Семь нот до любви

Французский принято называть Языком любви, а лучшим её проявлением считают заботу. Вскоре мне выпал шанс, удостовериться в этом лично. Следующая неделя началась под шорох рассыпающихся драже. Маленьких светящихся бусинок, падающих в сугробы из пудры и блёсток. Правда, понял я это далеко не сразу. — Шастун, пляши! Тебя запрягли исполнять Танец феи драже, на Новогоднем отчётном концерте! — обманчиво-воодушевлёно сообщает голос по ту сторону. Голос человека, прекрасно понимающего, что объявляет о полном пиздеце в наших жизнях. — На всё-про-всё, у нас чуть больше недели. Поэтому, я уже еду тебя мучить! Едет. Ко мне. Снова. Ага. В любой другой день я бы визжал от радости, громче, чем весь наш класс при отмене последних двух уроков. Если честно, я тогда совсем ничего не понял. Был слишком занят тем, чтобы пробраться в раздевалку за своей курткой и не убить кого-нибудь падающей вешалкой. Школьный час-пик будет пострашнее дорожных пробок, а организованности спустя одиннадцать лет учёбы, у нас ни на грамм не прибавилось, если дело касается побега домой. После таких новостей, пусть и не самых понятных, сбегать уже не то чтобы хочется. Потому что заслуженный отдых — последнее, что там может светить. Зато светит улыбка Попова. Надеюсь, ярче, чем фраза «Опять к хахалю срываешься!», в глазах не слишком довольного Позова. Ему после этого звонка пришлось вместе со мной жонглировать, моим же телефоном. Арсений воспользовался моим положением и, в свойственной ему манере, навёл такой жути, что мне оставалось только лететь до дома на скорости всех волшебных оленей. То ли адреналин в крови закипел в достаточном объёме, то ли ещё какая-то магия самовнушения, но домчав до своей улицы, я уже чувствовал себя неожиданно сильно настроенным на свершения. Ща поработаем, блять! Удивительно — я люблю сидеть в темноте, но обычно, когда за окном почти круглосуточный мрак, в котором ещё как-то приходится жить, моих жизненных сил хватает только на такое же круглосуточное ворчание и мечты о сне. А тут, оказывается — снежок беленький, ёлки сверкают на полвитрины магазинов, Синатра привычно растекается из соседских колонок… Может, с ними на Новый год затусить? У них точно настроение присутствует. А у моей калитки уже присутствует Арсений. Подозрительно спокойный для человека, который сам же потребовал, чуть ли не минутные сборы, по всем армейским регламентам. На калитку чуть облокотился, снежок приспокойненько пинает. Заметив меня, на часы посмотрел, будто секундомер там включил. Козёл! Помыть руки. Пожать руки. . Красивый всё-таки… Обняться хочется, но я себе остановлю. Теперь нужно держать дистанцию Сесть за инструмент. Посмотреть наверх, на ноты. Пару раз моргнуть. . Действительно увидеть ноты. — Серьёзно? С секунду смотрю на Арсения оскорблёно, будто он мог специально подсунуть мне эти бумажки. Затем тушуюсь и снова отвожу взгляд. Плечи опускаются ещё ниже, чем обычно. Совершать больше ничего не хочется: ни хорошего, ни плохого, ни хоть сколько-нибудь грандиозного. По крайней мере, от меня этих свершений точно не ждут. Арсений ещё даже не успел занять своё место и просто стоит где-то за плечом, озадачено разглядывая меня в профиль. Ещё утром я не мог представить, как снова посмотрю на него, даже если не в глаза. После всего, что я успел надумать за выходные, всё привычное спокойствие рядом с ним резко испарилось. Нет, Арсений, наверняка, остался прежним, ничуть не опасным и очень даже уютным. А вот я чувствовал себя если не шпионом-неудачником, то инопланетянином пытающимся сойти за человека. Обычного человека. Нисколько самому себе не вредящего человека. Не боящегося лишний раз вздохнуть ведь его могут в любую секунду вызвать на допрос и рассмеяться прямо в лицо «Влюбился, придурошный!» Жизнь окрасилась в мутно-серые, смазано-бардовые и иссине-чёрные оттенки триллера. В каждом звуке натянутость. В каждом движении недосказанность, подвох и опасность раскрытия. Кажется, что всё вокруг привычно тихо и спокойно, но фоновый оркестр всё чаще подражает в звучании трагично-интригующему проигрышу из «Следствие вели». Что такое фортепиано? Самое обычное советское фортепиано марки «Элегия»? Музыкальный инструмент? Признак зажиточности семьи? Или, быть может, орудие убийства? Бывалые сыщики пришли в недоумение, обнаружив в корпусе одного из таких инструментов ноты, написанные кровью настройщика… Вот сейчас — что-нибудь щёлкнет, упадёт, Арсений посмотрит прямо, серьёзно и… И… что? Я не знаю! Я ведь не совершил преступлений. Я не убил ни одну бабку. Так почему я теперь должен чувствовать вечное напряжение, страх и вину за что-то? Почему в моих лёгких стынет острый лёд, а на Арсения смотреть страшно, будто я готовлюсь его… предать? Уже предаю?       Я ему подарок готовлю, вообще-то! Всё не так уж и плохо… Было. Недавно. Кажется. Надо выдохнуть. Если посмотрю — увязну, растаю, влюблюсь. Мутное стекло спадёт. Хрусталик в глазу повернётся, и я вспомню, всё что чувствую. А мне нужно работать, много работать и учиться. Он учитель. Он пришёл сюда за этим. Только за этим. Не за тем, что медленно, с изломаным хрустом травит душу, просто лёжа в ящике стола. Хоть бы не вспомнил. Не спрашивал. Не уговаривал ни на что. Даже не косился в ту сторону! В моём воздухе натянулись струны. Расстроенные, те, о которые скорее изрежешь все пальцы, чем сыграешь хоть что-то. Говорю «Моём», потому что Арсений сейчас, наверняка, дышит каким-то другим. Своим, привычным. Надеюсь. А если любит? Если страдает? Если сам себя ненавидит? Я не знаю, сколько моя психика протянет в этом состоянии, но сейчас все переживания очень удачно прячутся за неожиданной обидой. Они кажутся единым полотном и ничем друг друга не выдают. Будто меня правда могла задеть только такая мелочь Ми. Соль-Си. Ми. Ля-До. Ми. Ля-диез-До-диез. Ми. Ля-До. Мне… обидно? Да, оказывается, это всё-таки очень обидно: потратить на что-то столько лет жизни, пройти в этом все стадии душевного слома и надрыва, а затем, выяснить, что тебе в этом деле всё ещё оценивают как что-то ниже среднего. Не доверяют ничего сложнее почти детской песенки. Держат у самого плинтуса и не дают исполнить сложные композиции, действительно раскрывающие способности, ради которых ты страдал почти всю жизнь Ми. Фа-диез. Соль. Ре-диез. — Они настолько в меня не верят? Почему ещё «Маленькую звёздочку» не дали? Это же программа первого класса! — голос надламывается. Мне, на самом деле, и говорить не хочется, но возмущение требует выхода. Руки бездумно играют вместе, объеденя первую часть композиции. Арсений опускается рядом. Он сейчас, наверняка, тихо радуется, если не удивляется, моей сговорчивости. Обычно, я начинаю работать только после короткой перепалки, сидя с показательно недовольным лицом. А тут: сам же возмущаюсь, что всё оказалось слишком просто. Я лентяй, я бы сам не захотел играть ничего сложнее, но мне обидно до изжоги. Кажется, во мне всё ещё может заговорить профессионал. Я знаю, что мне по силам сложнейшие произведения. Насколько мне хочется это демонстрировать — другой вопрос, но я ведь могу! А мне дают вот это... Это та самая учительская месть, на которую намекал Арсений? Как же низко! Сначала доведут до нервного срыва, завышая планку до невыполнимых стандартов, а потом, когда ты всё же наработал, выстрадал необходимые умения — глушат и задвигают в тень. Просто потому, что рожей не вышел, или язык слишком острый, что задевает их хрупкое эго. Я тоже хрупкий. Имею право. Драже хрупкие. Я играю слишком отрывисто — они у меня не осыпаются, а сразу разбиваются, не успевают даже коротко блеснуть. Почему я всегда оказываюсь в окружении тех, кто сначала вобьёт в меня собственные мечты и цели, убедив меня, что это, на самом деле, моя прямая обязанность, а потом сами же их разбивают? Это не профессионалы, а сборище садо-мазохистов! Пусть только теперь не удивляются, что я Попову так быстро сдался… Не буду я эту вашу «Фею» играть! Мне концертные залы стоя аплодировали! Давно, правда… Но теперь меня сам Арсений Попов учит! Он самый настоящий тиран, но если нужно, я бы с ним и Рахманинова за эту неделю выучил! Просто потому, что он в меня верит. Он во мне такую звезду зажжёт, что все, кто сейчас оценивает меня как первоклашку, просто ослепнут! — Ну, это же наш Пётр Ильич! Он всегда писал для людей. — улыбается. И чего он улыбается? Страдать не даёт. В отличие от того, кого ты ненавидишь… Он писал сложно. Для своей Джульетты. Я тоже пишу сложно — для Арсения. Сам того не замечаю. Замечать не хочу. Сейчас мне нужно танцевать на клавишах лёгкими бусинками света, а не вспоминать о том, что лежит в ящике стола. Не думать, что Арсений о нём помнит, что его мысли магнитит содержимое этого ящика, и он о нём ещё спросит. Там душа. В душе — всё сложно. А дедушка Чайковский играет легко — зачастую радостный и понятный. Его свет не должен разбиваться из-за моей сложности. Арсений на фоне покашливает, почти виновато. Величие Чайковского в его простоте. Он понятный, он народный, он по-хорошему попсовый. Исполнять его никто никогда не откажется. Ну и что, что мотив простой? Это же сейчас только на руку. Скромнее надо быть, Антоша! Знаю ведь, что всё равно перед выходом на сцену сдуюсь. Так зачем сейчас выделываться? Арсений меня подбодрить пытается. Он к этой, как мне кажется, злой шутке, не причастен. Он знает мне цену. Он единственный, может оценить меня по достоинству, и сейчас прекрасно понимает моё недовольство. Он из тех, кто мог бы завысить планку ожиданий так, что все жилы надорвутся. Но ему это можно. Кажется, Арсения даже в некоторой степени радует моя реакция. Не потому что гордость задеть охота — наоборот. Из этой обиды, на него смотрит долгожданный плод его трудов. Тоненький расточек всё-таки удалось пересадить из безжизненного пластилина, и теперь, он готов расти дальше, выше. Заслуженно требует для себя большего. Он меня таким к жизни вернул. Наверное, мне надо чаще думать о работе и о том, зачем мы здесь на самом деле. Это бывает приятно. В глазах мелькают искорки той самой гордости. Мне хочется разжечь из них настоящее пламя. Он ещё будет мной гордиться! Заслуженно. Посмотрел. — Ну, хочешь, я поговорю, и тебе отдадут твою «любимую» Зиму? — Предлагает примирительно, будто это всё от него зависит. — Хотя я не уверен, что там есть такие произведения, вам всё-таки перед детьми выступать… Но что-то из Прокофьевской снегурочки ещё может подойти… Да и от Аббы, никто не откажется.. Рассуждает вкрадчиво, тихо, будто сам с собой. Где-то глубоко — берёт на слабо. Проверяет, не соскочу ли. А я соскочу. Потому что уже к середине первого исполнения, танец из лёгких сахарно-мятных следов очаровывает меня настолько, что кажется единственно-верным вариантом. К концу же, я почти поверил в то, что Арсений всё-таки мог сам её для меня выбрать. Специально. Это же магия! Лёгкая, как дыхание, искрящаяся, как снежинка, и сладкая, как драже. У меня дома украшенной ёлки нет, такой, чтобы большая, на ёлку похожая. И уже, скорее всего, не будет. Мне этот праздник даже отмечать не с кем. А мне вдруг доверили само воплощение новогодней сказки! Принесли всё это чистое, волшебное, ослепительно-яркое… — Перед детьми? — выдыхаю тихо. Недовольство куда-то улетучивается. Это всё равно, что выступать на детском утреннике. Тогда всё ясно. Ну, какая же сволочь! Арсений улыбается — ему ничуть не стыдно за то, что по телефону он так преувеличил важность этого события. Напугал выступлением на какой-то Ёлке перед первоклашками так, будто экзамены специально для меня перенесли на несколько месяцев. А они ведь тоже совсем скоро… Я даже не помню, как проходил их раньше! Помню страх, даже если не за качество материала, с ним обычно проблем не было — банальная паранойя на тему того, что с пальцами в последний момент что-то случится. О, помню, как отец кормил меня едва ли не с ложечки, в параллель занятию, потому что сам я поесть банально забывал! Но сам момент сдачи экзамена… Ничего, картинка отсутствует напрочь — ни единого ощущения, даже отголоска. Будто и не было никогда. Порой кажется, что моя память словно решето: уж слишком много важных моментов в ней стёрты под ноль, или до состояния сюреалистичного бреда, в реальности которого усомнишься даже на пьяную голову. Будто кто-то специально зачищал терабайты памяти под ноты и линейки. Или, защищал меня от чего-то? Я ведь впечатлительный — вот в урну и отправляется всё подряд, лишь бы не травмировать. Так или иначе, кажется, в этом году мне действительно будет сложно. Подобно студенту последнего курса, я бы мог уже давно делать всё «на отъебись» или не делать вообще — дайте только повод. Но теперь рядом есть Арсений, которого подвести никак нельзя. Меня пугает сама мысль о том, чтобы где-то оплошать или сделать недостаточно, зная, кто этот человек и сколько всего он в меня вложил. Всё-таки придётся расти. Меняться. Подорвано ли теперь моё доверие к нему? Если бы! Почему-то, мне в эту секунду так хорошо, будто меня не обманули как самое доверчивое дитё, а избавили от мерзкого свитера. Кажется, в последний раз я всё-таки ругнулся на него вслух, ну или прошипел что-то тихо — он только шире заулыбался. Злиться на него не получается — слишком сильно хочется смеяться за компанию. В такие моменты чувствуешь себя… дома, что ли? Интересно, его пустят на экзамен? Хоть на один из? Может, именно он и будет принимать? Просто стоять где-то рядышком? Из-за его присутствия коленки будут дрожать так, что смогут проломить корпус инструмента, я задохнусь, не успев представиться, если замечу его в комиссии. Но мне будет хорошо. Я буду самым счастливым человеком, если эти глаза прикажут дышать. Если на меня громко посмотрят, поддерживая без единого жеста. У моей панической атаки очень красивое имя — такое же, как у вдохновения. И кто меня за это осудит? Никто так и не узнает, что мы в сговоре, а я буду чувствовать себя способным перевернуть весь мир, просто уловив в воздухе его одекалон. Дожить бы. Арсений тянется поправить или совсем забрать ноты — его капризная звёздочка вполне может добиться своего. Чёрт, в глазах так и читается «Капризная звёздочка».. Говорил же, что не буду смотреть! Не получается. Дышать ведь хочется... — Будет им Чайковский! — Останавливаю его почти воинственно. Улыбка появляется сама собой. Вроде добрая, но внутри зреет коварство, которое я ещё даже не понимаю, куда направлю. — Они ничего от меня не ждут и ничего не получат А на экзамене я их всех закапаю, чтобы они только в последний момент поняли, кто от них уходит! Замахнулся, конечно, сильно, наверняка сто раз пожалеть успею. Это ведь всё как наваждение, не больше. Такими словами зря не бросаются. Попов их в обыкновенный воздух превратить не даст — он свои обещания держит, и с меня, едва ли Непреложный обет, не спросит. — Ах, ты мстительная злюка… — отстранённо шепчет Арсений и слегка хмурится. Всматривается в меня оценивающе. — Мне нравится! Лицо его смещается чуть ближе и озаряется донельзя довольной, столь же понимающе-заговорщической улыбкой. — Хи! — вылетает из меня глупо. Солнечно. Может, мне просто надо чаще на него смотреть и меньше думать? Раньше так и жили, всё было хорошо. Конечно, ему нравится! Он же сам как Доктор Зло — дай только повод кровушки попить, так чтобы вся психика сверкающим фонтанчиком следом вытекла. А я просто учусь у лучших. Мы друг друга стоим! Мне бы ещё подбородок гордо вскинуть, но я не успел. Это сделали за меня. Резко и так близко, что ресницы едва ли не щекочут переносицу. Арсений хмурится сильнее, до тонких выразительных морщинок, и даже в таком близком положении, смотрит слегка свысока. — Растеряешь этот настрой до экзаменов, и я за себя не ручаюсь! — предупреждает тихо. Строго, аж дух захватывает. Он не шутит, но между нами уже повисло привычное веселье. Буйное, противоестественное, которое никто больше не поймёт, но осудит примерно каждый. Это мрачное веселье, но мне от него светло. Взгляд у него в эту секунду не тёплый, почти удушающий, но мне спокойно, как под гипнозом. Сердце перепугано подскакивает почти выталкивая лёгкие. Бьётся. Снова. Снова. И снова. Стекло трещит — комнату заливает светом и блёстками: от небесно-голубого до мандариново-оранжевого. Я не в триллере — я дома. Сегодня я победил и смогу прожить ещё один день. Да, больше смотреть и меньше думать — и будет мне счастье. Он угрожает мне расправой: совсем не педагогично держа в напряжении, как героя какой-то криминальной драмы, а я хихикаю, едва ли не дёргая ногами от смеха — так и живём. Голос у него сегодня совсем хриплый. От него привычно мурашит, но и сглотнуть лишний раз хочется. Странный звук, неправильный, будто у самого горло дерёт. Я киваю болванчиком и продолжаю улыбаться, даже когда меня отпускают. Я знаю, что растеряю весь настрой — невозможно всё время быть настолько заряженным, невозможно не ныть и не дрожать перед входом в нужный кабинет. Арсению придётся меня встряхивать, приводить в чувства. Зажав едва ли не у всех на виду. Как он умеет.

