких книжек не держим! — Беззаботно отзывается друг, закидывая в себя очередную конфету с ликёром.              Чёрт, конфеты… Надеюсь, я ещё держусь в границах допустимых промиль — иначе будет совсем плохо. Я не собирался сегодня за руль, но и ехать теперь за мальчишкой на такси, не намерен. Мне не нужны лишние свидетели.              — Но могу одолжить комасутру. — Предлагает весело, проигнорировав мой убийственный взгляд. — Для Мелкого есть даже книжка с раскрасками.        Пошутить решил, ага. Нет, дружище, ты не так меня понял, увы. Хотя…              Улыбается после этой фразы так, что любой незнакомый с весёлым нравом Сергея Вечеславовича, уже бы звонил в полицию. И как только язык повернулся? Но возмущаться некогда. Да и странно было бы взывать к чужой совести, когда самого тянет на убийство.        Мелкого.        Нет, он не мелкий. Он мой Маленький. Так его могу называть только я. Хотя конкретно в эту секунду, он конечно больше Мелкий.        Мелкий бесёнок, во что ты вляпался на этот раз?              Меня лишь тянет на нервное хихиканье – «Возьму как-нибудь в другой раз.»              Эх, а ведь вечер так хорошо начинался! Теперь мне придётся покинуть уютную квартиру-студию: быстро, без объяснения причин. Оставить за дверью приятно мурлычащий на фоне блюз и не менее приятную компанию — броситься на поиски какого-то мальчика, просто потому что…        Мы в ответе за тех, кого приручили… Ну и за тех, кто, напившись, решил нам позвонить.        Когда же там твои восемнадцать?              Лазарь — личность творческая, свободно живущая и с полуслова меня понимающая. Ему эти объяснения и не нужны — про подопечного он в курсе, и дело с концом. Привычки провожать кого-то стоя у порога, у него тоже нет.               — Я в тебе не сомневаюсь! — Бросаю напоследок вместо прощания, заглушая шорох куртки, и выскакиваю на лестничную площадку.              Идей о том, где стоит искать это зеленоглазое недоразумение, нет совсем. Зацепкой служит только близость каких-то салютов. Приходится идти на крайние меры.              — Дмитрий Темурыч, будь умницей, скажи, где вы находитесь, и никто не пострадает!              Тараторю быстро и весьма дружелюбно, но и достаточно грозно, чтобы было ясно, что вариант ответить неправильно или не ответить вовсе, у него, не то чтобы имеется. Параллельно завожу мотор.              Завожусь сам. Душой кривлю очень сильно. Сегодня, как минимум, пострадает моя нервная система. Шастун, увы, находится под защитой закона и морально-этических-чтоб-их-всех, общественных норм. Но это всё равно не спасёт его от утреннего похмелья и стыда.              Сомнений в том, что Позов окажется рядом с нужным человеком, почему-то не возникает. Контакт «Шастуновский надзиратель» появился у него в телефоне абсолютно спонтанно, и до того никак не заявлял о себе. В том, что мой номер обозван у паренька, примерно таким образом, я тоже не сомневался.              Мне отвечают быстро и даже достаточно трезво — хоть на кого-то в этом мире можно положиться! Выясняется, что их компания собралась на мосту, возле речки, напротив какого-то фитнес-центра. Так сказать «здоровый образ жизни был к ним близко, но они до него так и не дошли». То, что мост, скорее всего, был перекинут именно через речку, было понятно даже ёжику — объяснение таких подробностей, всё-таки выдаёт некоторую степень опьянения. Ну, или страха.        Правильно, бойтесь. Передайте это чувство по цепочке, до адресата. Чтобы к моему приезду, его сердце уже отбивало престиссимо.              Люблю невзначай припугнуть детей. Хотя этих, парящих и пьющих переростков, стоило бы закошмарить по полной программе.              Пьяный Шастун шатается где-то на мосту, в окружении таких же пьяных одноклассников. Ещё и на морозе. Блеск!        Это они так День всех влюблённых отмечали. Ещё немного, и я научу его отмечать День Чекиста. У стенки и со спущенными штанами.              Влюблённая драматичная натура, что вечно мельтешит по изогнутой линии эмоционального диапазона и ударяется в крайности. Ещё и, наверняка, по случаю праздника, разочаровавшаяся во всём мире. А вокруг, такие же — булькнешься вниз — никто не заметит…              Я специализируюсь на фортепиано, но всю дорогу до отмеченой на карте точки, рядом со мной звучит дьявольская скрипка. Чарующе-мрачная: она играет в тёмно-бордовых оттенках, и эти цвета, хоть и не кровавые — не обещают ничего хорошего. Кто скажет, что это слишком — соглашусь, но мы оба, существа эмоциональные.              Мост большой. Длинный и достаточно широкий — полноценная прогулочная тропа. Машину придётся далеко оставить. Надеюсь, у Шастуна ещё не отказали ноги, хотя в противном случае, утром можно будет во всех красках рассказать, как его пришлось нести на ручках.              Здесь достаточно оживлённо: последний залп салюта отгремел совсем недавно, и влюблённые парочки всё ещё снуют туда-сюда, или стоят обнявшись. Надо же, люди действительно всё ещё собираются посмотреть на такое! Я же уже давно считал, что такой ход остался только в области романтического кино.              Людей здесь много, но нужный человек, храни Господи его пьяное бесстрашие, нашёл меня сам.              — Арсений! — Не слишком уверено подзывает Глазастик. До того он смотрел на меня, как на вышагивающую сквозь метель, смерть в длинном чёрном плаще.              Хотя плащ не длинный — среднестатистический зимний пуховик. Здесь всё решает клубящаяся вокруг меня аура — будто на недавний праздник любви явился мрачный дух разрушения. Романтическое кино сменяется криминальной драмой, а среди беззаботных влюблённых затесался профессиональный киллер.              Позов сопровождает меня до особенно многочисленной стайки – ребятки столпились, как на острове, вокруг какого-то столика. И не страшно им, пить прямо в общественном месте? Хотя любые алкогольные напитки, судя по всему, замаскированы под коробочки с соком. А в прочем, не так важно — меня интересует только одна фигура: длинная, стоящая у самых перил и, даже, почти на них.              Чёртов экстримал — вниз смотрит заинтересовано. А на самом, куртка тонкая, едва ли не весенняя — так и не скажешь, что родители при деньгах. Так бы мимо прошёл, принял бы за какого-нибудь неблагополучного воробушка. Его, наверное, сейчас эта идея смешит: в нём ведь явно снова всё взбунтовалось — вот и ищет неприятностей.        Обернись, я уже здесь.              Какое-то время оборачивался только Дмитрий. Он всё ещё сомневался, что поступает верно, но...              — Сеня… Ребят, мой Сеня приехал!              Обернулся. Увидел. Взгляд сфокусировал. Расплылся в улыбке и неожиданно привлёк всеобщее внимание.              Я же какое-то время надеялся, что сумею это проигнорировать — мало ли, просто послышалось. Дважды за один час.              — Сееня! — Врезается в меня набегу, тут же бесстрашно цепляясь для объятий. Столкновение с ним оказалось мягче и приятнее, чем с той же подушкой безопасности, но… Какая же грубая ошибка!              Пальцы безжалостно сжимаются на чужом ухе.              — А-Арсений! — Пищит жалобно, явно не ожидав такого от судьбы. Чётко, виновато-испуганно. Оседает, сгибается почти пополам, но всё равно спешит исправиться — всё-таки понимает, за что.       .       Теперь он точно понял, кто же именно к нему приехал, и вся радость от встречи куда-то сдувается. Смотрит на меня обиженно надув губы, и что-то пыхтит, даже когда его отпускают. Ненадолго — рука тут же сгребает к себе за талию: всё с той же резкостью, разозлил всё-таки. Получив точку опоры, ёжик неожиданно притих, только повис на мне, не слишком мобильной ношей.              