Сансара

Недоверчиво, словно в дверной глазок Олежа заглядывал и старался понять, что по ту сторону не располагался разрушенный мир. Его личный, внутренний мир, в который так равнодушно входили и уничтожали абсолютно все, что попадалось на глаза, без ведома самого Хозяина. А может... Он уже не был главным лицом в своей жизни. С тех пор, как под покровом теплого июньского ветра покинул человеческий мир... А может с того момента, как над его телом завладел совершенно чужой человек? Чужой в теле родного отца. Он не верил. Даже если его призрачная оболочка покрылась множеством мелких мурашек, от которых тряслась каждая частичка не его тела. Даже после того, как вновь начал воспринимать голоса друзей и чувствовать встревоженный взгляд одного из них. Даже если Душнов всегда беспрекословно верил каждому слову Антона. В эту чушь он не намеревался вслушиваться. — Повтори, чё ты сказал? Ты на полном серьезе обвиняешь отца? — Побрацкий замечает свечение алого цвета вокруг Олежи и нервно сглатывает, — Твой знакомый решил поиграть с тобой в дурака. Я бы даже сказал в придурка. Кто выиграл, а? — Дима, — устало простонал мужчина и поправил воротник, вместо того, чтобы этими же руками придушить неугомонного Побрацкого. В помещении становилось жарче. Спина Звёздочкина буквально плавилась, пот стекал диким ручьем, осложнилось дыхание, плечи потяжелели, словно на них лежал огромный груз. Однако Побрацкий не проявлял внешнего дискомфорта ни единым мускулом, чем раздражал ещё больше. Старался не проявлять, ибо бубнешь Душнова он прекрасно слышал. Не верю. Не верю. Не верю. Аура вокруг Олегсея медленно поглощала всю комнату, омрачая ее красным цветом. — Я не склонен шутки шутить, Дмитрий — поднимается со своего места Здездочкин, едва ли сохранял остатки терпения, — Так сделай хотя бы одно доброе дело, пока я говорю — закрой свой рот! — НЕ ВЕРЮ! Единственный потолочный светильник мигом замерцал и встроенные лампочки взорвались, прерывая обоих. Под оглушительный звук упавших осколков Олежа очнулся от недавнего забвения. Он бродил в полутьме, оглядывая Антона и Диму, пугливо схватившихся за головы. Их недоумения невидимой нитью передавались нарушителю нарастающего конфликта. Или их спасителю. Решайте сами. — Что за черт! - огрызнулся Побрацкий, глядя то на забаррикадированный пол от осколков, то на Душнова и в последнюю очередь на ошалевшего Антона. Перед последним точно стоило бы оправдаться и медлить с этим было равносильно тому, как если бы он вышел в пляску с куском мяса перед львом, находясь при этом в одной с ним клетке! — Я... - начал было Олежа, растерянно поглядывая на друга, — Я не знаю, как я это сделал... Я... Побрацкий тут же поднялся на ноги, переводя все внимание Антона на себя. — А... Эм... Чё за нах? — хмурится Дима, махая руками, — Эта общага всех убить собралась? Ректору или декану, кто этим занимается... Надо написать жалобное письмо за отсутствие безопасности иногородних!!! Антон молча наблюдал за неуклюжими движениями Побрацкого и его громким ворчанием, который он бы сравнил с безудержным поносом, исходящим по ошибке из другого отверстия... Некогда злой Дмитрий вел себя как ужаленный пчелой ребенок. Откуда такая перемена?        