***

— Ты так и не понял, Шастун? — Его Величество спокойствие, вдруг как с цепи срывается. Я оказываюсь зажат, практически нагнут над инструментом, в настолько провокационном положении, что нас с Арсением не спасут даже идеально чёрные, строгие костюмы, если кто-то сейчас решит спуститься в фойе. Да, оказавшись зажат чужим телом. В ситуации, когда одна рука едва ли не сжалась на горле, заставляя слегка выпрямиться и прижаться ещё ближе, запрокинув голову на плечо. Подавив в себе картинно-звучный всхлип от неожиданности. Слыша над собой правдоподобно-грозное рычание, то самое, от которого едва ли не подкашиваются коленки — я думаю, как бы нам спастись с Арсением. Не от Арсения. От него спасаться поздно — он так близко, что кремовые обои с какими-то тонкими вензелями, заходятся тенями. Так… а-а что я там, должен был понять? — Задницу свою, ты можешь подставлять только мне! — Шёпот становится тише, но в моём случае, ещё никому от этого не становилось лучше. В принципе, уже после этой фразы, можно было дёрнуть стоп-кран, объявив перегрев всех систем. Но я лишь судорожно сглатываю, пытаясь смириться с тем, что слышу подобное наяву. — Остальных же, ты сейчас пойдёшь и размажешь в сопли, так, чтобы после, тебя вся комиссия, стоя провожала, ясно? В последний путь, тоже стоя провожают. Если я не выполню этот наказ, он мне организует, именно его. — Я-ясн-о! — Всхлип вырывается быстрее, чем я успеваю осознать суть вопроса. Что бы там ни было, когда так спрашивают — надо отвечать утвердительно. Я так не вылечусь, вот что ясно. Хотя Арсений уже сказал, что я здоров. А если заболею — тот меня витаминами обколет… С его методами, я готов страдать в консерватории, хоть ещё одиннадцать лет. — Или, я недостаточно хорошо тебя всему научил, что ты так сомневаешься? В ком из нас ты так неуверен? Может быть, я просто плохой учитель, м? Плохой. Просто отвратительный. Продолжайте… Пожалуйста… Осознание угрозы, исходящей от каждого звука горяче-холодного голоса, заставляет мысленно растечься в сотню комплиментов. И закрыть глаза, перед ними муть невнятная и блики от ламп только слепят — толку ноль. — Са-самый лучший! — Подвываю клятвенно Уж не знаю, насколько внятно, по ощущениям, язык рассыпался в крошку, вместе с вибрирующим о рёбра, сердцем. Я не буду думать о том, какие смыслы могли оказаться в этих словах, волей дьявольски-жаркого шёпота. Не буду думать о том, что со мной станет, если я вслушаюсь в один из них, утробно-рычащий «Только дай повод, мальчишка!» Не буду думать о том, сколько неприятностей свалится на мою задницу, если Арсений станет плохим… Я не буду думать о руке, что ненавязчиво скользнула по бедру, очерчивая ту самую задницу. Я не… буду. Всё что угодно, только разрешите стать вашим плохим мальчиком… С хорошими, так не разговаривают. А мне так нравится… Настолько, что я, кажется, забыл про весь окружающий нас мир. Про грозящие мне с минуты на минуту, экзамены. Забыл. Арсения запомню. — Умничка мой! — Звучит настолько тепло и щемяще-ласково, с такой ослепительной улыбкой в каждом звуке, что я мог бы решить, будто со мной говорят два разных человека. Я мог бы посчитать всё происходящее секундами ранее, за очередную галлюцинацию своего больного воображения. Если бы всё те же руки, теперь не обнимали за плечи, помогая выпрямиться. Если бы меня почти явно не затрясло от резкого перепада температур, когда Арсений всё-таки шагнул в сторону. Ну конечно, Арсений Сергеевич и его радикальные методы борьбы со стрессом! Первый вдох всегда кажется особенно сладким, а медленный выдох опустошает лёгкие почти на сто процентов. Главное в эту секунду — не повиснуть на чужой шее. Хотя, со временем, я и таких порывов перестал смущаться. Со временем, он забрал себе всю мою память, каждую эмоцию. Он не подчинял их себе, не запрещал чувствовать, но особенно строго следил за всем негативным. Бойся меня, злись на меня, обижайся, ненавидь — только меня. Плачь, бейся в истериках — только из-за меня. Потому что я один стою твоих слёз и могу их высушить. Он — страшный изверг, и он перемелет все мои проблемы, потому что только ему можно меня мучить. — А если, у меня всё-таки не получится? — спрашиваю осторожно, уже не скрывая улыбки. На нужную дверь теперь смотреть проще. Я знаю ответ. Знаю, что если наложаю, сбегать придётся через чёрный ход. Знаю, что домой заявлюсь, тихо похрамывая, как самый несчастный и побитый жизнью человек. А на кухне уже будет ждать Арсений. С тортиком — для настроения, и с нахмуренными бровями — для порядка.