Хорошенький, всё-таки. Трогательный такой... Когда на тебя заваливается чья-то нетрезвая туша, должно быть неприятно, но Шастун уткнётся носом куда-то в капюшон, и ему уже всё простить можно. Сдуру. По заднице он, конечно, всё равно получит — не от меня, так от родителей. А может и всем троим достанется — потому что я не железный.        Куртка, кстати, едва ли прикрывает эту часть тела, да и уши вполне могли бы быть спасены — будь он чуть благоразумнее.              При других обстоятельствах, этот жест мог бы выглядеть весьма собственнически, но сейчас мне просто нужно, чтобы мальчик устоял на ногах.              — Илюша, тут Шастика обижают! — Пьяно-плаксиво пропищала какая-то девочка с хвостиками.        Миленькая, по глазам добрая и порядочная. Пьёт явно не так часто.              Компания в целом выглядит мирно. Их много и они все разные, но не похожие на типичных отморозков. Просто молодёжь гуляет. Хотя Шастик, конечно, всё равно своё получит.              Вперёд тут же выходит какой-то паренёк медвежье-богатырского телосложения. Смотрит на меня не слишком приветливо и интеллектуально. Вот это, уже похоже на типичный тяжёлый взгляд из подворотни, идущий в комплекте с фразой «Какие-то проблемы?»        Проблемы, медвежонок, здесь могут быть у всех. Вот, моя личная — повисла на левом плече и тихо хихикает. Но это только моя проблема, а вот вам, ещё не положено так на старших смотреть.        Илюша, значит. Что ж, под описания вполне подходит.              Главарь банды пытается выглядеть достаточно грозно, но я не слишком заинтересованно прохожусь по нему глазами и разворачиваюсь в противоположную сторону, так и не дождавшись формирования цельной мысли, кроме общего слабого «Эй!»              — Макаров, я и твоей маме позвонить могу! Тебя явно недостаточно влетело за прошлую попойку. — Бросаю холодно, не оборачиваясь, но обгоняя любые пререкания.              Конечно, у меня нет и никогда не было, номера его матери. Но этим деткам хватит и простой мысли о том, что незнакомый грозный дядя знает их поимённо.        Без обид, ребят! Ваш друг — находка для шпиона.              Ладно, нужно коротко кивнуть Позову, в благодарность. Хороший парень. Как он вообще здесь оказался? Он ведь явно не фанат подобных вылазок — стоит в стороне, как самый мирный и порядочный, он бы больше кайфанул от простого вечера дома, с пачкой чипсов. Но, видимо, в каждой компании должен быть свой няня-друг, который выпьет пару глотков, больше для вида, и заботливо развезёт по домам, всех прочих.              Наверное, я для своих, был именно таким, проблеском трезвого разума, хотя и гулял достаточно — не жалуюсь. Но меня, по крайней мере, никому не приходилось тащить на себе до самого дома. И уж точно, напившись, я не лез обниматься, воспринимая людей, как самую удобную подушку. Шастуна тянет обниматься, сильнее, чем когда-либо, он почти размазался по мне, и это совсем не помогает его перемещению.               — Антон, перебирай лапками активнее! Мы не по пути в ЗАГС, чтобы я тебя на руках нёс, да и шутки с утра, тебе не понравятся…              Уже ничего не остановит меня от того, чтобы замучить его, этими самыми шутками. Моё дело — предупредить.              Тушка едва волочет нижние конечности: путается, сбивается, иногда чуть пружинит и подпрыгивает от стараний. Верхними вцепился в шею и грудь, ёрзает, перетекает туда-обратно. Мурлычет что-то. Спасибо, хоть слюни не пускает.              — Арс-ее-ний, ты такой удо-оо-бный! Такой сильный… — взгляд пытается поймать сфокусировать. — Обними меня, ещё сильнее, чтобы спина утром болела!        Странное желание. Лучше бы мы на нём остановились.              — Ласковый, я бы сказал, что у тебя будет болеть, если ты не угомонишься, но это не этично.        Ну, вот и что это такое? Почему к нему, даже в таком отвратительном состоянии, не получается обратиться без всех этих прилагательных? Резко осадить, оттолкнуть от себя, в конце концов — это ведь явно перебор! Но... он ведь, правда, ласковый. Завитушками своими мягкими о плечо трётся, прижимается ближе, как-то совсем не противно… Кто, в своём уме, прогонит котёнка, который сам на руки лезет?              Я явно недооцениваю свою способность говорить такие вещи совершенно бесцветным тоном. Раздражение колет только слегка. Будь Шастун трезвым, ему бы хватило, чтобы затихнуть.              А этот всё хихикает! Тихо так, будто бы даже осознанно. И носом о воротник потерается… Не нравится мне этот смех.              — Ой, как страшно! Очень страшно! Если бы мы только понимали, на что Вы намекаете, но мы совсем-совсем ничего не понимаем!              Нисколички ему не страшно. Совсем избаловал. На шее висит, улыбается, шагает не глядя — только в глаза... И на дурачество это, очень сложно не ответить улыбкой. Надеюсь, люди здесь всё ещё слишком увлечены своими жизнями, а мы всё ещё похожи на парочку… знакомых, один из которых тащит своё подбуханное сокровище. Иначе возникнут вопросы.        Он… флиртует? Жуть какая! И это тот Шастун, который смотрел на меня волком, и одним взглядом желал удавиться? Который до сих пор порой смотрит так жалобно, словно я домогаюсь до него простой улыбкой? В настолько приподнятом настроении, всякое на ум может прийти, но можно, выбрать для этого другую цель? Пожалуйста…?              — Ну не дуйся… Мой спаситель!              Он лепечет ещё что-то про спасителя, который приехал за ним и забрал, прямо как верилось. Я удивляюсь, кажется, удивляюсь вслух. Разве ему было плохо в компании друзей? Ответ всё равно не понимаю, странный этот Шастун. Привычка внимательно его слушать, со всей отдачей, именно сегодня, решила шутить со мной по-чёрному.              — Давай под снегом танцевать! — голос разносится ветром, неестественно звонкий, даже для него.              Уже почти стоя у нужной машины, эта безвольная амёбка резко отделяется от меня, и самого тянет в сторону. Видимо полностью уверенный, что с ним действительно будут вальсировать в метель. Эффектно и даже забавно, но абсолютно не обдуманно. Я поддался за ним на какое-то мгновение, но в итоге Шастун едва не шагнул в глубокий сугроб и оказался протиснут на заднее сиденье.              Возможно, слишком грубо, но сделать всё надо было быстро. Пусть не морщится, я проследил, чтобы он ни обо что не ударился. Может быть, по рукам его хлопать не надо было. Но, во-первых, я совсем не сильно. А во-вторых, иначе бы он так и не дал мне себя пристегнуть.              — Ты злой! — дверь захлопывается, прямо напротив надутых губ.        Злой. Уставший. Недовольный жизнью. У меня, знаешь ли, диалог с нетрезвыми складывается плохо.              Хорошо было бы надеяться, что мальчик серьёзно обидится и замолчит. Надежда умерла пугающие быстро — я даже не успел занять своё место и повернуть зажигание. Он уже прижался к спинке кресла, в попытке то ли обнять за шею, то ли уложить руки на плечи. Слишком тактильный для обиженного. Слишком неподходящий момент для массажа.        Не в этой жизни, малыш.              Глазищи сверкают в зеркале заднего вида. Их сияние не обещает ничего хорошего — блеск пьяный, озорной, но он явно трезвее, чем хочет казаться. Разум его точно не покинул, а вот какой-то расчёт — появился. Мальчик смотрит на меня. Очарованный. Очаровательный. А я впервые боюсь этих зелёных глаз.        Ты попался, Попов. Так будь же ты человеком, рявкни на него, чтобы назад отлетел!              