Сансара

Советую включить песню kamik — ветром стать

Когда я умру - я стану ветром И буду жить над твоей крышей, Когда ты умрёшь ты станешь солнцем И всё равно меня будешь выше. Осенним ветром я буду где-то Летать с тобой ветром по свету, Ты не поймёшь, а я незаметно Шепну теплом: "Ах, солнце, где ты ?" Только ты не будь пока солнцем Слышишь, я буду петь тебе песни с крыш Я буду снова тем, кем ты дышишь Осталось ветром лишь стать. Я буду ждать лишь твоей улыбки И буду слушать твои пластинки, С твоих ресниц собирать снежинки, Осталось ветром лишь стать...

***

Антон Звездочкин слушал молодого паренька, чьи руки с нежностью плавно скользили по клавишам, наполняя игровую комнату и ближайшие коридоры отзвуками надежды и теплоты, которых так недоставало внутри душных стен больницы. Мелодия была отражением, внутренним эхом молодого мальчика, чей голос словно проводник, проникал в сердце магистра, с любовью обволакивая в чувственные объятия. Они верили в него, успокаивали, и будто бы говорили, что он на верном пути, пока магистр дожидался своего давнего знакомого, о котором вчера упомянул Побрацкому. — А вот и Антошенька, — вовремя появляется упомянутый лучик солнца, а также заместитель главного врача, Павел Алексеевич. — Я как раз закончил с графиком дежурств на следующий месяц, так что нам никто не помешает, — бодро говорит он одновременно хлопнув по плечу, и сразу устремился вперёд, в свой кабинет, при этом улыбаясь каждому прохожему. Ну точно дитё солнца. По месту обитания можно дать малую, но самую достоверную информацию о человеке. Так, в кабинете Павла Алексеевича можно было найти неисполненные мечты юного поэта и морского путешественника. Главные тому признаки — разбросанные черновики совместно с документами и различная морская атрибутика: маленькие глиняные образцы кораблей и картины Клода Моне. — Что я могу сказать, — поправляет очки Павел Вольный, совсем не пораженный причиной прихода Антона. А кто будет удивлен, когда последний все эти полгода приходил к нему залечивать внутренние раны? Друг — врач, как никак. — Я могу, конечно, опросить моих коллег, которые работали в день госпитализации Олегсея Душнова, — задумчиво начинает он, — Но если твоя теория верна и среди них есть сообщник убийцы или сам убийца в чем я очень сомневаюсь, то он сразу узнает о твоём интересе, — с печалью в голосе констатирует Павел, и опираясь об стол, спрятал руки в карманы джинс, — Да и лучше спросить у Выгранова, работал в тот день. — Кто? Выгранов? — Да, тот самый, — губы растягиваются в сомнительную пародию улыбки, дающей начало воспоминаниям о периоде школьных лет. Оба хорошо помнили главного "бунтаря" района, а также известного в узких кругах как "Скруджи". Он же потом и создал свою банду плохих парней и лишал спокойствия каждого на своем пути, не ограничиваясь общественными законами. А слушались его не только потому, что из всех школьников он был единственным старшим. В первую очередь из-за внушаемого им страха, ибо все были наслышаны о его непростой жизни, и никто не мог представить, на что он был способен впредь. Просуществовала эта группировка вплоть до 11 класса Звездочкина и носила в себе много "темных" дел, за которые Антону сейчас было бы очень стыдно. Во-первых он вступил туда только потому, что следовал лозунгу "сильные среди сильных". А во-вторых, он был сующим-свой-нос-куда-попало-подростком, слушающим местного бандита — Эда Выгранова. ...которого вскоре после получения диплома, документировали невминяемым (по какой причине неизвестно) отправили в псих.больницу на неопределенный срок. А теперь выясняется, что он благополучно вылечился и работает по своей профессии. — Когда он... — Антон хотел сказать "выписался", но слова комом застряли в горле. — В конце весны, — понимающе говорит Паша, и тут же добавляет, замечая круглые глаза Звездочкина, — Постой, может у него и осталась на тебя обида, но это никак не связано с делом. — Я знаю, — соглашается Антон, а сам припоминает день его последней операции, когда они отправились в заброшенный бункер государственного предприятия (который чуть позже оказался рабочим) и в самый ответственный момент, Антон прозевал охранников. Эду было за что злиться на него. И дело не только во внутренних косяках, которых было предостаточно, но и хотя бы потому, что Антон всегда был белой вороной для темной стаи. А такие, как Звездочкин, постоянно выводили такого как Эд на эмоции, о последствиях которых лучше не говорить вслух. — Где он сейчас, Паш? Друг с неподдельным укором в сочетании с пониманием молча подходит к огромной доске с распечатанным огромным графиком смен, и ищет указательным пальцем нужную строчку. Спустя пару секунд, которые для Антона кажутся мучительной вечностью, произносит заветное число: 113. И Антон пошел навстречу к прошлому на пути изменения будущего.