***

Арсений зыркнет на меня затыкающе и ничего не ответит. Промолчит так, что на позвоночник что-то плюхнется, а в воздухе повиснет «Жизнь длинная — оплатить успеешь!» — Антон, не балуйся! А пока я старательно восполняю баланс сил во вселенной — наше занятие началось слишком спокойно, мне с Чайковским быстро стало скучно. — Я не балуюсь! — почти кричат мои довольные, наконец-то дееспособные лёгкие. Балуюсь. Откровенно ржу. Кручусь на стуле и вылетаю из простенького заезжаного мотива в блюзовое безобразие. Потому что скучно. Мне её за полчаса выучить и повторить. Эти полчаса уже прошли, и душа требует приключений. Беспалевно сбиваться в таких композициях — та ещё задачка. Никаких мучений тактами — бери, танцуй, как сахар упадёт. А у меня настроение игривое и все цвета на место встали — мне мало. — Нет, ты балуешься! Мелодия для тебя элементарная, но это ещё не означает, что можно просто так придуриваться и тратить время. — Арсений одёргивает меня уже в который раз, а я всё не понимаю в чём дело. То ли я совсем дурак отшибленный, то ли лыжи сегодня не едут. Что-то не так — не замыкает. Голос у него сегодня уставший, ну прямо-таки вымотанный. Вроде и улыбается, и возмущается, шумит со мной на одной волне — а звучит, как наша классная, когда у неё давление падает. Может отстать от него? — А когда можно? — ещё одна попытка, ещё одна улыбка и шаг к краю, за которым обычно была нужная реакция. Нет, не отстану. Я знаю, что моя оживлённость слишком коротка — от каждой встречи с Поповым надо брать максимум. Кто знает, в какую секунду дирижёр ёбнется, и в мыслях снова зазвучит похоронный орган? — Шастун, я сейчас возьму что-нибудь потяжелее указки! Грозил он часто. Методично, почти за любую оплошность — это тоже часть ритуала. Казалось бы, можно было привыкнуть, можно было бы совсем никак не реагировать — всё равно ведь не выполняет. Вот так пригрозит страшно, а сам улыбается. Криво, зыбко-опасно, но улыбается. Почти смеётся. Потому что и сам я на эту угрозу только улыбался. Без издёвки, как-то по-свойски. Такие они — общие штуки. Так было не всегда. Далеко не сразу, но я, кажется, совсем размягчил Арсения. Настолько, что самому становилось скучно. Слишком добрый. Слишком домашний. Слишком мой. Не Боженька Арсений Сергеевич — просто Арс. Мы притёрлись друг к другу, всё ещё не переходя грань, породнились настолько, что в какой-то момент стало просто Хорошо. Но это, только когда я смог выдохнуть. Он грозился взяться за что-нибудь потяжелее, а меня так и тянуло спросить, насколько тяжёлые у него руки… Я едва ли не спрашивал, именно так как хочется: тихо, почти мурлыча — знал, что правильно поймут. Даже если сам был готов отправить себя в дурку. Это уже не наглость и не вседозволенность — просто доверие. Он меня знает. Я его знаю. Знаю, что с Арсением я в безопасности, какие бы больные фантазии у меня не возникали. Особенно странно эти фантазии звучат, если учесть то, что мне пришлось вспомнить в тот день. До нового фокуса от разума оставались считанные секунды. — Да сиди же ты спокойно! — Сегодня Арсений Сергеевич всё ещё был собой и не был настроен долго играться. Он прикрикнул на меня, как на непоседливое дитё, с которым уже никакого терпения не хватает. Задайте мне что-нибудь нормальное. Сложное, чтобы все мысли заняло, и разорваться на этих клавишах пришлось. Я что, зря на работу настраивался? Он, даже, будто бы замахнулся, как в прошлый раз, для подзатыльника или чего-то посильнее. Резко дёрнулся в мою сторону, может быть — хотел схватить и слегка встряхнуть. Я даже не шевельнулся, не попытался увернуться. Не страшно ведь… Но и итог так и не понял. Страшно. Вообще-то, очень страшно! Видимо, Арсений действительно на секунду разозлился, слишком правдоподобно. Паника накатывает без предупреждения: тяжёлая, под которой не двинуться. Нет, что бы я там себе не придумывал — Арсения так бояться неестественно. Я слышу голос. Улавливаю резкое движение в свою сторону. Успеваю что-то прохрипеть под страшный писк в ушах. А потом перед глазами всё плывёт и покачивается, и я больше не уверен, что вижу именно Арсения. Только за глаза его успел ухватиться Какая-то старуха. Она говорила со мной, чего-то хотела. Что-то кричала. Я её не слышал. Я смотрел только на лежащую на пианино, скрипку, и почему-то думал, что на ней больше никто не сыграет. Это плохо. Это неправильно. Я звучу неправильно. Мне одиноко. Мне так пусто без Неё на сцене! А старуха всё чего-то хочет. Она не понимает, что я не могу? А потом она резко развернула меня лицом к себе. Щёки у меня пухлые, за них можно схватиться. Я ребёнок. А у неё глаза злющие. Она чем-то замахивается, совсем как Арсений. Но Арсений сделал это в шутку, а она… Писк. Звон. Страх. Не помню.

Щёлк! Щёлк! Щёлк!