Жить по принципу «А что если?» бывает страшно и неприятно, до комом застрявшего рычания. Слабого, злого от бессилия, рычания, которое вибрирует по венам, как в последний раз. Часто. Чаще, чем могло бы показаться со стороны. Но каждый раз, оно остаётся внутри, а уже почти в открытую намянаемые плечи, расправляются шире.              «Допустим» — заинтересованно шепчет внутренний голос, всё ещё притворяется хорошим. Я готов себя за это удушить, но пока душит только невнятная тревога.        Сколько ты выпил, недоразумение, если от тебя фанит на весь салон? Вздохнуть невозможно.              Страшнее стало, когда он заговорил. Зашептал. Близко-близко. Жарко. Не по-шастуновски смело.               — Ты такой красивый… Особенно когда злишься! Дух захватывает... Мой суровый учитель… И эта тонкая морщинка на лбу, её бы пальцами разгладить, но кажется, что ты мог бы откусить по локоть.              Для в лужу пьяного человека, он слишком разговорчив. Мыслит связно, сложно, так, как бы даже трезвым не сказал. А если бы и сказал, то разве что в последние минуты жизни — он явно не боится разбиться сейчас на этой машине. Я внутренне замираю, даже почти проваливаюсь в прострацию. Кажется, мои трюки впервые используют против меня. Я же готов поклясьться, что всегда считал их безобидными, и уж точно никогда не применял в ситуациях с возможной угрозой для жизни!              А оно вот как — почву из-под ног вышибает и рисует красным каллиграфическим «Доигрался!» Не слово — царапина, шрам, приговор. Словно кровью написано: стекает вниз разводами, без всякой эстетики. И мурашки от него липкие, словно в банку с червями заставили залезть              Говорят, у котов девять жизней. Этот мурлычет так сладко, будто готов потерять все разом. Может даже показаться, что речь спланирована заранее, заучена, выверена по нотам — долго ждал. Хихикает где надо, вздыхает, прерывается. Он выговорится, забудется, уснёт, а у меня кошки душу выскрибут подчистую, вместе с этим невинным голосом!        Красиво... Чёрт, всё равно красиво! Местами жутко, но приятно, в точности как его музыка. Мне ведь, только она и была нужна, не больше!              — Ты ведь злишься, да? Очень-очень?              Злюсь. Закипаю и пенюсь, должно быть, до потемнения глаз, которое сам уже не различаю. Шастун тоже это игнорирует, целенаправленно, хоть и пытается жалостливо надуть губы и мяукнуть вопрос — актёр он хороший, хоть врать не умеет. Вздыхает, всё-таки откинувшись на своё место.              — Теперь ты отвезёшь меня к себе и накажешь! — этот выдох… Едва ли я поверю, что его пугает такая перспектива.              Была такая идея. Была. Хотя бы потому, что его нужно привести в чувства и помочь с похмельем, а дома сейчас слишком пусто — этим явно никто заниматься не станет. Да и родителям просто так попадаться не хочется — у парня случилась едва ли не первая серьёзная вылазка в жизнь, да, в пьянках нет ничего хорошего и, тем более, поводов для гордости, но так у него точно отобьют всякое желание, чего бы то ни было.        Слишком много о нём забочусь. За красивые глазки? Вот, пожалуйста, благодарность!               Но то, что он говорит, то, как он это говорит... Он явно не должен говорить об этом с таким энтузиазмом… возбуждением? Это портит всё настроение, и уничтожает меня, как человека. Явное согласие — всегда прекрасно, но… Едва ли я теперь смогу хотя бы просто спокойно к нему прикоснуться. Он очень сильно ошибается, если считает, что тревожные мысли изводят его одного. Теперь, они снова заставляют втапить педаль газа.              — Нет, Шастун, ты едешь к себе домой. Опохмеляться и прятаться от родителей будешь сам, как посчитаешь нужным.              Отчитывать парня не приходилось уже очень давно, и теперь я едва ли сам себя не пугаюсь — слишком холодно. Это должно его остудить, ударить звоном железа по ушам. У меня у самого всё стянулось в тугой неприятный комок — от мысли, что ему и такое нравится. Нравится злить, дрожать, бояться, смотреть после жалобно… И так по кругу, ведь мы как красивые лошади с карусели, только работаем на топливе из эмоций друг друга.              Все его повадки изучены, все слабости выведены на пульте управления, сверкают огоньками на все случаи жизни — потому и ругать не приходилось — прилежным стал, старательным до скучного. Но одно дело: подмечать всё это, почти невольно, и по-доброму хихикать самому с собой. И совсем другое: слышать чёткое, неопровержимое, абсолютно добровольное подтверждение всему.              Очень хочется вернуть своего неряшливого парнишку, эту колючую, но доверчивую ромашку. Чтобы он как-нибудь протрезвел за секунду и забыл, всю эту гадость.              Выдыхаем и считаем секунды долгожданной тишины. Мне бы лбом о руль не удариться — приложиться уже очень тянет, хоть и рано              Замок заботливо застёгнутого до того, ремня, тихо бряцает.       На заднем сиденье раздаются какие-то мельтишения — пассажир явно слишком активно ищет удобное положение. Дёргается, скрипит креслами и, кажется, вот-вот перелезет на мой ряд. Бубнит что-то про «А я хочу к тебе!» Не разобрать: поближе, в гости, или на колени.              А ведь с этим мазохистом придётся искать новый подход, чтобы неповадно было! Но, думаю, к утру всё сказанное уже само дойдёт до него с такой силой, что притихнет совсем. Заикаться начнёт. Под плинтус уползти захочет. А я, вот добрая душа, всё равно его успокаивать стану! Самому бы успокоиться… Линейку заменю на железную. Точно. Или, сразу указку, если он так неровно дышит!              Будь я плохим человеком, я бы записал весь этот пьяный бред на диктофон, хотя бы для того чтобы наблюдать за богравением ушей, когда он уже будет надеяться, что всё это приснилось. Но эта палка стреляет в обе стороны — для меня это ещё два с лишним месяца будет статьёй, как дело не поверни. Совесть не позволит издеваться над мальчишкой, которому уже через несколько часов будет намного хуже, чем обычно, в то время как этот мальчишка, всё ещё может выставить меня насильником, если слишком сильно ранить чувства.        Ну правда ведь, Шастун, нормально же общались! Вот надо было оно тебе?              — Антон, пристегнись. — Прошу, слабо вздыхая. Через зубы, но пока действительно прошу.              Нервирующие звуки не стихают. К ним прибавляется пыхтение, сопение и какой-то очень целеустремлённый писк.              — Шастун пристегнись. — Следующая стадия гнева — та, где обращаются только по фамилии. Температура подогревается медленно, хотя в обычных условиях, это бы уже значило для него не меньше, чем сигнал к бегству.        И незамедлительному послушанию — таковы порядки.              Дорога не дальняя — отсюда до его дома минут пятнадцать, если со всеми светофорами повезёт. Но это человечье желе может пораниться и за это время, ведь полностью меня игнорирует.        Смертник.              — Шастун, используй ремень безопасности по назначению, пока я тебя им не…!        Придушил. Пока только так.              Руль сжимается до боли. Внутри слишком много, тесно до краёв, до откровенной паники. Пассажир послушно затихает и снова щёлкает замком. Ждал, зараза, срыв Улыбается в зеркало.              — Заманчивое предложение… — губу закусывает, словно понял, о чём я недоговорил. Буква «р» всё ещё даётся ему плохо. — Я так надеялся, что ты меня накажешь, ещё хоть разочек! Ты ведь стал моей фантазией, знаешь? Ты и твои руки… Зачем ты прячешь их под всеми этими костюмами? Я ведь всё равно вижу, как ткань натягивается, от этого не легче…              Он просто пьян. Очень пьян, и это даже немного успокаивает. Многое можно списать на градус в крови и не воспринимать серьёзно… Да? О чём только в таком состоянии не говорили? Он вот в перерывах, успевает ещё и на шум в голове пожаловаться... Пьянь малолетняя!        