***

А тем временем Дима и Олежа сидели на скамейке центрального парка, подставив макушки заботливой матушке-солнышку и суровому дядюшке-ветерку, не позволяющим ни сильно прохлаждаться, ни впадать в фонтан собственного пота от волнения. Оба дожидались сестру Олежи, молча поглядывали на прохожих, обремененных собственными мыслями. Первоначально намечалось свидание, но присутствие Олежи, мягко говоря, меняло картину и напоминало о том, зачем они вообще все это устроили. — Вот как я об этом спрошу? — обречённо выдыхает Побрацкий, глядя на Олежу, — Я не осмеливался даже заикнуться... Олежа опустил взгляд на землю, подсчитывая каждую редкую снежинку, что падают на грязный асфальт. Снежинки таят одна за одной, не сопротивляясь судьбе, а лишь подчиняясь ей и подстраиваясь, уверенные и смелые... Олежа совсем не такой, но все же накрыл ладонью трясущуюся руку Димы в качестве поддержки. На встречу умеренному дыханию торопливые шаги девчачьих сапог, шум которых испарился лишь за пару метров до скамейки. Внезапно снег перестал идти, а люди неподалеку замерли и даже перестали дышать. А может это Душнов разучился управлять дыханием, пока смотрел на родные голубые глаза, которые стали более блеклыми и невзрачными под фиолетовым цветом волос и короткой стрижкой. От любимого рыжего ничего не осталось. Раньше Олежа постоянно говорил Оле комплименты, в шутку называл "ведьмой", но сестра ни в коем случае не обижалась, а только с теплотой и любовью обещала отравить брату тарелку супа, после чего брат сильнее лохматил волосы, и затем со скоростью Соника Икс запирался в комнате, успевая при этом смеяться как самый настоящий злодей из фильмов. Но сейчас... Перед ними стояла совершенно новая Оля. Та, о ком Олежа совсем не знал. Та, чей внутренний лучик доброты, искренности и невинности погас ровно в тот момент, когда увидел на кладбище имя родного брата. Прежняя Оля умерла вместе с ним. — Привет, Димка, — задорный голос и яркая улыбка, противоречивые грустным глазам, — Не замерз, пока ждал? — Совсем нет, — мягко улыбается Побрацкий, пододвигается, чтобы дать больше места девушке и одновременно думает, что делать дальше. Олежа этого не знает, но Дима видел все стадии принятия смерти родного и близкого человека. Был рядом и поддерживал, даже если просто находился рядом в полном молчании, слушая лишь прерывистое дыхание и всхлипы, всматриваясь в красные глаза и опухшее лицо, обнимая крепко-крепко и целуя мокрые щеки, забирая с собой капли боли. Каждый день и ночь мечтал о том, чтобы отобрать половину всей той скорби, которая захватывала крепкой хваткой шею девушки и выпивала все ее жизненные силы. А теперь... Они спокойно болтали обо всем и ни о чем одновременно, пока Олежа внимательно слушал и обыкновенно наслаждался минутами проведенными с сестрой. Даже так. Оставаясь наблюдателем до той поры, пока оба не вспомнили о главном и ненавистном вопросе, разрушающим недавно созданную идиллию. — Ты похож на трясущегося Диппера, который пытается признаться Венди в любви, — кладет холодную руку на щеку и задумчиво проводит большим пальцем по дрожащей губе, — В чем дело? — В твоём брате, — выдавливает из себя Побрацкий, словно от