Сначала возвращаются звуки: растекаются неровным цветом, мутными серовато-голубовато-фиолетовыми разводами. Голос негромкий, вырисовывает дрожащую полоску света.       — Эй, Шастье моё, ты меня пугаешь! — Арсений медленно щёлкает пальцами у меня перед носом. — У тебя всё в порядке? – он поддерживает мой подбородок и слегка вертит в стороны, будто пытаясь рассмотреть зрачки на свету. Внутри так пусто, будто во мне резко раскрылась огромная чёрная дыра. Там что-то всё ещё просит о помощи и хнычет встревожено. А у Арсения глаза такие добрые, обеспокоенные, немного печальные. После тех страшных, какие-то даже родные… Вдох. Нет. Кажется, вообще не всё в порядке! Что это сейчас было? И почему перед глазами мутно, как от слёз? А на языке горечь, в животе что-то давит, будто меня сейчас стошнит, и шея горит. Я потерялся. По-мо-ги-те! — Д-да! — вру, но пару раз моргаю, и вот, уже всё кажется нормально. Надо просто подышать. — Можете сделать так ещё раз? Я пытаюсь улыбнуться, чтобы всё казалось чуть лучше. Арсений смотрит с сомнением, как на какого-то извращенца.. Честное слово — ещё немного и он заподозрит во мне какие-то наклонности. Ну конечно, ребёнку едва оплеуху не прописали, а он улыбается и просит ещё — ничего подозрительного! Голос хрипит. Это ведь был триггер, так? Мне просто хочется понять. . Арсений вдруг наклоняется ближе и обхватывает моё лицо руками. Осторожно, удерживает, едва заметно поглаживая, будто я без его поддержки голову уроню. Кажется, он хотел меня припугнуть, но в итоге сам испугался. Не страшно. Странно — сердце замедляется, а мне казалось, что из-за него оно может только ставить рекорды по прыжкам в высоту. Выдох. Глаза закрываются всего на долю секунды — как же хорошо! Со мной сейчас случилось что-то совсем ненормальное, и дыхание всё ещё поскрипывает, будто готовясь заплакать, но, наверное, будет совсем странно, если я вдруг замурчу… Это совсем другие руки. В них безопасно. — Что ты вспомнил? Спрашивает тихо, но чётко. Уверенный, что именно об этом сейчас нужно спросить. Будто в голову ко мне пробраться успел. Будто всё там рассмотрел и по полочкам расставил. А я на него смотрю и понимаю, что губы почему-то дрожат. Чьёрт, он же всегда меня считывает! Эта его способность не может работать избирательно. Если он чего-то не понял — значит притворяется. А значит, и тогда… Тих-тих, мы ведь только обрадовались, что сердце успокоилось! Блять… И чё делать? Он ведь и мурлыканье это услышал! — Я… не знаю. — ответ звучит совсем потерянно и даже слегка виновато. Арсений разглядывает меня так внимательно, что даже говорить ничего не хочется — сил никаких нет, да и мыслей не прибавляется. Мне совсем не нравится ничего не понимать! Может, я просто перенервничал? Это последствия недосыпа? Пусть подскажет хоть что-нибудь! Кто, блять, была эта тётка, и почему я боюсь её до тошноты?! Из-за кого я так не люблю подпускать к себе людей? Он, кажется, уже всё знает — в глазах на секунду отразился испуг, будто он тоже эту бабку увидел. Затем блеснула ярость, страшные искры от которых было бы не увернуться — хорошо, что не на меня. Они быстро взвились и осели, превратились во что-то очень тоскливое. Губы дрогнули всего на секунду, кажется, ему очень хотелось прошептать что-то ласковое, но он себя остановил. Моё море шипит грозно — солёные волны утянут на дно любого обидчика. Съедят даже его призрак — потому что только им самим, можно меня обижать. — Арс… В глазах слегка двоиться, но я ведь не плачу. Я просто падаю вдруг во что-то мягкое. Тёплое. Безопасное. Настоящее. Арсений.       Я наклонился вперёд слишком сильно и завалился на него, а может и специально — потянулся ближе. Мне не стыдно. Я хотел его обнять. Хочу ещё сильнее. Прижаться. Вцепиться. Только упав в эти объятья, я смог глубоко задышать. Мне так нужна безопасность. Хочется задохнуться. Вот просто так взять и пропасть — чтобы никто-никто больше не смог притронуться. Я не знаю, что это было, но я так не хочу обратно! — Вы такой хороший. . Такой замечательный! — тихо-тихо, будто самому не верится в такую удачу. Слова тонут в мягкой ткани, но он их слышит — замер и не знает, как реагировать.       Я не знаю, зачем это говорю — он с самооценкой не мучается, для него всё это не новость. Но в эти нескладные комплименты вдруг хочется всю душу выдохнуть. Дошло наконец. Ударило окончательно. Всё познаётся в сравнении. Теперь, я точно для него горы сверну. Только не отдавай меня больше никому! Он так часто называет меня сокровищем… А я так быстро привык ко всему хорошему, даже не задумывался, насколько мне с ним повезло. Просто повезло, по-человечески, даже если без всей этой глупой любви. Кажется, в моей жизни было много не самых лучших учителей. Я не уверен. Не помню. Хорошо, что не помню. Они уже прошлое. Арсений — настоящее, и, я буду надеяться — будущее. Он может сколько угодно издеваться и пугать меня, с ним этот страх никогда не выворачивал наизнанку. Он не идеален — со временем я начну замечать в нём много противного, но от него не хочется сбежать. В нём хочется спрятаться. Я не сразу понял, что меня обнимают, не так сильно, как обычно, будто бы пытаясь держать дистанцию. — И… такой горячий! — нет, это должно было прозвучать иначе. — В смысле… Кажется, у Вас температура! Вот, вот так. В смысле, температура?! После этих слов меня слегка оттолкнули от себя и вернули на место, точно испугавшись, что я всё-таки заметил, или опомнившись, что меня лучше сейчас не трогать. Хотя я и сам уже был готов отскочить и даже, как-то сразу нашёл в себе силы вскочить на ноги. Во-первых, от неожиданности открытия. Во-вторых, мне всё-таки надо его нормально увидеть и понять, насколько всё серьёзно. Серьёзно? Скажите ещё, что он теперь глаза станет прятать! Ооо… И кто ещё здесь ребёнок? — Вам нехорошо, а Вы молчите! — я как-то даже не заметил, как молниеносно стал похож на собственную мать, не слишком серьёзно отчитывая взрослого человека, вздыхая больше от волнения и суетливо бегать рядом, не зная за что ухватиться. — Я бы, ну не знаю… Потише был что ли… Ну точно, он заболел! Молчаливый сегодня такой, рассеянный, лицо будто бы слегка помятое — обычно он весь как с обложки и блистает какой-то внутренней силой — хоть к электростанции подключай. А тут притих, затух. Глаза прячет — наверняка блестят нездорово и от света болят. Я так глубоко ушёл в свои страдания, даже не заметил этот удушливый кашель... Эгоист! — Всё не так плохо… — он пытается как-то меня успокоить, остановить эту волну непрошенной, почти агрессивной заботы. Но даже защищается слабо, нерешительно машет руками, и всё равно, послушно пересаживается на диван. Я нарушаю весь свой протокол Неприкосновенности, который с боем выстраивал все выходные — теперь ещё и веду его за руки, будто он без меня ходить не умеет, или на словах об этом попросить нельзя было. Он почему-то похож на пристыженного ребёнка. Ему, наверняка, неловко, что он простудился и всё равно пришёл ко мне. А может быть, он просто понял, что мне срочно нужно переключить на что-то внимание — вот и не сопротивляется, пока его обкладывают подушками, как умирающего. Ребёнок решил поиграть в доктора! Арсений совсем не похож на умирающего — просто слегка уставший, но я всё равно бескомпромиссно укладываю его в горизонтальное положение и заботливо подпираю всем мягким, хотя в конце концов, мне просто позволяют проявлять эту заботу, и он вполне мог сделать всё сам. Ну, или не делать. Скажи честно, в чём сейчас смысл твоих движений? От чего ты так отчаянно хочешь себя отвлечь? От того, о чём у мамы обязательно спрошу… Хочешь настолько сильно, что сразу забыл все свои прежние мысли. Тебя ведь рядом с ним лихорадит от волнения, с каждым днём, даже часом — сильнее. Потому что не думать, что он уже знает, не получается. Разве могло тебя что-то напугать, ещё сильнее? Что это? Ой, завали! — Честное слово, утром всё было не так плохо, я был уверен что продержусь… И задание тебе выдали совсем без предупреждения...— оправдывается откуда-то издалека, недоверчиво наблюдая за моим мельтешением по комнате. У меня в комнате никогда не было аптечки, так зачем я бегаю? — Да замри ты на секундочку, голова кружится! Арсений страдальчески потирает переносицу и всё-таки роняет голову на подлокотник. Глаза б его тебя не видели! — Ой! — я тут же виновато подскакиваю и оказываюсь рядом, предано заглядывая в глаза. — Вам из-за меня только хуже, да? Только скажи — всё сделаю! Нормально всё, Маленький, не волнуйся только так… Взгляд, правда нездоровый — слегка расфокусированный, но всё равно красивый. Арсений, наверняка, не может смотреть на меня без смеха Ему хуже. Причём во всех смыслах, и именно из-за меня. Но пока, у меня получается думать только о новой проблеме. Она не так значительна, как все предыдущие — подумаешь, из носа течёт, но очень удачно меня перещёлкивает. Мощно так, в который раз. В мыслях остаётся только инструкция по приготовлению чая с вареньем. Горячего, как мой бедный Арсений, которого надо немедленно вернуть в норму.       Ладонь сама тянется к чужому лбу. А после и губы, так быстро, что я и сам ничего понять не успеваю — это почти как рефлекс, даже если никогда так не делал. Мама всегда так делает — так положено. Ну и как она температуру понимает? Вообще ведь ничего не понятно! Губы всегда горячие и лоб горячий — один фиг и никакой разницы. Так. Я что? . Спокойно, это для дела! Ну да, подумаешь, в лоб поцеловал! Он мне, вообще-то, руки гладит и… и по жопе пару раз съездил... Обнимаемся мы едва ли не регулярно, и это нормально. Мы квиты Пиздец! Осознание свершённого происходит с опозданием — когда голубые глаза смотрят предельно близко и не моргая, а испуганно отскакивать, уже поздно. — Шастёнок?.. — нет, всё-таки слишком близко. Щёки от шёпота обдаёт таким жаром, что мне и самому до лихорадки недалеко. А Арсений, как назло, зовёт тихо, неуверенно, как это бывает только в особенно неловкие моменты подвисания. Такого явного, что только зрачков-сердечек не хватает. Дурачьё, даже глаза закрыть не додумался! Душа твоя невинная со всеми мыслями порочными, перед ним как на блюдечке! Отвисни, Шастун, это правда, уже подозрительно. — Я сейчас! — градусник из меня вышел так себе, поэтому я с горящими ярче олимпийского факела, ушами, сбегаю вниз, на кухню. При особом везении — последние ступеньки вполне можно было пересчитать носом. Можно было бы пролить на себя кипяток, уронить ртутный градусник и разбить банку варенья, но мне повезло вернуться в комнату живым, уже через несколько минут — дольше задерживаться было бы просто неприлично и подозрительно. Хотя очень хотелось, остановиться на водопой и хлебнуть холодненького, прямо из-под крана. Я в норме. В норме. Просто в голове происходит какая-то необъяснимая круговерть, будто это я здесь свалился с температурой под сорок. И губы всё ещё мурашит. И Арсений ведёт себя ненормально, будто мы с ним ролями поменялись… Я возвращаюсь с аптечкой подмышкой и полноценным подносом в руках. Где только откапал — неизвестно, но я вдруг понимаю, что готов пустить в ход весь возможный арсенал, всё то, что самого меня в бабушкиных методах лечения жутко напрягало — лишь бы исправить ситуацию. Извините, кофем лечиться не получится. Следующие несколько минут я почти агрессивно уговариваю учителя принять в знак заботы хоть что-то, хотя бы снизойти до жаропонижающего, которое, кажется, действительно нужно. Я вдруг очень хорошо понимаю маму, которая вечно ворчит на заболевшего отца, о том, как же с мужчинами всё сложно. Арсений, то ли смущаясь и не желая меня напрягать, то ли просто издеваясь, долго отодвигает от себя даже кружку чая. Мол, не надо, не стоит, я вообще-то тут герой, и не тебе со мной носиться. Где моя нашивка «Вы засмущали Арсения Попова!»? Один из моих тараканов явно танцует злорадную румбу. Да я же просто чай ему принёс… Ну, с мёдом и вареньем — на выбор. Не в первый раз, вообще-то! Почему теперь он реагирует на это так, будто до этого за ним никто в жизни не ухаживал? С толку сбиваете капитально… — Ну Арс! — срывается с губ громко, совсем не как в прошлые разы, когда мне просто не хватало сил или времени чтобы произнести это имя полностью. Дыхание заканчивается в ту же секунду — остаётся только ошарашено выпучить глаза, как какая-то старая игрушка. В конце стоит точка, слишком жирная, чтобы её игнорировать. А то и восклицательный знак — наглый такой, вытянулся по струнке, и дальше ему хоть бы хны. Упс…! Учитель ещё какое-то время протестующе отталкивает от себя содержимое аптечки, а потом вдруг отвлекается и, словно опомнившись, поднимает на меня невыносимо осознанный взгляд. Такой знакомый, сильный и живой, что вся простуда сразу кажется притворством. Всё. Мне бы выдохнуть облегчённо, потому что всё-таки сорвалось. Живо, органично, как-то даже правильно... Но. — Как ты меня назвал? — пройдёт ещё какое-то время, прежде чем я услышу в этом выдохе не что-то вроде осуждения, а более чем искренний ахуй. Честное слово, столько тупить с обычным обращением, чтобы теперь оно воспринималось как нечто паронормальное… Это фиаско, братан! — Арс…ений! — исправляюсь с запинкой. Поздно. Слишком явно. Глаза сейчас точно по пять рублей и щёки горят, точно их маминой помадой измазали. Хочется пищать едва ли не пристыжено и спрятать глазные яблоки где-то в ковре. Да что это такое? Он так даже на преславутое «Папочка», внимание не обращал! Как мне только его называть не приходилось — никогда такой реакции не было. Видимо имя, самое простое, кипело во мне и ждало своего часа слишком долго, так, что теперь даже чуть страшно и неуютно. Внутренний голос уже давно только так его и называет, но для ушей это по-прежнему, едва ли не дико. Вдруг нельзя? Или рано? Или нагло? Или... — Фух, ты мне сейчас точно двадцать лет жизни скинул! — выдох явно театральный, показушный. Типа «Ебать, на какие свершения тебя потянуло, наконец-то!», только культурнее, это же Арсений. Он ржёт надо мной и едва не хлопает по плечу. — Почти вылечил! А слабо, теперь совсем перестать выкать? . Глаза сверкают вызовом, азартом и поднявшейся из ниоткуда силой. То ли я великий волшебник и отгоняю хворь одним голосом, то ли он актёр на уровне Гудвина, и всех сердобольных жителей моего Изумрудного города сейчас мастерски наебали. В смысле, это как это — не выкать? Вы, какой-то неправильный, почти домашний, смешливый кот, вы рушите всю мою концепцию мироздания! К моему репетитору можно только на «Вы» с почти раболепной дрожью во всём существе! Как бы это не звучало — верните его на место! — Так я же не из возраста… просто привычка... Потому что уважаю очень… ! — мямлю нескладно, чуть подсобрав плечи. Арсений смотрит цепко — он явно настроен нападать. Пытаться как-то оправдать подобное — просто смешно. Но пока я слишком слабо понимаю, чего от меня могут хотеть, и пытаюсь что-то из себя выдавить, на всякий случай. Хотя иначе как «Так исторически сложилось», это не объяснить. Привычка. Какая-то странная потребность. Просто язык иначе не поворачивается, и всё тут! — Да-да-да, мой маленький фетишист! — повисает в пространстве тоном «Так я тебе и поверил» Лёгким, спокойным, даже несколько безразличным, как что-то само собой разумеющееся и совсем не вопиющее. Мне это послышалось — единственный вывод. Правильный во всех уравнениях, для каждой вселенной, где бы не происходило общение людей нашего статуса. Так ведь, убийственно точно, поддевает только мой язвительный внутренний голос… И Арсений, который теперь улыбается довольнее Чешира… Вдохнуть почему не получается, хотя рот открыт — лёгкие печёт. Не послышалось… Блядство! Хотел Своего, настоящего Попова услышать? Пожалуйста! Только позови: он придёт, весь воздух заберёт, шокером шибанёт, даже не притронувшись, и улыбнётся в конце так, что земля из-под ног уйдёт — как один умеет. А потому что нефиг в его присутствии о каких-то бабах думать! — Ну какой же ты козёл! — выпаливаю всердцах, искренне так, ярко, почти зло и прямо в глаза. Терять уже нечего — мы от всех возможных берегов оттолкнулись за секунды. Может, так оно и нужно? Внутри полыхает всё, как в первый раз. Так легко и радостно, до звёзд перед глазами… Все звуки складываются в яркое, громкое «Свобода!» Но разве можно быть свободным от самого себя? Не до конца. Арсений всё ещё улыбается самодовольным демоном. Уши от этой улыбки горят, и в животе сводит, так, что вся «Свобода» обвивает верёвками. Этот человек знает слишком много. Он говорит об этом открыто, а мне потом будто по углям ходить! — Слушай, а ты всегда так смущаешься, когда что-то непривычное произносить надо? — губы кусает, то ли задумчиво, то ли пытаясь скрыть улыбку. Ещё и хрипотца эта подбивает. — Ты смотри, я так серьёзно задумаюсь над тем, чтобы помочь тебе с иностранными! Ага, чтобы краснел над каждой буквой, боясь и не понимая, о чём он заставляет говорить, в то время как это будет самый обыкновенный стишок про ромашки! Не говори, что тебе этот план не нравится! Не-вы-но-си-мый! Ухмылку эту стереть хочется — не скажу чем. Матом его покрыть хочется — на всех возможных языках, заслуженно и даже будто бы безнаказанно. Казалось бы, к этому можно привыкнуть, но он вскрывает меня без скальпеля, и каждый раз, это оказывается слишком неожиданно. Нет, не буду его лечить, пусть всегда так разговаривает! Он строит планы на будущее? — Ты сейчас специально это говоришь, чтобы я тебя выгнал? — очень хочется мстительно закидать его этими самыми подушками, но я сдерживаю свои порывы и стараюсь сохранить лицо. Только бровь выгибаю, и каждый раз делаю особое ударение на «Ты» Но ты. Но ты. Но ты. Может, мне давно пора себя отпустить? С Арсением можно быть разным. Честным. Можно творить в перерывах всякую дичь — вот как теперь, говорить, всё, что придёт в голову. Да, чёрт, он же не скрываясь, проезжается по моим фетишам и говорит об этом так же открыто! А я ещё чего-то стесняюсь… — Возможно. — Улыбается уже совсем иначе, стандартно, по-человечески. Мой резкий тон его совсем не задел. — Это было бы правильно. Всё что нужно, я уже проконтролировал, а тебе нечего сидеть рядом с больным человеком. Всё-таки переживает. Арсений ведь тоже всегда разный. Он вертится, как в калейдоскопе и переливается всеми оттенками, будто бы показывая «Смотри, тебе можно и так, и вот так, и вообще! Всё можно, только покажи мне, всё, что ты умеешь!» Всякая субординация между нами, уже давно ебётся буквой Ю, и нас обоих это более чем устраивает, так за что я держусь? Это «Вы» всё равно с нами останется. От случая к случаю и под настроение. Станет маркером, сродни обращению по фамилии. Индикатором состояния, когда к нему действительно иначе обратиться нельзя. Старт-слово, за которым начинается игра на двоих. Вкусное, ценное, весомое, но в сложившейся обстановке совершенно лишнее. Действительно, фетишист! — Может, я хотя бы такси вызову? — фиг я его теперь так отпущу, в метель, с температурой до дома топать. Пусть тоже учится знаки внимания принимать, мачо. Арсений уходит и, странное дело — спокойствие остаётся. Мне хорошо. С ним хорошо, и без него — хорошо. Ровно. Правильно. В смысле… Жизнь продолжается! Да, за как никогда короткий срок пребывания с ним рядом, меня снова успело прокатить по всему эмоциональному спектру, но впервые с его уходом, на меня не обрушились страшные вопросы по типу «Куда катится моя жизнь?» Желания повеситься не гирлянде из-за привычных уже мук, не возникает — уже хорошо. Я впервые чувствую себя настолько целым, правильным. Просто сажусь наигрывать «Фею» и ни о чём больше не думаю. Единственное что меня волнует — состояние самого Арсения, но даже это, как-то неожиданно приятно. Я совсем не уверен, что ему нужно от меня хоть что-то в этом духе, но меня вдруг окутывает непривычная ранее, потребность заботы о ком-то. О нём конкретно. Оказывается, это очень приятно — отдавать кому-то тепло. Как кот, который, вроде как, может лечить, если ляжет на больное место. Эта сила требует выхода, но пока лишь перекатывается спокойными волнами. Я чувствую, что не смогу держать его слишком долго, но это ведь хорошее желание? Может, и Арсению со мной не так плохо, как я думаю?