Чем ты пытаешься себя успокоить, Попов? Алкоголь многих меняет до неузнаваемости, но человек который даже на кухне нож держит с опаской, вряд ли под градусом решит, что было бы весело оговорить себя в убийстве! Этот же мальчик, едва ли не во всех подробностях рассказывает, как бы ему хотелось быть разложенным на фортепиано! Вместо нотных тетрадей. Тобой же.        Где я в своей жизни свернул не туда? Мы ведь просто учили композиции…              Глаза целеустремлённо пытаются вылезти на лоб, с каждым новым словом, всё агрессивнее. И куда только делись его нетрезвые проблемы с дикцией? Язык явно расслаблен, как без костей, но лепечет чётко, связно.        Развязно. Убийственно. Мерзко.              Всё что он говорит, звучит до зубной боли противоестественно. Это всё равно, что пускать маленького ребёнка выступать на песенном конкурсе с «взрослой» песней о чувствах, которые он ещё не в силах осознать и оценить. Даже если текст без всякой пошлости, диссонанс настолько сильный, что такое сразу хочется переключить. Это совсем не означает, что детям можно петь только песенки про маленьких утят — просто у каждого слова есть свой вес.              — Антон, молчи, пожалуйста. Ты не в себе и не готов отвечать за свои слова… — очередная выкинутая на воздух мысль, не принесла никакой пользы. Я явно теряю хватку и хоть какой-то контроль над ситуацией, это нравится мне даже меньше, чем чужая улыбка. Он пытается убедить меня, что уже давно готов, всё взвесил и продумал.              Шастун сейчас явно не в себе и не понимает, чем давит. А если понимает, если он уже варится с этими мыслями невыносимо долго, если только ждал повод, чтобы напиться и снять с себя ответственность… Всё намного, намного хуже!        Если он не заткнётся — я точно въеду в какой-нибудь столб.              Одно радует — с такими откровенными, абсолютно добровольными разговорами, отпадают всякие порывы сменить имя на…        Фу, нет, даже в мыслях мерзко! Нет, вот с такими мыслями, я въеду в бензовоз! Намеренно, чтобы сгореть на месте.              Всё-таки придётся остановиться у обочины.              Глушу двигатель и резко оборачиваюсь. Впервые. Через зеркало он смотрит на меня уверенно, спокойно, стойко играет, как ему кажется. Но что насчёт прямого взгляда?              — Счастье моё, ты же понимаешь, что утром я тебе всё это напомню?              Сухо. Серьёзно. Обращение большое как угроза. Мне не до шуток, но губы дёргает — не ухмыляться не получается.              Скорее всего, всё что я могу услышать за эту ночь, испепелит меня самого, уже к рассвету. Более чем заслуженно — во всём, о чём бы мне сейчас не признался этот захмелевший ребёнок, виновен только я сам. Он ведь всё еще ребёнок… А я провокатор. Взрослый, тот что ответственен за его самочувствие рядом с собой.              Но оставим это на потом.              Глаза мутные. Не столько видит, сколько чувствует. Держится, но губы облизывает. Хорошо.               — Лучше всё-таки отшлёпай! Я ведь так плохо вёл себя сегодня.              Начинает с улыбкой, но под конец всё-таки прячется и что-то мнёт пальцами. Не получается всякие пошлости в глаза говорить ровно.        А что, если подыграть?              — Например?        В глаза смотри!              Когда-нибудь он должен очнуться и услышать себя со стороны.              — Ну… Я целовался с девушкой. Разными.              Голос тише. Щёки розовее — даже свет лишний не нужен. Будто в чём-то страшном признался. Несвоевременность такой реакции, конечно, добивает.        Вот это его прижало, конечно! Но, с этим разве не нужно поздравлять?              — И что же в этом плохого? — мне нравится, как он затихает, с ним всё ещё можно говорить, его всё ещё можно держать взглядом. Тихо, чётко и по делу.        Он же не думал, что я стану ревновать? Чтобы разбудить во мне собственника, ему нужно, как минимум, быть на пару лет старше.        Это бизнес, детка. Мне от тебя, как ведьме от русалочки, нужен только голос. Хотя смущаешься ты, прямо скажем, очаровательно.              — Плохо целовался. Плохо то, что мне не понравилось совсем. Наверняка, никому из нас не понравилось.        Грустно. Обречённо. Разбито.              Вот, значит, из-за чего-то он напился. Я прямо-таки вижу эту картину: пришёл Антоша обычным мальчиком, выпил осторожно, за компанию. А потом друзья стали понемногу разбиваться на пары, развлекаться, предлагать игры по типу «Бутылочки» Шастун поддался общему настроению, всё ещё очень счастливый, вспомнил, что живёт один раз и решил брать от вечера всё.              Игре обрадовался и, даже, не растерялся в самый ответственный момент. Но девочки отстраняются с неловкими улыбками, будто только что поцеловали брата. Двигать языком, как по методичке не получается — в ушах тихо, оркестр ничего не чувствует. Взгляды напрягают всё сильнее. Кажется, уже все чувствуют, что что-то не так.        Не ёкает. И это уже трагедия.              За которой, можно выпивать залпом, бесконтрольно, убиваясь только сильнее, ведь даже градус не помогает расслабиться. Кидаться в крайности, соглашаться на любую авантюру. Веселиться так, будто уже под конец вечера сиганёшь с моста.        Забери меня, Арс!              В конце концов, позвонить самому опасному для себя, в этом состоянии, человеку. Пусть лучше заберут со скандалом, с позором, как безвольного ребёнка, чем будут здесь, смотреть с едкой грустью и непониманием. Осуждением.        Даже если никто и не смотрит.              Да, именно так, с ним и было… Маленький русал не нашёл свою принцессу с поцелуем истинной любви, и теперь навеки останется в щупальцах морского чудовища.        Но пугает ли его такая судьба?               Всё это только лишние лирические отступления, но общая картина ясна. Нужно сфокусироваться на главном: теперь Шастун в раздрае и может выкинуть всё что угодно. Даже если без лирики, на меня из темноты смотрят с костидробительным доверием. Не как на чудовище — как на единственную опору в этом непонятном мире.        Я тоже, до сих пор ничего не понимаю, малыш. Как думаешь, мне можно так напиться?              Сколько себе не напоминай, что чужие эмоции — не моя ответственность, под таким щемяще-беззащитным взглядом в самую душу, получается думать только об одном.        Нужно только слегка подбодрить.              — В первый раз, далеко не всем нравится... Это нормально.        Не так. Явно не так.              — Проверим? — дёргано хихикает.              Спокойствие Шастуна заканчивается в ту же секунду, не успел я его похвалить за проблески разума, как он надрывается, словно в невидимых цепях. Дрожащий краешек неестественной, болезненной улыбки — единственное, что я успеваю заметить, прежде чем он рванулся вперёд, под жалобный скрип ремня. Всего секунда, и все мои тёплые порывы к несчастному сдувает арктическим ветром, когда он едва не впечатывается в меня губами.        Сумасшедший!              Дёргаюсь как от удара, с почти таким же безумством в глазах и едва не ударяю в ответ. Смазанный поцелуй приходится на щёку, хотя по большей части, всё-таки повисает в воздухе. Сердце дребезжит, выдавая набор нецензурной брани. Горячее дыхание проскользнуло в миллиметрах, но меня от него только прошибает ознобом. Чем-то острым. Едким. Яростным, до бурого месива перед глазами.              