его слов зависит, наступит конец света или нет. Не наступил. Вместе со снежинками, смело засевшими на лице девушки, растаяла и улыбка, но глаза продолжали гореть. На зло продолжать гореть, не боясь под чужими воздействиями затушить вновь. — Не переживай, я могу об этом говорить, — нервно спрятала руки под ладони Димы, — По крайней мере только что выяснила, что могу. Я очень скучаю по нему... Девушка вдруг нахмурила брови и раздражённо вытерла слезы души, которые внезапно прорванной дамбой хлынули наружу. — Нет, — заикаясь, принялась лихорадочно растирать себе кожу до красноты, — Всё-таки не могу. — Оля, — печально протянул Олежа, мучаясь от боли в сердце, если такое все ещё есть в облике призрака. Мучительно больно, словно это самое сердце сто раз растоптали, но перед этим жадно выкачали всю кровь, не оставляя ни капли. — Оля, — простонал уже вслух Побрацкий, а мысленно проклял себя за то, что вообще согласился на эту авантюру, — Прости, это я начал об этом говорить. — Нет, все в порядке, — достает из сумки влажную салфетку и помогает себе скрыть страдание души. И теперь перед Побрацким сидит настоящая Оля, вид которой отражает внутреннюю боль: покрасневшие уголки глаз, нос и щеки — все это остатки внутреннего кровотечения души. Тем временем Оля начала свой монолог так, словно все это время только и мечтала выговориться. — ...Олеженька часто мне снится, — продолжает девушка, — и в этих снах я чувствую себя полноценно счастливой. А на утро, — закусывает губу, сквозь печальную улыбку, — Мечтаю больше не проснуться лишь бы видеть его каждый день, а если не удается напоминаю себе, насколько все бытовые проблемы ничто по сравнению с потерей. Ты перестаешь жить, ты просто существуешь. Тебе плевать на короткую стрижку и волосы испорченные дешёвой краской. Плевать на шмотки, и о чем ты мечтаешь, кроме одного единственного желания увидеть его ещё раз! Парни молча выслушивали монолог девушки, не в силах прервать крик несчастной души. Олежа казался мертвенно-бледным, почти прозрачным, а его лицо ничего не выражало, словно он был далеко не здесь, но отблески сестринского голоса четко запечатывались в голове. Дима же сдерживал себя как мог, стараясь поддержать любимого человека, как чувствовал, и это Оля особенно ценила в нем. — Родители запрещают мне упоминать о нем. Олежа озадаченно хмурится, и Дима, естественно, замечает его реакцию, но не перебивает девушку. — Папа очень сильно злится, поэтому я держу все в себе, — поднимает голову и смотрит на Диму, — Знаю, что ты скажешь, я могла бы делиться с тобой, но ты и так остаёшься рядом, мне этого достаточно. — Нефига не достаточно! — вдруг выкрикивает Олежа, совершенно забыв, что его никто, кроме Димы не слышит, и подлетает ближе к сестре, останавливаясь напротив нее, — Держать все в себе ничуть не лучше! Наоборот больнее копить в себе эту боль, пока она огромным комом не задушит тебя изнутри! Почему ты меня не слышишь? Почему? — кричит Олегсей, держась за голову. Дима лишь стиснул крепко зубы, но мягко взял руки девушки, обращая внимание на себя, дабы в немного другой форме, но повторить все то, что хотел донести Олежа. И донес. Надеется, что смог достучаться.