***

Маэстро🐐 11: 25

Здравствуй. У меня полный форс-мажор, прийти не смогу. Задание ты знаешь. Считай, что у тебя день самоуправления. Будь умницей)

      Спокойствие продержалось ровно до этого сообщения. Вечером я смог удержаться и не стал донимать его вопросами по типу «Ты доехал?» Это глупо и не уместно — он не маленький, а я не няня. И не тревожно-заботливая вторая половинка. Как часто, он думает обо мне так же? Обычно, за этим следует глупейшее «Спишь?» и бесцельная отправка самых разных стикеров с сердечками — нам оно надо? Дальше стало сложнее. Тревожно, но в целом, жить ещё можно. Вот только, история повторялась и следующие несколько дней. Я, конечно, нацепив на себя звание честного человека и самой настоящей умницы, занимался исправно. Даже нашёл в себе силы сходить на полноценную репетицию, мне всё-таки не одному выступать — тут командная работа. Будь рядом Попов, было бы совсем хорошо, но, в принципе, если говорить с людьми не больше чем нужно, всё не так плохо. Как же много у нас первоклашек... Бедные дети, они ещё не понимают, куда попали! И перед этими таракашками мне выступать? Ладно… Всё не так уж и страшно. Страшно стало, когда первая неделя подошла к концу, а Арсений так и не появился на горизонте, отчитавшись лишь парой сообщений со скобочками. Вот тут уже, я начал беспокойно наматывать круги по комнате и перебирать в голове буквы для какого-нибудь сообщения, лишь бы докопаться до правды.

Тебе хуже? Может, надо какие-то лекарства занести? Мандаринок? Мне не сложно!