Блять… Он действительно сейчас… попытался меня поцеловать? Ему настолько мозг перекрыло, что он готов был меня поцеловать? Почему-то это злит, сильнее всего услышанного. То слова, а это — действие. Буйное, необдуманное, надрывное. Настоящее.              С тем же смешливым выдохом, но не забавы ради. Этот резкий порыв, как последняя попытка утопающего схватиться за жизнь, хотя бы за скользкий лёд. Шастун был готов броситься в меня, как с моста, потому что напуган, и, кажется, что терять ему уже нечего. Я отшатываюсь от него и удивляюсь тому, что не вижу в чужих глазах слёз — это было бы ожидаемо. Всё это подмечает что-то вроде души, жестокий разум же — закипает от ярости, что мальчишка вообще посчитал такое допустимым.              Бесёнок улыбается наивно, почти смеётся, будто бы пропуская здесь необходимую по сюжету заминку. Так ярко и знакомо, как бывает в секунды нашего общего веселья, надеется, что подобное тоже можно списать на шутку.              Пару недель назад мы впервые стали всерьёз обсуждать наше дальнейшее сотрудничество, уже в рамках «продюсер\восходящая звезда», даже подписали какой-то полуофициальный контракт. Тогда он тоже так неряшливо улыбнулся, на мою фразу о том, что его руки теперь принадлежат мне. Улыбнулся и пролепетал что-то насчёт сердца. Кажется, мне стоило осадить его ещё тогда.        Да мало ли ещё когда? У нас ведь такие моменты сплошь и рядом! Я ведь вижу. Слышу. Мы оба знали и знаем, чем закончится и куда приведёт нас каждый неровный вдох — а оно ведь, действительно, в каждом читается! Сердце беспокойно подпрыгивает на каждый намёк. Я бы мог осадить его уже очень давно, посмотреть строго и заявить холодное «стоп!» Но Шастун каждый раз смотрит так доверчиво, как на последнюю надежду… Он ведь сам себя боится. Мой маленький, дрожащий светлячок, разве могу я не притворяться, что у нас всё в порядке?              — А ты смелый. — всё-таки получается выдавить улыбку. — Проверим. Пересаживайся!               Почти приказ. Проверим, на моих условиях.              Так или иначе, но Шастуна сейчас хочется только хорошенько встряхнуть. Рычание проскальзывает в голос, как по маслу. Маслу из зелёных глаз. Я уверен, что выгляжу и звучу сейчас более чем угрожающе, хоть и не понимаю, на кого злюсь сильнее. Однако, Антон лишь неряшливо улыбается и смотрит на меня так, будто вот-вот отзовётся стоном. От одной только мысли об этом, пальцы рук каменеют, неконтролируемо сильно сжимая мягкий ворот кофты, а по спине пробегается холодок.        Чёрт-чёрт-чёрт!        Маленький бесёнок, я от тебя в монастырь сбегу!              Выйти из машины и пересесть на пассажирское сиденье впереди, для него — полноценный квест. Проверка на смелость, которой сзади явно становится неоправданно много. Лишние движения, время, за которое он ещё может успеть одуматься. Я уверен, что моя улыбка в этот момент намного больше напоминает оскал, но Антона не пугает даже это. Он срывается с места, выскакивает из машины как был, оставив куртку на заднем, и уже через считанные секунды, хлопает дверью напротив.        Ладно. Хорошо. Допустим.               Дальнейший план действий отсутствует под ноль, но мысль уже вьётся по какой-то неизвестной траектории, и отступать больше некуда. Нужно только перенять, наконец-то, инициативу, как привык.        Нужно забыться. Как там у вампиров говорят? Отключить человечность?              Мордашка напротив заинтересовано-встревоженая, что-то пропискивает по-мышиному и едва не падает на ручник, когда притягиваю за подбородок. Близко, резко, может быть, сжимаю слишком сильно. Вздыхает и слабо упирается ладошками в грудь — успел среагировать. Я бы мог притянуть его за затылок, но мне ещё нужно пространство. Нужно время и этот взгляд слегка снизу.              Покорный. Открытый. Самую малость напуганный такой резкостью. Я знаю его глаза, знаю, когда он задыхается, как громко его лёгкие могут кричать о помощи через взгляд. Он ведь послушался меня без колебаний, даже зная, что здесь его не будет ждать ничего хорошего! Зачем ты такой послушный, если между нами так мало воздуха?              Он надеялся, что ему дадут вздохнуть, что я скажу ещё хоть что-то, прежде чем так же накинуться в ответ. Не-а!        Допустим. Его бесят я услышал и выслушал, но они должны понимать, что я страшнее.              — Что ты хочешь проверить, Антон? Понравится ли тебе со мной?              Хищно облизываюсь под тихое шипение змеиного клубка, где-то в желудке. Тяну ближе, чтобы дыхание осталось яркими пятнами. Чтобы зрачки сузились от ужаса, ведь шутки кончились.        Молодец, а теперь, открой ротик, так же широко, как глазки, и откажи мне!              Ресницы слегка дрожат от грубого нажатия на челюсть и нижнюю губу. В словах ни капли тепла – лишь ядовитая насмешка. Скользкая, но острая, оскорбительная. Шастун сглатывает, ему не вывернуться из этой хватки, не вдохнуть, пока я не разрешу. А я не разрешу. Он должен чувствовать себя добычей, прочувствовать каждый прутик захлопнувшегося капкана. Должен увидеть во мне настоящую угрозу, чистейшее зло — чтобы после дрожать под одеялом и отплёвываться от собственных желаний.        Потому что я не друг. Не тот, с кем ему можно целоваться. Даже шутить об этом.                    Я должен смотреть на него свысока, опасно, темно, но при этом незаинтересовано. Со всем возможным пренебрежением и даже отвращением. Как на жертву. Не больше чем вещь, которой готовлюсь воспользоваться. Раздирающе холодно. Словно мы друг для друга никто — меньше чем интрижка на одну ночь. Будто не было всех тех месяцев взаимной привязки, и его номер всё ещё назван по фамилии.        Всего лишь несколько месяцев. Меньше года. Люди годами встречаются и как-то развиваются до этой стадии, а мы… Нет никаких «Мы», два отшибленных творческих придурка!              Я сорвался к нему посреди ночи, как к близкому другу. Кинулся спасать, словно самое хрупкое и беззащитное создание, ведь он действительно может попросить меня о чём угодно. Но сегодня я его сломаю.        Хороший мой, скажи «Нет!»              — Проверим? — переспрашиваю насмешливо, под блеск дрожащей зелени. Провожу кончиком носа по скуле и специально не смыкаю губ, вздыхаю жарко, чтобы чувствовал насколько неотвратимо близко.              Щека нежная, её бы погладить хотя бы костяшками, но сейчас, получается только сжать и коротко оцарапать. Губы податливые, хотя шанса не распахнуться, им и не оставили, рвано выпускают тепло. Их бы сейчас в улыбке дёрнуть, а не вот это вот всё. Ресницы пушистые, какие-то по-девичьи длинные, даже чуть завиваются. Если упадёт, можно поймать и загадать желание — с ним точно сбудется. Глаза добрые, но умные, прямо-таки кошачьи — с хитринкой.        Хорошенький… Красивый… И в руки сам тянется. Такого, правда, поцеловать можно. Было бы. Ребёнок.              Последнее — впечатывается в мозг многотонным прессом. Даже не больно — просто намертво, так, что сразу отключаешься. О чём я только думаю? Да, всё что в нём есть — подкупает. Тянет ближе, требует заявить «моё», обнять до скрипа костей и не отпускать.              Он мой. Яркий. Вкусный. Интересный. Он по-хорошему родной, как давно знакомая душа, с которой не до ломки и скандалов, но до громкого молчания и невольного звучания на одной тональности. Во всём — от списка любимых фильмов, до неожиданного единогласного «А давай вот так попробуем?» И даже демоны наши за одно — всё его поведение, нет-нет да подцепит, самую тёмую сторону моей личности, и ведь не скажешь же, что надумал: не после сегодняшнего, да и то «выздоравливай скорее» его никто выдыхать не заставлял.              