Тем временем Дима уже спрятал ноги в резиновые тапки, схватился за откуда-то возникшую швабру и принялся чистить пол. А Антон все ещё сидел на кровати Олежи, смотрел на эти осколки и понимал, что вместе с ними исчезает некогда накапливающаяся истерика, что началась в нем, стоило убраться из этой гребанной поликлиники... Внутренний хаос временно укрылся затишьем. Ключевым будет временно. — Будешь дальше пялиться или что-нибудь скажешь? — бурчит Побрацкий, выдергивая Антона из собственных мыслей, — Что будем делать? — Что. мы. будем. делать, — монотонный голос Антона под стать двигающейся вперед-назад швабре только порождал давно устоявшиеся мысли, которые вот-вот сформируются в связующие слова. Олежа не хотел, чтобы Антон знал об его присутствии здесь. Не был готов к этому. Да и что бы это изменило? Неважно мертв Олежа или находиться в коме, факт остаётся фактом: он призрак. Невидимое летающее существо, застрявшее между реальным и потусторонним мирами, не способное повлиять на окружающий мир. Почти неспособное. Кроме того, понимание, насколько они близки к друг другу и отсутствие возможности повлиять на это, только усиливало бы безудержную боль у Олежи. Пожалуйста, не думай обо мне... Антон нервно облизнул пересохшие губы. Снова это чувство. Снова эта недосказанность, спрятанная за мнимым глупым поведением Побрацкого. Он точно лжет. Причем думает, что делает это весьма искусно. Неужели... Олежа заметил внезапный блеск в янтарно-жёлтых глазах, Антон полностью поменялся в лице. Умоляю тебя... — Ты поговорил с Ольгой? Узнал что-нибудь о родителях Олегсея Душнова? Казалось Дима и Олежа одновременно выдохнули с облегчением. Временным, но таким желанным, таким тягучим, словно мед из ложки. Олежа торопливо кивнул другу в знак абсолютной честности. — Я только знаю, что их родители развелись ещё в школьные годы, — выплюнул Дима, облокачиваясь на деревянную швабру весьма непринужденно, и при этом стремился показать своим видом всю обиду за спровоцированный неприятный разговор с любимой девушкой... — Ну да, — игнорируя выпад Димы, согласился Магистр, словно он и так знал эту деталь из биографии Душнова. Может и знал. Олежа не помнил, делился ли всеми откровениями о своей обыкновенной жизни. Однако, что-то ему подсказывало, что с Антоном он всегда был честным. Он не мог иначе. Такой уж Антон Звёздочкин: с первого дня знакомство сразу же зацепил Олежу и, даже после смерти, держал мертвой хваткой. Магистр медленно поднялся с кровати и спрятал руки в карманы уже мятых брюк. — Поправь меня, если я не прав, но с тех пор Оля живёт с мамой, а Олежа жил...с отцом? — Зачем ему это... — Олежа обеспокоенно закружил по комнате, глядя на Диму, — Спроси, как это связано с отцом и... мной... — Допустим, — кивает Побрацкий, — К чему ты клонишь? От прежней тревоги Звездочкина не осталось и следа. Перед Олежей он снова был собранный, закрытый в себе человек, чьи мысли и чувства скрыты от любых глаз, даже от него самого. Сжатые тонкие губы выпускали наружу лишь неприятные воспоминания. И Олежа вспомнил. Темная полупустая комната растворилась, меняя свои черты на то, к чему Душнову никогда не хотелось возвращаться. Однако он снова видел оленью устрашающую голову над отцовским столом. За кожаным креслом самого Михаила Душнова, нервно покуривающего сигарету подметил и пепел, много пепла с многочисленными бумагами и папками на столе. Олежа не любил отцовский кабинет, поскольку ещё до развода родителей тот постоянно пропадал здесь, пропуская совместные ужины с семьёй, приговаривая, как молитву: "Я скоро буду". Нет. Не было никакого "скоро". А если и было, то Олежа мог пересчитать эти случаи по пальцам одной руки. А когда мама с Олей переехали жить отдельно, Душнов добавил лишь вторую руку для подсчёта тех самых раз. — Что это? — А ты открой и сам узнаешь, — улыбается мальчик, указывая на единственный цветной лист бумаги, который как и все остальное, тоже был покрыт пеплом от очередной выкуренной сигареты. Олежа весь день, пока находился в школе, готовился, чтобы рассказать родителям о желании стать актером. Он давно