12:05 Ой, ну подумаешь, взрослый дядька приболел, а я уже места себе не нахожу! По всем законам жанра, это я должен был как-нибудь простудиться, чтобы он со мной возился, будто родители резко исчезли. А когда они тут были? Ну да, не были. Все заняты, а я сижу, скучаю. Да и Арсению за все труды, хочется чем-то отплатить. Не чужие люди. Мне, в конце концов, выступать скоро, и без него никак нельзя — всё оправдано. И подёргивание ногой. И постукивание по парте. И вздрагивание на каждое уведомление. И… то на что бы я никогда не согласился, если бы не это странное желание как-то порадовать. Очень трогательно, что ты так переживаешь, но даже не думай ко мне приходить, Антон. 13:51 Отвечает далеко не сразу. Наверное, спит всё время. А если он, правда, серьёзно заболел? Может, он вообще сейчас не дома, а где-нибудь в больнице, с каким-нибудь воспалением лёгких? Или, он просто неудачно покрасился! Ходит теперь розовый. С радужной чёлкой. Или лысый! А если он заболел из-за меня? После моего признания, ходил всю ночь под дождём, переосмысливая всю свою жизнь, и даже не думая застегнуться — вот итог. Всё — не могу. Сорвусь, прилечу, даже если по ушам получу. Набирая последнее сообщение, Арсений прекрасно знал, что только подстёгивает, и я всё равно ослушаюсь. Ага, не приду я теперь к нему, как же! Не во всём. Где там мои недописанные бумажки? Кажется, нужно заменить одну строчку. Переводчик в помощь. Угадывать код от домофона не пришлось — получилось проскочить в подъезд с кем-то из жильцов. Это уже кажется удачей, есть шанс сохранить анонимность и стать абсолютным сюрпризом. Ну, или, отсрочить на несколько минут, такой же абсолютный крах. Уже на нужном этаже наступает нервозность. Ну и бредовая же затея! Заявиться без предупреждения к человеку, который чётко просил не приходить, наверняка, для моего же блага. Чтобы что? Передать фрукты? Убедиться, что он не умер и уйти? На самом деле, уже хочется сбежать. Вот просто так, позвонить, оставить пакеты под дверью и убежать на лестницу. А если узнает — а он меня узнает — позовёт обратно, как бы всё разрешая… Да, вот тогда, можно будет выскочить и, даже, с тем же глупым «Сюрприз!» Страшно, неловко, а на смех пробирает. Приходится пару раз тряхнуть головой, чтобы избавиться от желания сделать именно так – оставить посылку под дверью и затаиться на лестничном пролёте, в ожидании реакции. Я просто по улыбке соскучился. И заряд спокойствия заканчивается… Ладно, по всему нему соскучился! Ну не прогонит же он меня, прямо с порога? Не знаю — Арсений принципиальный. Несколько минут я просто топчусь на коврике у двери, мысленно переставляя цифры туда-обратно. Преодолев тремор обеих рук — звоню. Честно, если на экзамене пальцы станут дрожать так же сильно, последствия будут ещё хуже, чем, если мне здесь окажутся совсем не рады. Сначала дверь открывается совсем немного, но меня едва не сдувает в сторону. Из квартиры вырывается такой сильный порыв ветра, словно там раскрыты настежь вообще все окна и проделано ещё несколько новых. — Горе моё, Шастун! — вымучено вздыхает хозяин квартиры, тут же чуть прокашливаясь. Кажется, он не говорил очень долго. — Привет, я Сюрприз! — выпаливаю наперебой. Арсений на мою дурашливую физиономию только слабо хмурится. Если это вообще он… Репетитора в этом мягком создании узнать крайне сложно. Арсений принципиальный — он не слишком мне рад, ну, или не показывает этого. Хмурый. Лохматый. И… Божечки, такой трогательный, его бы заобнимать в ту же секунду! Закутанный в огромное одеяло, как в кокон, он явно никого не ждал — как сидел, так и пошёл встречать. Слегка покачиваясь, как большой пингвин — это я заметил позже. Пожалейте моё сердце, он и таким бывает! — А я тут это… вот! — рассчитав что меня не выгонят, если сразу начать разговор с приятности, я тут же выставляю вперёд руки с переполненными пакетами, закрываясь ими словно щитом, так, что даже лица не видно. Мандарины, яблоки и ещё какие-то сладости... Так, для настроения. Кажется, я без разбора смёл с полок несколько новогодних наборов. Я совсем не уверен, что Арсений такой же сладкоежка, но мне нужно срочно спрятать за чем-то распирающее умиление. Только занятые руки удерживают меня от того, чтобы накинуться на него с объятьями, как на зефирного робота Беймокса. Шорох пакетов удачно заглушает рвущийся наружу визг. Спрятавшись за ними, я продолжаю очарованно и почти незаметно моргать на Арсения. Разглядывать это мягкое гнездо на голове и белоснежную мантию из одеяла.       Нет, не верится. Слишком сильный диссонанс. Подкупаю? — Да. Это взятка за вход, и меня всё-таки пропускают в квартиру, предварительно одарив тяжёлым взглядом «Ты здесь буквально на пять минут» Конечно-конечно, я совсем не собирался напрашиваться на чай! Или кофе. Или постель. Или ПМЖ. Понимая, что я здесь совсем ненадолго, всё-таки разуваюсь. Арсений сразу уходит закрывать ближайшее окно в гостиной, куда меня и запускает. — Вы решили превратить квартиру в морозильную камеру? Что за экстремальная технология проветривания? Ответа не поступает, и я прохожу дальше, уже без верхней одежды. Странно, с каждым разом ориентироваться в его квартире всё легче. Не то чтобы планировка какая-то сложная, просто… как дома, что ли? Нет ощущения, будто я брожу по гостиничному номеру или еще по какой неизвестной, чужой территории. Даже можно остановиться и потрогать какие-то статуэтки на полках. У него такое есть. Значит, подарок должен понравиться. Наверное. А ещё, есть ёлка. Огромная, в масштабах комнаты, уж точно, прямо у окна. Пушистая. Игрушек на ней много: шары всех возможных цветов, шишки, снеговики... А вот мишуры и дождика нет совсем — потому и глазам на это всё смотреть проще. Красотища! Я засматриваюсь на неё, едва ли не с открытым ртом, застываю почти на пороге, как перед телевизором с самыми интересными мультиками. Честное слово, будто впервые украшенное дерево увидел! Вот, у кого будет настоящий Новый год! Арсений живёт один, но он, видимо, очень любит этот праздник, раз так основательно подготовился. — Я просто очень волновался…! Если мне никак нельзя задержаться, я буквально на минутку, правда. — Плюхаясь рядом с ним на диван я кое-как заставляю себя оторвать взгляд от мигающих огоньков. Нет, ну это невозможно! И он запрещал мне приходить? Он хотел спрятать от меня эту красоту? Даже пианино рядом не портит картину. Ёлка будто бы уравновешивает этого гиганта. Он больше не бросается в глаза, не давит, он будто бы наконец-то нашёл своё место и растаял в разноцветных полосках. Наверное, Арсений сейчас абсолютно не настроен слушать музыку или какие бы то ни было громкие звуки, но… Соблазн велик. У меня буквально ни о чём больше не получается думать. Только о том, как сильно хочется сейчас сесть за инструмент и сыграть что-нибудь на этом фоне, прямо в отсветах гирлянды. Сказочно. Волшебно. Хочу! Кажется, никогда еще так чего то не хотел! Подпустите хоть на минутку... Просто дотронуться до клавиш. Сфотографироваться. Я уверен, что на всех фотографиях получаюсь отвратительно, но здесь… Аж в горле пересохло. Я должен держать себя в руках. — Я только передать! — одёргиваю себя и тут же начинаю капаться в рюкзаке, чтобы не потерять мысль, но и при этом слишком сильно не задуматься. Взгляд Арсения щекочет кончики ушей, хотя те и так розовеют с каждым проверенным отделением. Я зарываюсь в сумку всё глубже, а когда, наконец вылезаю, почему-то очень хочу смущённо отвести взгляд. Арсений подсаживается чуть ближе, всё такой же смешной, но уже без своего одеяла. Смотрит на меня вопросительно и, наконец, забирает протянутые листы. Все двенадцать. Прям как месяцев. Получите, распишитесь. Волосы его отливают золотом, серебром и изумрудами одновременно — попал под праздничное освещение. Но фигура на фоне переливающейся ёлки, будто бы укрыта тенью, и я долго не могу разобрать эмоций. Листает. Листает. Листает. Дыхание замирает, когда, как мне кажется, улыбающийся взгляд пробегает по трём последним страницам. Знакомая уже картина? В прошлый раз было страшнее. В прошлый раз, на листочках было самое сокровенное, и пока их рассматривали, точно в микроскопе, оставалось только не грохнуться в обморок. Но он ведь всего лишь учитель, вот и теперь, всё равно, что домашнее задание проверяет. Здесь должен быть контраст ощущений. Где-то здесь, должна быть точка осознания, что Арсению, в конце концов, можно доверять вообще всё. С одной стороны, мне намного спокойнее — дело уже почти привычное. Но с другой… Едва ли здесь на этот раз зашифровано что-то менее личное. И я сам это вложил, осознанно, с особым расчётом. — Самодеятельность? — уточняет совсем тихо, без укора, будто только сам с собой. Коротко улыбается на меня глазами и снова смотрит вниз. — Ви! — выдыхаю будто бы свободно. Не улыбаться не получается, хотя сердцу совсем не спокойно. На этих страницах совсем не то, что он просил написать. Мне не нужно выписывать строчки о любви к музыке, чтобы смириться с ней. Мне надо позаботиться об Арсении и вылечить его. — Какие коты, оказывается, бывают в хозяйстве полезные! — Тянет с ласковой улыбкой. Явно не про кота говорит. Про меня. Мур-мур амур мур! Блять, и как рядом с таким не поплыть? Он же глазами по шерсти гладит! — Но, обнимемся как-нибудь в другой раз. — Арсений разводит руками, откладывает бумажки и почти виновато пожимает плечами. — Сам понимаешь. Понимаю. Только одного не понимаю — всё как-то слишком просто. Даже никаких придирок к почерку. Словно это было совсем ему не важно. — Вы… — осечка, надо переучиваться. Потому что не слабо. — Ты так на меня смотришь, будто совсем этого не ждал. — Честно? Я был уверен, что ты меня пошлёшь, далеко и надолго. Он смеётся? Во всяком случае, улыбается. Серьёзно? Признаёт так просто, будто бы даже тушуясь. Как-то абсолютно по-человечески. Хочется ответить так же честно. — Сначала хотелось! — без стеснения возвращаю улыбку. Так, подождите… Это он сейчас признался, что всё это время шутил? Просто игрался со мной без конечной цели? Я не был обязан всё это писать? Он просто вкинул это задание от балды? Словно проверяя степень послушания у какого-то щенка… Вроде и обидно, и разозлиться есть на что. А я вдруг понимаю, что моей злости хватает только на то, чтобы толкнуться ему в плечо. А у вертящегося в мыслях «Козёл!», на голове вырос венок из ромашек.       