Но он ребёнок. Причём тоже, будто бы мой, и за все эти мучения хочется вытрясти из его родителей мозги, вставить их какой-то другой стороной, как флешку — нафиг они меня третим назначили?        Шастун, скажи «Нет!» — ты ведь всё понимаешь!              Будет больно. Резко. Грубо. Ядовито. Не красивый поцелуй-событие, даже не долгожданный огненный всплеск — наказание для обоих. Поцелуй ненависти и чистейшей боли, после которого мне захочется обтереться, а он почувствует себя использованным. Я его сломаю. Выпью и оставлю пустоту.              Чтобы забыл весь этот бред. Чтобы больше не мучился.        Страшнее влюблённого музыканта, может быть только музыкант с разбитым сердцем...              Он ведь не хочет, чтобы его первый поцелуй оказался таким?              — Нет! — срывающийся писк. Слабый, жалобно-дрожащий.        Спасибо!              — Умничка. Ещё не все мозги пропил за вечер. Осмелишься предложить мне такое, трезвым?              Язвить уже было не обязательно, но я нехороший человек: мрачный, властный, упивающийся всей своей мрачностью — мне важно его додавить. Вынудить звенеть от стыда — это уже обязательно — так говорит мой противный характер. Я злюсь на него, потому что это «нет» не настоящее, не окончательное. Временное. Потому что его чувства намного более светлые и глубокие, чтобы допустить именно Такой поцелуй. Такое его ранит, но он просто хочет иначе. Хочет запомнить. Дурак!              Веки сомкнуты до морщинок. Всё-таки испугался. Словно не поцелуй ждёт, а самую настоящую пощёчину. Теперь его можно погладить, совсем коротко, и отпустить. Оттолкнуть самыми кончиками пальцев, как что-то неприятное. Можно. Нужно. Но я медлю, пока снова не посмотрит, понимая, что ничего не происходит        Ну вот, напугал ребёнка, доволен?              Губы дрожат, будто вот-вот расплачется.              — Арс…              Не всхлип и слава Богу, но шёпот тихий-тихий, осознанный. Простой и сложный одновременно. Ему со мной будто и страшно и спокойно, и всё сразу. Я до сих пор не понимаю, как он может такое чувствовать — сам себе настолько не доверяю. Как он может одновременно дрожать, смотреть с испугом, но не кричать, не отбиваться? Как он может прошептать имя, спокойнее, но при этом интимнее всего прочего?        Нет, не могу так с ним.              Все эмоции резко затихают. Мир замирает в абсолютном спокойствии. Вот, сейчас — рядом снова Антон. Очнулся. А у меня голова звенит так, будто это я полночи с напитками экспериментировал.              — Ч-ч-ч! Всё, отпускаю! — мне кажется, что я всё-таки вижу слезинку, и голос сам тянется по звучанию к шерсти, чтобы мягче. — Мерзкая шутка, да? Забыли.              Мы, зачем-то, сталкиваемся лбами и улыбаемся. Это не похоже на «отпустить». Даже на попытку, не похоже.              — Не такая мерзкая, как моя. Но я и не шучу.              — Антош, не начинай!              — Прости… Мы почти эхо.              Тишина. Короткий перерыв в этом словесном пинг-понге. За который у меня так и не получилось его отпустить, пусть уже и не неприлично близко, но его мордашка слишком удобно лежит в ладонях. Понимаю я это с опозданием, почему-то, такое положение очень успокаивает, почти усыпляет. Мы просто устали.              — Арсень Сергеевич, а ты мне нравишься.        Мало ли кому нравлюсь? А зря, кажется.              — Ты тоже мне нравишься.        Не может не нравиться. Слишком красиво звучит, чтобы не слушать.              — Нет, не так! Я люблю тебя, но не плутон… платошничиски…              — Платонически?              Подсказываю тихо и с улыбкой — его проблемы с дикцией вернулись до смешного вовремя. Путается, теряется, мог бы, глаза увёл в сторону. Он слабо хмурится сам на себя, потому что позориться с этим непослушным языком не хочет. А у меня сердце под чужой ладонью дребезжит, потому что до последнего хочет верить в ошибку.        Ну же, скажи, что я самонадеянный придурок!              — Да. — Выдыхает свободно, будто камень отпустил. Глазами блестит, радуется, что так быстро поняли. Никогда ведь больше не сможет сказать.       Он дышит почти ровно и с каждой секундой, всё больше похож на сонного кота, но говорит чётко, иногда частит, боится потерять мысль.       — Я и музыку ту, о тебе написал. Случайно. В смысле… Я тогда о тебе думал и скучал сильно, и вот, что получилось… Но… тебе ведь понравилось?              Понравилось? Он в это нечто всю душу вложил, всего себе вывернул, на нотных линеечках разложил, а теперь спрашивает, понравилось ли? С таким трепетом, будто важность этого вопроса перекрывает всё до него сказанное. Будто у меня есть право вытереть ноги о сотворённое им волшебство!              Кажется, в тот вечер он очень старался меня от чего-то отвлечь. Во всяком случае, я был уверен, что он просто хочет спасти свою задницу. Бедняжка, поверил, что ему влетит за невыполненное домашнее задание… Шастун вообще странный предмет — никогда от него ничего не требовал сверх меры, наоборот: меньше чем нужно, прощал все шалости и неготовность к занятию, спокойно отрабатывал с ним всё, пока ему самому не станет стыдно лениться… В общем, золото, а не учитель — я так считаю! Но стоит только на пару секунд сделать лицо построже и расплывчато чем-то пригрозить — он становится щёлковый, на всё готовый и над всем дрожащий, словно до того его только и делали, что заставляли жить в страхе.        Ой, да ладно, сегодня окончательно подтвердилось — парень просто фетишист!              То, что я тогда услышал, совсем не было похоже на страх, нет — страшно ему стало только когда он понял, что его слышат. Сначала я принял это за лирические нотки Шопена: его печаль и глубина, во многом — безысходность. Романтика не мрачного Бетховена, но вечно юного рыцаря, с шорохом сотни неотправленных писем и больше мечтами о любви, чем самой любовью. Даже бровью не повёл, продолжил убирать после нас на кухне — решил что мальчик просто упражняется. Но мелодия набралась сил, глубины и, в итоге заставила сорваться с места.              Я наконец услышал его — тот самый гений в который так верили почти фанатичные родители. Того, перед кем, кажется, можно было бы без стеснения упасть на колени. Он ведь отдал мне себя, доверил всё что можно и нельзя — это малая плата. Перед ним трясло до слёз, всем этим чистым и мощным, кричащем на одном выдохе «Люблю и боюсь!» Я не знаю, как устоял тогда рядом и не спугнул каким-то бешенством в глазах. Потому что его музыка… она ломает. В первый раз точно. Слишком долгожданная.              Тянет что-то из самых глубин. Самое потаённое, самое сокровенное. Дёргает струны одну за другой, мощно, почти до срыва. Зовёт. Меня зовёт. Просит о помощи Заставляет взлетать по ступеням, не чувствуя конечностей. Там шторм.: он просил меня, его спасти, или утопить. В этом хрупком создании, разом гроза и пламя. Он призвал к себе силу, от которой его хочется не то спрятать, не то с гордостью наблюдать за тем, как он встанет на гребень волны и заставит её покориться. Его музыка — извержение всех вулканов разом. Беспощадная в своей красоте. Разрушительная в своей чувственности...                    Он тонет, горит и разлетается на осколки. Но он всё ещё нежный, чистый, светлый — последний солнечный луч. Он скачет по этим волнам, разрешает швырять себя из стороны в сторону. Потому что верит. Любит. Так искренне и нежно, неумело, пугливо, жертвенно... Красиво. Он говорил, кричал, вопил и плакал, о том, что ему нельзя любить. Его любовь отдаёт всё, забирает — всё. Пляшет с этим, как безумная. Затихает, мурлычет ласково — только под такой же ласковой рукой.              