вступил в школьный театральный кружок, и с трудом смог получить три билета на спектакль, в котором впервые будет принимать участие. Он решил сразу показать им свои усилия, чтобы доказать о силе своих желаний, амбиций и способностей, о которых всегда говорили его ссадины с самого детства. Все из-за трат этих самых сил на нескончаемые подвиги, последствием которых и являлись синяки и раны. Но сейчас... С трудом полученные билеты, запечатанные в жёлтый конверт, лежали на отцовском столе и ждали своего заветного часа. — У меня нет на это времени, сынок, — напротив распечатывая конверт, отвечает Михаил, который даже не соизволил при этом сделать вид, что ему интересно. Глядя на приглашение, лоб ещё больше украсился морщинами, а уголки губ исказились, создавая обратную улыбку. — Билеты на спектакль... — хмыкает отец, задумчиво разглядывая цветную картонку, — Какой же с тебя актер, сынок? Я говорил, твоя судьба — быть мне преемником. Ты знаешь как непросто поддерживать компанию? Это требует немалых усилий, уверенности и огромной бочки смелости, а я не всегда смогу тянуть этот корабль за собой! Тебе скоро 16, пора учиться становиться взрослым. — Пап, но я хочу быть актером! Я думаю, это мое призвание! — Призвание? Сколько мне тебе повторять? — Олежа опустил голову, не в силах смотреть на гнев отца, — Чтобы я больше не видел и не слышал об этом! Пока я жив, ты никогда не будешь актером! Не в этой жизни! Билеты вместе с конвертом разрываются на несколько неровных половинок, как и мечты Олежи лопаются, не выдерживая отцовской непреклонности, и черная пелена весьма мрачного воспоминания тут же испарилась, возвращая Олежу в настоящее время. Антон стоял у входной двери, держа в руках пальто, которое всеми мальчишечьми силами пытался забрать Дима. — Что ты... Дима, что ты делаешь? Побрацкий словно не слышал Олежу, упрямо пытаясь выхватить несчастное чёрное пальто. — Никуда ты не пойдешь, пока не скажешь мне всю правду! — Я уже все сказал, — ловким рывком вынимает рукав пальто, не скрывая раздражение, — Он самолично видел как его тело утащили в некий фургон с наклеенной гравировкой большой буквы "D". У Душнова во рту пересохло. Это же рабочий фургон отца... О чем это они? — Эти самые люди заплатили щедрую цену сменному врачу Выгранову за то, чтобы он утвердил смерть Олегсея и сразу отправил фальшивые документы в архив, — его лицо исказилось в неприятную гримасу, — На момент осмотра, его тело находилось в очень тяжёлом состоянии и... — И его сейчас держат в одной из проклятых частных больниц, заботятся, следят за здоровьем, что за чушь! — Побрацкий вытолкнул Антона вовнутрь комнаты, а сам запер ее изнутри для бо́льшей серьезности своих намерений, затем обернулся к магистру лицом и почти зашипел: — Все это звучит как жалкое подобие автора вывести сюжет на интересную кульминацию, а по итогу — дерьмо собачье! — тычит в него пальцем, оскаливая все зубы, — А даже если и так, то как ты собираешься возвращать Олежу? Это тебе не Гравити Фоллз, где ты главный всесильный герой, кому ниче ни по чем! — Дима! Побрацкий словно просыпается от наваждения и видит перед собой Олежу, что пытается всеми способами достучаться до него, хватаясь за мятую синюю футболку. — Верно, — тут же устало выдыхает Звёздочкин, пользуясь временной "отсечкой" под названием "БегитеУДимыСноваЖопаГорит". Мужчина присаживается на стул, и массируя виски, спустя пару минут мягко продолжил: — Я не всесильный. Я обычный аспирант, который собирается в следующем году поступать в этот же универ, в магистратуру, — ухмыляется, — Моя жизнь весьма предсказуема, Дим. Прежнее замешательство Димы окончательно снизошло на нет, а