Мне тепло, даже с настежь открытыми окнами. Я чувствую ногами пол, прочно, со всеми сквозняками. Чувствую, вижу каждый предмет рядом. Розовой пудры не вижу. Буйной музыки не слышу. Сердечки вокруг Арсения не летают. Сердце замирает от страха. Потому что это что-то Настоящее. Мне с ним уютно. Вот прям уютно. Хорошо. Спокойно. Так спокойно, что можно просто смотреть в одну точку и не говорить друг другу ни слова. Врываться к нему без приглашения не страшно, оказывается, всё равно, что домой приходить. Здесь примут, стол накроют. Совсем не большой, но для нескольких коробок конфет и тарелки фруктов — вполне сгодится. В мыслях всё так тихо и правильно. Надолго ли? Не знаю. А я, кажется, люблю... Не влюбился — люблю. Ноты. У него на подставке лежат мои ноты. Вот же гад, он их переписал! Он… пытается это выучить? Хорошо. Мне так с ним хорошо, но… Заболевший Арсений совсем на себя не похож. Слабый, какой-то даже беззащитный. Слишком человечный, без всей своей ауры. Такой, что дыхание перехватывает от нежности. Абсолютно от меня неуместной. Вокруг него хочется бегать хлопотливо, заботиться и причитать, как бабушка. Его нужно скорее вылечить, чтобы от одного лишь взгляда, теперь болезнено-расфокусированых глаз, снова жгло. — Давно пора. — Звучит как из другой вселенной. — Ч-то? — я слишком задумался. Мне, наверняка послышалось. — Говорю, домой тебе пора, Шастун! — точно, послышалось. — Ты, конечно, гостинцы принёс, спасибо тебе, огромное, но я тут всё ещё больной сижу. Так что, давай-ка, кыш-кыш-кыш! Руками от себя машет протестно. Гонит громко, как кота. Даже с места поднимается, будто желая поторопить. Мне становится смешно, но я не сопротивляюсь и пятюсь в сторону выхода. Послушный котик. Я знаю, что если бы не болезнь, он меня не прогнал. Я не спорю и не обижаюсь, потому что мы так друг о друге заботимся. Только путаюсь в собственном шарфе, потому что даже не представляю, сколько страниц и на скольких языках мне нужно исписать в «Я не должен любить», чтобы это сработало. А огоньки всё мигают, смеются, манят обратно. Зовут попробовать… Что-то. Рискнуть, потому что в их свете, всё кажется не так сложно. Надо просто выдохнуть и поддаться магии последних дней года. — А можно я что-нибудь сыграю? — вспоминаю, уже завязавшись и срываюсь обратно в комнату. Поближе к инструменту, чтобы точно не оторвали. — У тебя тут так красиво, и я... Я недавно, от скуки, выучил Снеговика Сии! Попса, конечно, не классика, но… Мне надо. Прямо сейчас. В этом тёплом свете, дотронуться до клавиш и больше не плакать ни о чём. Сказать, что я никуда от него не уйду, как бы не гнал. Арсений явно за мной не успевает. Я ворвался в комнату, быстрее всех ветров, теперь стою здесь, уговариваю его, с каким-то совсем необоснованным пылом. Надо пользоваться всеми преимуществами своего детского положения, пока мне это сходит с рук. Не похоже, что он собирается мне что-то запрещать. Скорее, он просто очень удивлён таким перепадом настроения. — Ну пожалуйста! — ладошки молитвенно сложить, голову чуть наклонить и смотреть-смотреть-смотреть — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Он так часто сравнивал меня с котом. Последние несколько раз, именно у себя дома. Так уж вышло, что в стенах его квартиры, я действительно становлюсь котом. Рыжим Глазастым, с зелёными глазами-блюдичками. Тем, которому невозможно отказать. Ну ми-ми-ми! — Красиво, значит… А ты у нас эстет, да? — Спрашивает, как ни в чём не бывало, опираясь обеими руками о спинку стула. Знает, что я весь в возбуждённом ожидании его решения. Ответ он тоже знает. Зараза, заметил каждый мой мечтательный взгляд, и теперь время тянет. — Тебе обязательно нужно, чтобы было красиво. Чтобы каждое дело становилось событием! Нужно настроение, атмосфера… Дв-да-да! — громко киваю болванчиком, хотя в его голосе уже проскальзывает нечто коварное, и это могло быть похоже на сухое подведение итогов какого-то эксперимента. Да я вот, даже мужчину себе выбрал, очень красивого… Он обходит меня кругом, будто бы осматривая с сомнением, и впервые сокращает расстояние так, что можно коснуться плечами. А в следующую секунду, свет в комнате гаснет, оставляя нас в полумраке, с одной лишь горящей ёлкой. Он меня понял и сделал ещё красивее… Ну, или подстроил всё специально, как инструмент мягкого психологического давления, с вполне чётким результатом… — Прошу! — меня всё-таки подпустили к фортепиано. В голове если честно, совсем не укладывается, как я мог сам о таком упрашивать. Наверное, не у меня одного. Но тут обстоятельства особенные. Кажется, Арсений даже шепнул что-то о том, что я попался в «ёлочную ловушку». Серьёзно или нет — не знаю, в любом случае, я только согласно хихикнул. За окном идёт снег. За окном происходит чья-то жизнь. А мы здесь — запертые в своём мире, как в декоративном снежном шарике. Есть только мы — две тени в пляшущих огоньках от гирлянды. Нас связывает так много, и, вместе с этим, абсолютно ничего. Два человека, для которых в моменте существуют только звуки музыки, и стучащее в окно, новогоднее чудо... Арсений рядом не сел. Наблюдал чуть издалека, и тоже, смотрел на меня как-то совсем иначе. Пристально, но особенно мягко, тепло, но невесомо. Легче снежинок и танца драже, который мне тоже пришлось повторить. Очарованно? Влюблёно? Да нет! Просто декорации добавляют красоты, теплоты, шарма. Им невозможно не поддаться. Я знаю, чувствую, что, скорее всего, не смогу так хорошо сыграть ни на одном выступлении. Даже если мне зададут что-то проще некуда — это будет не то и не так. Не потому что я не умею и не могу — просто самому мне, хорошо только здесь. Скорее всего, уже через пару дней меня станет выворачивать от нервов. Но теперь у меня будет воспоминание, в которое можно вернуться и создать необходимую атмосферу даже там, где её, на самом деле, нет совсем. Мне разрешили задержаться ещё на пять минут. Десять. Пятнадцать. Три композиции и один перерыв на покрутиться в тишине. Задумчиво покрутить хвостики шарфа, который так и не снял, после первой попытки уйти. Наверное, уже пора… — Стоять! — теперь, уже Арсений не даёт уйти, останавливает при попытке встать с места. — Сейчас новое задание скину. — Отходит куда-то и возвращается уже с телефоном, набирая сообщение. Я без всякой мысли достаю свой и отвлекаюсь на него в ожидании уведомления. Наверное, хотел показать заинтересованность, что задание получено в нужной форме и будет выполнено. Но не учёл, что горящий экран выделяется в темноте и может привлекать внимание. — Значит, всё-таки козёл... — Констатировал тихо, чуть пригнувшись ко мне и невзначай заглядывая в экран. Вздыхая так блёкло, но при этом многозначительно, что мне оставалось только посмотреть на него с почти виноватым «А». — Ну, хочешь, я сердечко рядышком поставлю? — моргаю на него растерянно, но как-то уже почти привычно, уставший искать какой-то смысл. Наверное, его не должно так волновать то, как именно он у меня записан. Наверное, я не должен так улыбаться, предлагая изменения, лишь бы ему понравилось. Наверное, за плечом и до самой груди, не должно быть так тепло. — Нет-нет, я всё понял! — покачивает головой в притворном осуждении. Отступает, не принимая никаких объяснений, будто серьёзно обиделся. Не нужны ему эти подачки в виде сердечек. — Твоё счастье, что я сейчас болею. Вылечусь — за всё ответишь! Ооо, вот это обещание! Тихое, хриплое, грозное… А вдали привычная улыбка… Ой, да будто бы я против… Я без всякой мысли отправляю извиняющийся, умоляющий стикер. Здесь нужно отыграть честный-честный испуг. — Выздоравливай скорее! — шепчу с улыбкой. Шальной, но честной, едва заметно стреляю глазами в сторону его телефона, который он тоже, стоя близко-близко, совсем не прячет. И это уже почти явный флирт. Двусторонний, как скотч, жгучий, как попытка его оторвать. Это явно неправильно, но здесь нет никого, кто мог бы нас осудить. Здесь есть только Маэстро-козёл и…       Всплывает окошко уведомления, щекочет что-то под рёбрами, до дрожащей улыбки. Я тут же отвожу взгляд, не выдавая, что заметил, и мысленно благодарю за мрак, в котором не видно порозовевших щёк.       Это… А так вообще можно? Чтобы все бабочки разом переполошились, стыдливо пища на картинку козла. Я знаю, что поставил её из светлых побуждений, с не меньшей любовью, но в сравнении с тем, как он обозвал меня у себя... Теперь правда хочется извиниться и выдумать что-то такое же. Трепетное. Тёплое. Абсолютно не подозрительное, но полностью отражающее его в моих глазах. Как признание в любви без слов любви. Вниманием к деталям. Хочется смеяться и светить на всю квартиру, но мне нельзя палить свой любопытный нос. В итоге я остаюсь ещё и на чай с конфетами. Ухожу, только убедившись, что Арсений принял все необходимые лекарства. Арсений всё ещё держит дистанцию и следит за мной не слишком внимательно. Пока он снова кутается в одеяло, я успеваю незаметно оставить на обувнице пакет с одеждой. Так надо. — Пообещай, что придёшь на концерт. Но и это, мне тоже надо. — Конечно, радость моя. О нет, вот, только не улыбайся так, я же только смирился! — Я то горе, то радость, ты не можешь определиться? Зачем я спрашиваю такую глупость? Точно придушу себя шарфом! — Ну, знаешь, любовь она бывает разная, и любимых приходится принимать полностью, какие есть. И горем, и радостью… И оставшейся от тебя лужей, после этих слов! Арсений опирается о дверной проём, по его лицу совсем нельзя понять, смеётся ли он, или выдаёт это умозаключение совершенно серьёзно. Тем более не понятно, стоит ли в этом что-то искать. Я понимаю только, что теперь наверняка захочу потеряться по дороге домой. Продрогну, заболею, сорву все планы на выступление. А он, забыв про все тёплые чувства, захочет меня убить. Прямо как когда застал с сигаретой на балконе консерватории, неподалёку от концертного зала.