Только ли под моей? И почему, под моей? Я не знаю. В ту секунду, я только стоял в этом водовороте, и мог повторять лишь волшебное «Пожалуйста». Что-то вне времени и пространства, без пола и возраста, бездумно молилось о том, чтобы хоть одна нота этой красоты оказалась обо мне. Это моё.        Это я.        Но я не хочу, чтобы он так из-за меня страдал.              Вот тогда — его захотелось присвоить. Забрать. Спрятать. Не Антона — этот живой источник. Заставить работать на себя одного. Чтобы больше никто не навредил, не спугнул. Не мешал творить. Он повторял, что не любит музыку, но его музыка, заставила любить. Чувствовать. Дышать. Мечтать.              Бояться собственных желаний — теперь я точно знаю, что там всё: от первой до последней ноты — обо мне. Вся эта буйная, отчаянная влюблённость и тихая, сладко-горькая любовь — из-за меня. Последние сомнения, или, скорее, надежды, растрескались ещё в новогоднюю ночь, когда я случайно, слишком сильно встряхнул подаренного им зайца.       В той мелодии, что он сыграл тогда, не было почти ничего спокойного, как бег с препятствием — не секунды на лишний вдох. Но мне с ней хорошо — я в своей стихии. Я заставляю этого зайца петь, чаще чем он мог бы представить.        Мой скромный музыкант…              Этот ребёнок даже не представляет, сколькому меня научил. За это, можно только поблагодарить.              — Понравилось. Я влюбился в твоё звучание. Для меня, никогда ничего красивее не делали, и уже не сделают. Спасибо тебе, огромное!              Слова простые, они явно не передают всего восхищения, но для него, кажется, значат много. Правда много, так много, что даже страшно — не выдохнул ли я в них что-то лишнее? Он вздыхает прямо в ладонь, жмётся ближе, уже без подтекста — просто за теплом. Глаза закрыл, будто его…гладят? Вот же, надо следить за руками!        Котёнок…              Он к ним липнет, как тесто — не так как раньше, в бреду — как делает это обычно, когда ему вдруг становится легко-легко, или очень нужна защита.              Шёпот дрожит почти на кончиках пальцев, выдавая последнее. Самое тяжёлое, самое очевидное.              — И тогда... тогда я тоже о тебе говорил. Знаешь?        Чтобы такое написать, надо очень красиво влюбиться.              Ну и кто меня тогда за язык тянул? Промолчать было бы не так уж и трудно! Нет, во мне говорила жадность, какое-то тоже, совершенно нетрезвое счастье. Радость за мальчика, у которого всё получилось. Снова получилось! Мне нужно было срочно узнать, кто, где, когда? Иначе.бы я попросту лопнул на месте. Я был так рад за него, что совсем себя не контролировал, а он вдруг побледнел и чуть не упал со стула…              — Знаешь. В смысле, я догадывался. Только не пугайся.              Догадался. Сразу. По глазам его котячьим и вопросу про мою влюблённость. Под кипятком потом стоял долго, потому что ходил допоздна. Но его мне нужно было успокоить, заболтать. Я уже сам не помню как, но, кажется, получилось. Пришёл к нему после, больной, что плохо, но ведь он бы сошёл с ума, если бы я исчез после раскрытия такой тайны.              Больше мы к этой теме не возвращались, хоть она и клубилась где-то рядом. Антон молчал, я ни о чём не спрашивал. Просто смотрел на него иногда чуть внимательнее, чтобы не упустить момент, когда может понадобиться помощь, и всячески намекал, что с ним всё ещё всё нормально. Если не брать в расчёт сам объект любви, то есть меня, такие чувства, даже к кому-то своего пола — совсем не повод лезть на стену и ставить на себе клеймо.              В его нежном возрасте и в нашем жестоком обществе — такое понимание особенно остро необходимо. Людям творческих профессий и просто более тонкого склада души, вообще свойственно испытывать чувства ко всем и всему подряд. Привязываться к людям и вещам, которые просто видишь с некоторой регулярностью, даже если не говорить ни слова. Нам проще сказать «люблю», «ненавижу» и назвать прочие оттенки самых разных чувств — не потому что легкомысленно, просто грунт, что называется, подходящий.              Но даже это, мы больше не обсуждали. Было некогда — весь прошлый месяц съели экзамены. Антон был готов говорить о чём угодно, кроме музыки, но просто не мог. А может, и не нужно было — после новогодних каникул мы стали видеться реже, только по делу. Вернее, у меня просто исчезло ощущение, будто я сижу с ним круглые сутки. Если быть совсем честным, я почти уверен, что он просто попробовал меня избегать. Насколько возможно избегать того, к кому ты готов переехать и сесть на шею, лишь бы меньше волноваться из-за учёбы. Короткое «Я волнуюсь» стало самым популярным в чате.        Ну, хоть не курит.              Ничего не предвещало беды, и тут — за один вечер сорвалось. Сорвалось вообще всё, что только могло. День влюблённых, чтоб его! Зато теперь, у меня будут почти полностью развязаны руки. Мне придётся объяснить ему много неприятного, например: что что-то серьёзное у нас, если получится, то очень не скоро, что отношения – вещь сложная, равноправная, и что невозможно лечь в постель с тем, кому полчаса назад помогал делать уроки... Но! Я смогу использовать против него всё сказанное, как минимум, чтобы помочь с этим «Я волнуюсь».              Мы стоим здесь уже слишком долго.              Вокруг так тепло и тихо: вот сейчас, будто бы идеальный момент для первого поцелуя. Того честного, правильного, долгожданного, когда на словах для обоих уже всё решено, а тела двигаются по инерции. Всё вокруг будто бы шепчет «Поцелуй!» И ночь, и тёплая машина, и неловко-уютное молчание. Затаённое дыхание и глаза, которые, кажется, уже слишком часто сделали это за нас…              Да, будь мы в кино, всё так бы и случилось. Или, будь мы не мы. Но мы здесь, мы неправильные, и придирчивая реальность бьёт по ушам.              — Стрёмно такое от ребёнка слышать, да? — спрашивает с натянутой улыбкой.              — Очень стрёмно. — Врать нет никакого смысла и сил. Что-то внутри дёргано шутит о том, что нам обоим сегодня, на самом деле, подмешали сыворотку правды.              Честно, я выдохнул это именно честно. Бесцветно, уж точно, без укора. Но Шастун смотрит с болью: такой же тихой и честной, будто бы уже совсем ему привычной. Горькой. Губы у него тоже сейчас горькие, но он продолжает говорить, а мне не хочется от него отвернуться, отвести взгляд хоть на секунду — преступление.              — Прости… Я просто так много об этом думал… Мне так с тобой хорошо, но я понимаю, что всё это очень плохо... Честно, я так от себя устал! Ещё и сегодня…              Вот как, много думал. Шастун из тех, кому думать вредно — это стало ясно ещё во время первой попытки игры вслепую. Честно, я был уверен, что это безобидное упражнение, баловство, почти игра, поможет ему расслабиться, как минимум, отдохнуть от всего остального, но он что-то себе надумал и зажался так, будто я не глаза еиу завязал — связал всего и собираюсь пытать. И ведь дал же согласие! Наверное, тот заторможенный кивок был не самым надёжным ответом, и мне стоило переспросить... Но тогда мне удалось его отвлечь, правда, пришлось проглотить парочку неуместных шуток и немного пройти по грани — зачем он сболтнул про порно, до сих пор не ясно – от открывшейся после картины, всё ещё отойти сложно.        Отзывчивый. Благодарный. А радости в итоге было сколько! С таким работать — одно удовольствие. Его столькому ещё хочется научить, столько красоты показать!              