Олежа и вовсе оставил попытки обратить на себя внимание друга, с осторожностью слушая Антона. — Так было всегда и везде, сколько я себя помню, до тех пор, пока я не встретил Душнова, - губы осветились в смущенной улыбке, — Парня, который действительно живёт этой жизнью, не смотря на запреты и ограничения, навеянные теми, кто даже недостоин разделять с ним ни один его день... Олежа почувствовал приятную дрожь, словно то было едва уловимым прикосновением Антона до разгоряченной кожи, проникающим прямиком к обнаженной душе, к хрупкому сердцу Олежи, вынимая оттуда неприятные воспоминание об отце... — Год назад я бы не поверил, если бы узнал, что эти драгоценные минуты с ним я разделяю в последний раз, — мужчина поднял тяжёлый взгляд на Диму, — Полгода назад я бы засмеялся в лицо тому, кто сказал бы мне о существовании ведьм и тем более о том, что нечто так глупо утерянное я смогу вернуть и все исправить... Побрацкий нервно сглотнул, ощущая неприятную горечь во рту. — И теперь... Я не могу оступиться. Я черт возьми, поверю во что угодно, если это хотя бы на шаг приблизит меня к Олеже. Понимаешь? Дима смотрел на эти янтарно-желтые глаза, будто бы пытаясь найти в них ещё что-нибудь. То, что вертится на языке, но уже не будет озвучено вслух, и отвернулся к окну, глядя на отражение Олежи. Последний молча наблюдал за другом, делая вид или хотя бы пытаясь произвести впечатление непричастности к внезапному откровению магистра, но Дима уже сложил два и два. Побрацкий пожалел, что умеет считать. — Ладно... Что же мы будем делать? — Я собираюсь ещё раз встретиться с ведьмой, но об этом мы поговорим уже завтра, — поднимается со стула, оглядывая комнату, охваченную лунным светом. На дворе глубокая ночь. Студенты уже спали крепким сном. Лишь одинокий фонарный столб, да полная луна напоминали полуночникам о скорейшем упокоении. Упокоении до первых солнечных лучей. Дима громко хмыкнул. — Надеюсь сверхъестественное поможет нам справиться со сверхъестественным, — подходит к двери и отпирает ее, помогая магистру выйти. — Доброй ночи. — Доброй ночи, Дим. Побрацкий запирает дверь, и сразу приступает раздеваться, при этом намеренно рассматривает шкаф с одеждой, тапки и зубную щётку с пастой, лишь бы не засматриваться на Душнова, случайно не развить эту неловкую ситуацию ещё дальше. — Дим... — Все нормально, — Побрацкий резко поднимает взгляд на друга, — Я даже немного посочувствовал ему, так что мы обязательно вытащим тебя, Олеж, — улыбается и тут же начинает зевать, укладываясь на расправленную кровать, — С тобой я и Антон. По больше степени я, конечно, но мы в любом случае найдем тебя. Где бы ты сейчас ни был. — Спасибо, друг, — коротко кивнул Олежа и мысленно поблагодарил друга за то, что тот не начал ни о чем спрашивать... Олежа в последний раз перед сном оглядывает комнату и замечает в углу, рядом со столом, совок с осколками, и в голову приходит одна маленькая идея. Может он сможет сделать ещё что-нибудь невозможное? А вдруг... Олежа полетел к стене со стороны выхода и быстро прошел сквозь нее, как Гарри Поттер бежал к стенному порталу прямо в волшебный мир... Получилось. Олежа сразу же принялся следить, как далеко он сможет уйти от привязанной к нему тетради. Прямо по коридору, к боковой лестнице. Вокруг было очень темно. Ни одно просвета из-под щёлок дверей. Олежа не заметил, как поднялся на один этаж и оказался напротив пустой комнаты. Он жил здесь. Всегда возвращался сюда после поздних тренировок по бадминтону с Олежей. Всегда, когда они вместе закрывали смену в цветочном магазине. Всегда, если приходилось кому-то из них помочь с учебой. Даже если у него есть своя