***

До выхода считанные минуты. Мысли всё больше похожи на липкое, тревожное желе. Не сладкое, оно отдаёт мазутом и склеивает внутренности в один тугой комок. Арсения я за вечер так и не заметил нигде, а голос Позова в трубке, совсем не успокаивает. Я отвлекаю хорошего человека от дела, ему ещё и биологию писать впараллель. Зачем ему знать, что я тут замерзаю? Тут слишком холодно, чтобы оставаться одному. Может, мне надо перестать морозить руки о холодный поручень. Может, последняя затяжка была лишней.. — Шастун! Ну конечно. Как же ты, зараза, всегда вовремя появляешься! Теперь точно станет тепло. Горячо. До дёрганного смешка вместо приветствия. До хлёстких мурашек по лопаткам. Надо медленно вдохнуть носом и прочувствовать, как вдарит сладковатая прохлада парфюма. И всё станет хо-ро-шо! Гневный оклик обдаёт кипятком по спине. Нужным до дрожи и поджимающихся пальцев ног. Вот именно сейчас и именно так, верни меня обратно, пожалуйста. Дима услышал и остался в неизвестности, молиться за мою тушку — экран потух быстрее сигареты. А тушке спасение не нужно: ей нужен тот, кто рывком развернёт к себе и нагнёт прямо здесь, за такую нелюбовь к собственным лёгким. Нет-нет, о таком даже мечтать неловко, боязно и чуть мерзко — я же обещал себе, что больше так не буду, что даже мысленно, удержу наши с Арсением отношения в чётких границах человеческой нормы. Но лучше бы он меня поимел, чем сама жизнь. Я должен смотреть на него иначе, не так, будто мне всё равно. Но он подходит совсем близко, врывается в личное пространство, а я даже малейшую эмоцию отразить не могу. Здесь так тухло, что становится страшно за свои внутренние нагреватели. Помоги! Хочешь — наругай. Я просто хочу почувствовать что-то, кроме тошноты и озноба. Дрожь в коленках можно оставить, но правильную... Отвлеки меня. Я не вздрагиваю. Даже сигарету не выкидываю, и тогда, белую палочку вырывают из пальцев самостоятельно. Приходится по инерции развернуться к подошедшему. Ну как, мотнуться в сторону, в ловушку из человека, который совсем не собирался возвращать мне единственное доступное успокоительное. Совсем не помогающее, судя по всему. — Тебе выступать перед детьми, а ты дымишь как паровоз! Подумай хоть об этом, если за себя не обидно. Красивый. Здоровый. В длинном пальто. На Шерлока похож. Не нашего — того что кудрявый. Очень-очень недовольный: глазами молнии пускает. Не так он представлял себе нашу встречу после своего вынужденного карантина. Ну прости! Встряхни, потом прости. В любой другой день, я бы уже испугался, сдался и стал оправдываться. Сейчас тоже оправдываюсь, но как-то жалостливо и почти безучастно. — Сцена далеко, первые ряды даже ничего не почувствуют! Внутри назревает самая настоящая истерика, но я улыбаюсь, как по инерции, и подставляюсь знакомым волнам. Барахтаюсь в руках, как рыба, едва не ударяю в ответ, лишь бы вернуть себе окурок. Жалостливое «Отдай!» так и рвётся. Нет, я совсем не уверен, что мне так уж нужна эта сигарета. Просто за неё получилось зацепиться. Кажется, что всё идёт наперекосяк, последние минут сорок, и если я потеряю этот крючок — провалюсь куда-то ещё глубже. — Ага, на брюки свои ты, видимо, такие же большие надежды возлагаешь! Подумай ещё раз и не искушай судьбу — рука ведь тяжёлая. Вдох, словно вырываясь из-подо льда. Арсений умеет громко думать. «Понял-понял, почувствую! — пищит что-то внутри, готовое отступить. Это всегда срабатывает, но сейчас ещё мало. Арсений почти шипит мне на ухо. Ему приходится быть тише, чтобы не привлечь лишнее внимание. Я оказываюсь вжат в самое ограждение, что с моим ростом даже могло быть опасно, но Арсений держит крепко. Холодное, но от Арсения исходит привычный жар, и больше мне ничего не надо. Мне, но не мозгу, который снова чудит. Слишком часто повторяется имя, да? Да, за него надо зацепиться. Я чувствую, как проезжаюсь спиной по перилам. — Арс, дай докурить. — прошу тихо, уже сидя на корточках. — Мне, правда нужно… Голова тяжёлая. В ладонях хочется спрятаться. Ещё немного, и я испорчу причёску. Сил никаких нет. — Я волнуюсь. Очень сильно. — кое-как фокусирую на нём взгляд. — Можно, пожалуйста? Голос почему-то дрожит. Почему-то кажется, что Арсений очень далеко, просто недосягаемо, хотя, на самом деле, осел вместе со мной и держит за плечи. — Нельзя. — Твёрдо, колюче. — Антон, смотри на меня. — Уже мягче. — Поговори со мной. Всё ведь было хорошо… Говорить? Да, надо говорить. Я в таком болоте, что, кажется, не смогу сказать ничего хорошего. Ничего связного. Ничего, за что бы после не было стыдно. Надо хотя бы дышать. Голос скрипит страшно, хочется сказать всё быстро, оторвать. — Я боюсь выступать…– вдох. — Я сам себе говорю, что не боюсь, но я боюсь и… — выдох. — Даже не понимаю, чего. Оказывается, непонимание своего страха может быть даже страшнее чем он сам. Я всё ещё не понимаю, откуда это растёт. Сколько бы я не готовился, сколько бы не уговаривал себя, с какой бы лёгкой программой не выступал — меня замыкает, скручивает и замораживает от одной лишь мысли о сцене. Перещёлкивает, лишает всякой логики и сил, так резко, что я сам себе ненавижу. Всё ведь было хорошо, и бац — ты уже не человек. Дрожащая холодная жижа, которая не может даже вдохнуть. Об этом хочется кричать, просить о помощи каждого встречного, но никто ведь не поймёт. Кто тут поможет, если ты сам себя не понимаешь? Арсений смотрит уже не так строго. Надо сосредоточиться на его глазах. Близко-близко, словно хочет забрать меня в себя. На щеке что-то горячее. Может — слёзы. А может — рука. — Ты молодец, Антон. Ты дышишь, — шёпот близко и далеко одновременно. — Что тебя так пугает, котёнок? Вопрос не то чтобы риторический, но и ответа он тоже не ждал. Я всё ещё не понимаю мотивов этого человека, и сколько он сможет меня такого терпеть, но ему явно непросто смотреть на моё состояние. Никогда ведь не сюсюкал просто так. Котёнок всегда шёл туда, где страшно. Потому что неприятности его ждут. Ждёт зал. Ждут люди. Лица. Недовольные. Грустные. Разочарованные. Или улыбчивые, счастливые. Но честные ли? Что тебя пугает, котёнок? Правда, тут ведь нечего бояться! Мне ведь для малышни играть. Мама учинит скандал, если узнает, с чем я выступал. На репетициях всё было так классно! Мне выступать с оркестром. Я не буду на сцене один. Девочка, с которой я буду играть такая милая… Она младше, но так хорошо держится. Наверняка, волнуется намного меньше меня. Это просто смешно! А если я всех подведу? На руки что-то давит, почти до боли. Кажется, меня пытаются заземлить. У меня будет свой небольшой оркестр. И там будет та девочка.. И скрипка… И... Но на скрипке ведь, больше никто не играет! — Я просто… Не хочу закончить как Лиза… — произношу вдруг блёкло, потерянно, пугаясь каждого слова и звука собственного голоса. А может, это и не я вовсе. Я его не узнаю. Слова срываются с языка сами, как чужие. Чужим голосом, чужими мыслями. Словно кто-то подселил их в меня уже очень давно, и теперь спустил курок. Я за ними не успеваю. Я их не знаю. Я не понимаю, даже не представляю, откуда они могли вылезти. И это пугает только сильнее. Я не собирался это говорить! Имя обжигает. Его забирает ветер. Пелена с глаз падает так же резко, как и появилась. Ясно – всё сразу. Чётко. Холодно. Сказал и сразу забыл. Остался только испуг и скребущая тоска. — Я... Когда-то выступал не один, но потерял этого человека. И покатился вниз. Теперь у меня есть только Арсений, у которого в глазах целая вселенная и ударная доза нежности. Будто и не он только что вжимал спиной в железное ограждение и мог разорвать меня на кусочки... Сколько он обо мне знает, чтобы так смотреть? Вжимает носом в своё плечо, разрешает задохнуться. Держит-держит-держит, чтобы тяжело и правильно, чтобы больше ничего не было видно. — Ты справишься, слышишь? Ты же такой умница! — слегка ослабевает объятия и ловит лицо. — Да посмотри ты уже на меня, нормально! Вот... — улыбается. — Мне ведь тебя уже даже учить нечему, ты знаешь об этом? Я же только слежу за тем, чтобы ты действительно занимался… Ну и, чтобы тебе было на кого жаловаться и бубнить. Гордость моя, склеивайся обратно! Я снова чётко вижу мир вокруг и… Какой ужас, я заставил Арсения развалиться вместе со мной на холодном кафеле! — Я не бубню! — громко, улыбаясь до слёз. А он сидит себе спокойно, будто его совсем ничего не смущает. Гладит. Греет. Дразнит. — Бу-бу-бу! — И не говорю бу-бу-бу! — это определённо самый глупый спор в моей жизни. — Бу-бу-бу! — Ну как не ржать над этим дураком? Я бы посмеялся и даже смеюсь, но после, всё равно накрывает нежностью. Он ведь это специально… Самый глупый, но и самый осмысленный спор — он возвращает сознание.       Времени остаётся всё меньше. Нас наверняка уже ищут, а мы сидим здесь, прислонившись друг к другу, склонив головы на плечи, и устало вздыхаем. Никуда не хочу. Нам никуда и не нужно Дальше будет сложно. Дальше — целый месяц экзаменов по специальности, и один зачёт, специально для меня перенесённый на весну. Как я всё это выдержу, если устроил такую истерику, перед выступлением на каком-то детском утреннике? Мне могло бы быть сейчас невыносимо стыдно за эту слабость. Но Арсений… Он ведь примет меня, и горем, и радостью, и панической атакой... Да? — Тебе выступать перед детьми. Это не означает, что можно сыграть кое-как, но они точно не съедят тебя, если что-то вдруг пойдёт не так. Понимаешь? Заговаривает снова, спустя какое-то время тишины. Тихо, вдумчиво, ненавящего. Помогает подняться во всех смыслах, и ещё долго смотрит в глаза, убеждаясь, что стою. — А если я хочу играть только с тобой… Так нельзя? Вопрос, как и тон которым задан, невыносимо наивный. Я отказываюсь думать о том, сколько смыслов в него вложил. Не случайно.       Этот невыносимый человек снова смотрит на меня так, будто знает наизусть, со всеми страхами и лишними мыслями, со всем, что только может поселиться под рёбрами. Смотрит, как у последней черты, которая может нас сломать, но у которой я должен выстоять. И вздыхает так, будто мы сами того не замечая, уже сказали друг другу слишком много. — Нельзя, маленький. Это обращение, или объяснение, почему нельзя? Или. Возможно, мне нужно говорить с ним ещё больше и честнее, чтобы больше не обманываться и не слышать в этом выдохе лишних смыслов. Но я, вообще-то, даже при всём доверии, всё ещё трус. А если, я выдумал вообще всё, и в итоге на меня только посмотрят, как на больного? Я его не потеряю. Но пальцы мягко запутываются в волосах, в последний раз поправляют чёлку, подбадривают, перед тем как толкнуть к нужной двери, и мне уже кажется, что говорить совем ничего не нужно. Молчи, пожалуйста! — Не сейчас. — Добавляет с улыбкой. Снова поймал мои мысли за хвосты и хорошенько приложил их головами об асфальт. — Но, если хочешь, можешь представить, что в зале есть только я. Хотя я не уверен, что один человек сможет так громко аплодировать.. Просто не сейчас.       Просто не сегодня. Просто нужно идти вперёд и дожить до дня рождения. Зачем? Не знаю. С какой стати я должен каким-то волшебным образом проснуться вдруг взрослым, более полноценным человеком, как только календарные часы пробьют восемнадцать ноль-ноль? Я ведь не изменюсь совсем…! Взрослым ведь должно быть хоть немного легче? Ой, да ладно! Я в любом возрасте буду бояться, услышать на наивное «Я вас люблю», Печоринское «Зачем?» Но сегодня таких вопросов не было. Цветами из зала в меня не кидали, хотя и тухлых овощей там не было. Всё было просто хорошо. Нормально. Как должно быть. А дальше… Дальше был Новый год и полученное почти под бой курантов, фото с зайцем и подписью «Всё только начинается». После, время побежало так быстро, будто ему непереставая целят автоматом в спину. Оставалось только пытаться успевать жить. У меня не было ни одной лишней минуты, чтобы думать о чём-то не о том. В какой-то момент я даже начал подозревать, что совсем успокоился и принял ситуацию. Всё было хорошо. Спокойно. Всё было ровно так, как должно быть у людей. У тех, чей организм под конец дня говорит. «Не-не, брат, давай отложим это до следующей жизни! Я так заебался, какие ещё человеческие отношения? Переживать ещё из-за этого!»       Переживал я, всё меньше. В какой-то момент мне стало настолько комфортно со своими чувствами, что я пришёл к совсем уж неожиданной мысли: любить можно и молча. Только самому с собой. Объект любви при этом, всё ещё не хочется терять из виду, но жить становится вкуснее. Всё было тихо и спокойно. Пока однажды, кое-что, с материнской же подачи, не развязало мне язык.

***

15 февраля, где-то около полудня.

— Антон! — слабый стук в дверцы. — Ты серьёзно собираешься прятаться от меня в шкафу? После всего, что между нами было? В глазах почти темнеет от недостатка кислорода, так сильно я вжался в рукав какой-то куртки, но следующая фраза всё-таки заставляет громко вдохнуть и окончательно выдать своё положение. — Я знаю, что ты тогда говорил обо мне.