***

Человек прошлого находился в лабораторном кабинете, лениво развалившись на свободной кушетке. В зубах чупа чупс, а в левой руке — дешёвый энергетик, что совсем было не по-врачебному, и минимизировало внешнее представление престижа городской больницы. Сам же кабинет выглядел аккуратно и со вкусом (по мере стандартных норм и правил, для которых блеклые тона и оттенки как раз и представляли из себя тот самый приличный *вкус). — О, Антон, — не сразу соображает, кто вошёл без стука грубым, слегка прокуренным голосом, — Чего надобно? — Привет, Эдуард, — закрывает дверь и остаётся там же, не желая подходить ближе, — Хотел бы поговорить. — Как официально, — хмыкает, доставая конфету и оставляя ее на столе, сам же ровно садится на кушетку, — Тебе бы сменить тактику. С таким лицом любой немец догадается, что в твоём уме есть вся секретная и ценная информация. Поэтому ты всегда портил мои наилучшие операции. У Антона не шевельнулся даже мускул. Чрезмерная снисходительность и презрение сопутствовали каждому слову из уст Выгранова, но Антон уже не маленький мальчик, чтобы так легко терять самообладание. — Я все понимаю, — бесшумно выдыхает и присаживается на против давнего друга или же скорее Недруга, — Ты можешь наговаривать на меня сколько захочешь, но позволь для начала опустить все накопившиеся обиды и обсудить то, что может стать вопросом жизни и смерти. Молчание, расползающиеся в громоздкую тишину, позволяющую задуматься о крайних брошенных в воздух словах. В лаборатории становилось душнее, кондиционер был выключен, что являлось доказательством выступающего пота у Звёздочкина. По крайней мере он хотел объяснить свое волнение именно материальным, чем внутренним... Эд же скорее походил на одинокий, но крепкий айсберг, равнодушный к подплывающему Титанику... — Ладно, — спустя пару минут отвечает лаборант одновременно кивая самому себе, словно действительно позволяет Антону большее, чем нужно, — Валяй. — Я хочу, чтобы ты мне подробно рассказал о принятии молодого студента вначале этого лета. Эдуард с шумом поставил энергетик на стол рядом с конфетой. Перед глазами будто бы сама смерть пробежалась, не забывая помахать костяшкой, но и при этом обещающая вернуться. — Зачем тебе это? — неуверенно пробормотал Выгранов, — Ребенок умер. Ты и сам это прекрасно знаешь. — Но не подробности регистрации, — настаивает Звездочкин, бросая твердый и непреклонный взор на Эда, но затем возмущённо добавляет, — Какие правила тебя вообще когда-либо останавливали? — Никаких, — ровно в ту же секунду отвечает Эдуард, и в карих глазах промелькнула та самая искра, на которую надеялся Антон, потому что именно с нее начинались приключения и желанный риск, являющиеся смыслом жизни для бывшего хулигана. — Имей ввиду, ты сам попросил. Эдуард лукаво улыбнулся и Антон видит перед собой хулигана в оборванных шмотках, с безумными идеями и поступками, после которых не хотелось ничего, кроме того, чтобы спрятаться в укромном месте и не вылазить на свет больше никогда.