квартира, Антон ночевал в одной из комнат обыкновенного общежития. Олежа остановился подле двери. Что-то удерживало его. Что-то не позволяло избавится от малого, никчёмного расстояния. Он застыл, буквально прилип ладонью об дверную ручку, не в силах совладать с собой. Именно в этой комнате они виделись в последний раз после получения диплома Олежи. До того как он... погиб. Нарастающая тревога мурашками расползалась по едва зримому телу, напоминая о последних минутах своей жизни. Однако, что же позволило ему дойти сюда без наличия тетради? Почему он смог вызвать реакцию в материальном мире и разбить лампочки... Может все это ради того, чтобы Антон узнал о нем? Ради чего были нужны все эти аномалии? Громкий щелчок и створка двери открывается. Олежа задержал дыхание будто бы в ожидании наказания за непрошеное нахождение здесь... Он отлетел назад, встречая Антона Звездочкина в белой майке и серых шортах. Заспанный мужчина прилагает усилия, чтобы сфокусировать взгляд в темноте. Его янтарно-желтые глаза застыли на Олеже. Парень замер, на миг забыв, что Антон не может его видеть. Его взгляд задержался на Олеже, но в нем не было осознанности, ни капли концентрации. Однако, на секунду, всего на секунду Душнову хотелось поверить в то, что магистр увидит. Заметит. Обнимет... Скажет что-нибудь... — Кто здесь? Кто ручки дёргает на ночь глядя? — недовольно ворчит Антон, смотрит по сторонам, всматриваясь в пучины коридорной темноты, но так и не услышав от нее ответа, закрыл дверь. Олежа не мог поверить своим ушам. Разглядывая собственные ладони и вновь опуская взгляд на дверную ручку, парень не мог найти объяснение своих внезапных возможностей... Однако, он тут же взялся за ручку и постарался дёрнуть ее со всей силы. Она не поддавалась. Олежа старался снова и снова, пока старая железная ручка не издала противный скрипящий звук. Олежа не успевает отойти, магистр отпирает дверь настежь. Его слегка воспалённые от недосыпа глаза расширились, губы слились в одну линию, а на переносице зависла одна единственная морщинка. — Кто здесь? А ну выходи, иначе я... Антон застыл на полуслове, пытаясь найти в темноте хотя бы что-то, но это было безуспешно. — Я здесь, — почти кричал Олежа. Увы, его слова проглатывала тьма... Мужчина готов было уйти обратно в комнату, надев эти гребанные беруши, чтобы эти гребанные студенты не мешали ему спать, но что-то заставило его не спешить. Было что-то, от чего ему хотелось задержаться. То, что давно напрашивалось на языке. То, от чего Побрацкий постоянно ведёт себя как полный кретин... Это... — Олежа? — едва уловимо произносит Антон, пытаясь вновь всмотреться в темноту, — Это ты? — Да! Это я! Я! Олежа кружит вокруг Антона, радуясь блистательному уму и сообразительностью мужчины. Однако, этого было чертовски мало. — Нет, не может быть. Снова эта вымученная улыбка. Антон не верил. Он думает, что это издержки бессонницы. Не более. Надо этому помешать. Он узнает, что я здесь. Олежа мигом подлетает к мужчине и обнимает его за спину. Они вдвоем исчезают в комнате. Затем он отпускает его и начинает дёргать дверную ручку со всей своей силы. Снова не поддавалась. Душнов старался ещё сильнее. Антон уже лёг на кровать, собираясь засыпать, но скрип старой дверной ручки окончательно поднял его. Мужчина поднялся, оглядываясь на ту самую злосчастную дверь, и наблюдая как ручка продолжала дёргаться. Дверь открылась нараспашку, но кто-то продолжал тормошить ее. — Олежа, если это ты, останови эту чёртову дверь! И ручка моментально успокоилась. Антон непрерывно смотрел на нее и только через пару минут осознал, что все это время совсем не дышал. Он здесь. — Я здесь...