Приятно, конечно, что мальчик ответственный и понимающий, пока трезвый, но он не должен брать на себя такой груз. Не ему здесь о подобном думать и мучиться сомнениями — маленький ещё. Это не его, или не только его проблема, он не должен был бороться в одиночку. Он моя ответственность и ответственность всех окружающих взрослых, как минимум до минуты совершеннолетия.              Он не должен говорить об этом, как о своей вине. Это не вина, уж точно — не его. Издержки возраста и профессии.              Пальцы запутываются в волосах — он упал на меня, пока говорил.              — И что мне с тобой делать, влюблённый? — выдох явно не должен был быть таким тёплым, чтобы не раздразнить.              Порой, лучший способ поддержки — прямо спросить у человека, что ему могло быть от вас нужно, какой реакции ждёт, от чего бы стало легче. Во всяком случае, сейчас, кажется, у меня на большее просто не осталось сил.              — Просто… Просто скажи, что я нормальный. Даже если соврёшь, скажи.              Просит слабо. Он ведь всегда поверит, да?              — В этом мире, нормальным не выжить, а мы с тобой – ещё и творческие.              Я не должен был улыбаться. Не должен был произносить это так мягко. Уверенно, будто нашёл для нас оправдание.              — Это да? — он вдруг отстраняется от меня с горящими глазами. Смотрит смешливо.        Морда, почему ты так улыбаешься, будто я тебе сейчас в любви признался? Это неправильно. Это – наш вариант нормы.              — До. Но целовать я тебя не буду. Черта               — Ага.              — И взаимностью ответить не смогу. Черта.              — Ага.              — И завтра, нам всё равно придётся серьёзно поговорить. Предупреждение.              — Ага.              Что же ты такой, на всё согласный? Что, действительно всё продумать успел? А протрезвел когда?              — Ты для храбрости напился? — спрашиваю уже по инерции. Наверное, мне нужно знать, что для мальчика такое редкость и он не будет таким… таким неконтролируемым.              — Да.              — Ну и дурак!              — Дурак. — смотри-ка на него, соглашается…              — План, конечно, надёжный!        Почему мы порой ругаемся, как женатики? Вот, например, сейчас...              Хотя, это больше похоже на шуточный переброс тем, чем можно зацепить. Дружеский, быстрый и лёгкий настолько, что я даже могу завести машину и отвлечься на дорогу.              — Пацаны какой-то пали принесли, так что к утру я вообще всё забуду. Если сейчас не выключусь.              — Тем более, приду тебя мучить! Угроза.              Если сам поднимусь.              Шастун возвращается в кресло, в смысле, облокачивается на него и больше не смотрит на меня так, будто может упасть без ответного взгляда. Даже молчит, какое-то время. Сидит тихо, переваривает.                    — Арсеений, а почему, ты иногда так на меня смотришь?              «Пап, а почему трава зелёная?» — интонация примерно та же        Я смотрю на дорогу, ты о чём?              — Как? — допустим, да, теперь я пытаюсь играть в дурочка.              — Так, как будто тоже, очень-очень любишь…       .       Надо же, теперь он очень старается подобрать слова! Сомневается, но и в тупик ставит. А на дороге, кажется, отсутствует знак «кирпич».        Потому что глаза у тебя зелёные, сынок. А весь мир — в глазах смотрящего.              — А как мне ещё на тебя смотреть, если ты хорошенький?              «У меня» чуть не вырвалось. Потому что у него солнце на шее висит.              Надо меньше улыбаться. Я ведь ещё недавно, убить его хотел.              — Ты же меня такого не бросишь? — зевает.              Я никогда не любил детский стих про брошенного под дождём зайца.              — Брошу. В снег. Спи давай, у тебя есть пятнадцать минут, чтобы постараться не выпустить содержимое желудка.              Избавиться от него хочется быстрее, потому что пока молчит, становится совсем неспокойно. Лучше уж совсем одному.              Дальше едем в тишине. Шастун тихо ворочается на кресле. Почти засыпает, но изредка хнычет на шум в голове. Я машинально делаю молчащие радио ещё тише. До дома идёт ровно и почти самостоятельно, только бухтит на мои язвительные замечания касательно долгого поиска ключей.              — Да-да, я противный, старый и злой! И вообще, я сложный, со мной сложно… Я, конечно, понимаю, у тебя сегодня мозг переехал в ищущую приключений задницу, но ты подумай ещё раз...              На лестнице возникают некоторые трудности, но донести его на руках без повреждений, я бы всё равно не смог — ноги слишком длинные. Шастун почти сразу падает на кровать, только потом начал недовольно крутиться и всё-таки снял с себя верхнюю одежду. Очень интересное зрелище. Чудеса тараканьей пластики.        Нет, золотце, раздевать я тебя не буду.              Поставил телефон не зарядку, на беззвучный, потому что ещё собираюсь написать пару ласковых. У постели оставляю тазик и бутылку воды. Таблетки пусть сам ищет, рыскать в темноте по чужому дому, подобно вору — сомнительное удовольствие.              Выходя из комнаты, оборачиваюсь на свёрток одеяла. Кажется, пока я его заворачивал, он уже назвал меня сном. Странно, я стою там долго, хотя никакого желания смотреть на спящего человека, или в сотый раз рассматривать знакомую комнату, не возникает.              Внутри тяжело и колюче, будто галькой до краёв засыпали. Ноги не гнутся. Это могло бы быть похоже на прощание, это, наверное, оно и должно было быть. Но я здесь не в последний раз.              Пальцы едва задевают нужные клавиши, так, что Антон даже не шелохнулся.        Соль-Си-Фа-Ми, Маленький.              Тут много новой мебели, на Новый год решили обновить интерьер и, среди прочего, поставили новый вместительный гардероб.        Утром будет весело!              Вернувшись в машину, выдыхаю из себя всю тяжесть этого мира. А ведь так давно не курил… Всё-таки слабо бьюсь о руль.              Открываю нашу переписку и отправляю к старым требованиям немедленно ответить, короткое, многообещающее «Молись» Утром меня пригласят в дом бодрые, ничего не подозревающие родители, а ему остаётся только молиться.        Нам.              Глядя на имя контакта, не могу сдержать нервную, но улыбку.              — Вот и подкинуло Солнышко проблем…              Антону сейчас так сложно. Что со мной, что без меня — сложно. У него экзамены на носу, у него буквально вся жизнь заново перестраивается. У меня нет абсолютно никакого желания от него сбегать, но даже если предположить, что я, как и сейчас, на эмоциях, решу куда-то исчезнуть, не подумав даже о собственной жизни… Он ведь неизвестно что с собой сотворить может, если снова кого-то так потеряет!              Нет. Это не выход. Я останусь рядом в любом случае. Но объяснительную родителям всё-таки придётся написать. Хотя бы попытаться              Что же касается чужих фантазий… Я твёрдо решил, что если за ближайшие пару лет ему не хватит ума от меня сбежать — непременно заставлю его повторить, слово в слово, а может даже и лучше.              Совершеннолетнего. Взрослого. Трезвого, как стёклышко. Чтобы каждый звук осознал и заново пропустил через себя. Чтобы каждая клеточка трещала от закипающего в ней стыда. Мне будет абсолютно плевать: как он сумеет совладать с дыханием и насколько далеко попытается увести взгляд — лопнет как струна, но сделает всё так, как я скажу. Упаси тебя боже, Шастун! Не оставь мне и шанса исполнить этот замысел — беги!       

***

       — Антон, ты что, серьёзно собираешься прятаться от меня в шкафу? — ещё одна, не слишком сильная попытка достучаться. — После всего, что между нами было?