***

Олежа и Дима вдоволь нагулявшись, наевшись, напившись (воды конечно же) за целый день, от усталости едва ли добрались до общаги. Зато очень довольные, потому что их компанию дополняла Оля, а этого было достаточно для того, чтобы провести день спокойно и непринужденно, наслаждаясь каждой проведенной минутой. Тем временем Олежа не мог не думать о том, чем занимался весь день Антон. И мучительное ожидание оставляло неизгладимый след на душе, после которого Олежа не мог взять себя в руки. — Как думаешь Антон придет сегодня? — бросает взгляд на Побрацкого с кучей носков, вываленных из коробки. — Вот скажи, сегодняшние, — кивает на носки с помидорами, — недостаточно грязные, чтобы пойти в них завтра? Или взять новые белые? В ответ ему ничего, кроме демонстративно закатанных глазах, заслуживающих премию Оскар за искренность и натуральность. — Ну, Олеж, — негодует Побрацкий, — Вопрос жизни и смерти. — Иди к черту, — пролетает мимо него Олежа и усаживается на подоконник, но затем немного успокоившись и всматриваясь на спускающиеся хлопья снега, тихо добавляет, — Бери белые. Не может злиться. Олежа сам виноват, что не может удержать волнение за любимого человека, так что Дима здесь точно не причем. — Окееей. Комнату заполоняет нежданный стук в дверь. Олежа стремглав подлетает к выходу раньше, чем Димка успевает выпутаться из собственных носков. Дверь открывают и в помещение вместе с морозным воздухом, заходит Антон , заставляя сердце Олежи набирать темп под музыку счастья и спокойствия от одной долгожданной встречи. Дима это благоговение не разделял, потому тотчас решил продемонстрировать свое возмущение. — Ты долго. А ещё не перезвонил и не ответил на мои сообщения! — Прости, любимая, был занят, — внезапно блеснул остроумием, лишив Побрацкого дара речи. Хотя бы на время, чтобы ненужные реплики не добавляли ситуации ещё большего ужаса. Жалко только, что единственный, кто смог оценить безудержным хохотом, не будет услышан. Дима как раз таки застыл у входа, пока Антон по-хозяйски прошёлся по комнате, а затем уселся на кровать бывшего студента. Сам же Олежа последовал тем же, сел рядом, и не без толики волнения пытался что-либо прочесть на лице Звездочкина. Грудь его стремительно поднималась и опускалась, но взгляд ничего не выражал. Антон снова находился в себе. Со своими выдуманными "За" и "Против", которые ничуть не облегчали нынешнее положение. Антон вернёт Олежу во что бы то ни стало — это неизменно, но ему впервые стало страшно. Страшно, что он что-то упустит или не сможет справиться с той преградой, которая его ждёт впереди. Мне нужно оставаться сильным. Ради Олежи. Так подумал Звездочкин, собираясь со своими мыслями и игнорируя непрошенный тремор. Но Олежа сразу его заметил, ещё до того как магистр вошёл в комнату. И все равно, что Димка сможет все увидеть, все равно, что последует потом. Олежа не знает причину нерешительности и замешательства, но хотел бы попытаться утешить. Я с тобой, Антон, только с тобой. Призрачные ладони накрывают сомкнутые кисти рук, и магистр ко всеобщему удивлению слегка подрагивает. Так, словно тысячная армия мурашек пробежалась по всему телу, начиная свой путь именно с полученной цепи. Оттуда же веяло приятным, целительным теплом, от которого внутренний хаос отдавал свое царствование долгожданному покою. Антон поднял взгляд на Диму, но тот ни как не поменялся в лице. Неужели только он это чувствует? Что бы это ни было, и пока оно все ещё при нем, Антон должен решиться произнести то, от чего иррациональный страх взял над ним вверх. — Я разговаривал с давним знакомым, который работал в ту самую смену приема Олегсея Душнова, — на миг замолчал, переводя дыхание, — Он же являлся соучастником в... — Да, я ему помогал, — не имея в своей голове даже понятия, что такое совесть и стыд, непринужденно рассказывает Эдуард, словно делиться тем, как первоклассно и безнаказанно подергать девочек за косички, — Он мне заплатил за молчание. Тип при деньгах, — пожимает плечами с невинной улыбкой. — Это ни тебе, ни ему так просто с рук не сойдёт. Выгранов спрыгивает из кушетки, подходит к Звездочкину вплотную, хватает того за воротник и заставляет смотреть прямо в жестокие, пронизывающие саму душу глаза. В этих глазах не было и не будет раскаяния. В эти минуты Антон впервые себя почувствовал провинившимся беспомощным школьником, который умоляюще глядел на наглую безумную рожу и ждал дальнейших его действий. Таких же безумных и безразличных ко всему живому. Внутри магистра засел давний страх, от которого дрожали колени, скапливался пот на лице и лихорадочный неистовый стук сердца отбивал чудовищным и массивным молотом по вискам, распыляя выстроенные стены смелости и непоколебимости. Антон открыл глаза, понимая, что теперь давно находится не в больнице, а перед ним только Побрацкий Дмитрий, усевшийся на свою кровать и терпеливо ждущий новостей. Все в порядке. Если не теперь, то обязательно будет. — Соучастник чего? Он убийца, что ли? — не выдержал Дмитрий, нахмуривая лоб. Антон бросил на него выразительный взгляд, а Олежа прикусил собственную губу, боясь услышать то, что должно будет произнесено. Звездочкин молча поднимается с кровати, выходит к окну и прислоняется спиной к подоконнику. — Заказчик сокрытия и обмана никто иной как родной отец семейства Душновых.