Рождественская лакрица

Этим вечером в крипте тихо. Ты читаешь книгу, но не можешь сосредоточиться. Оминис сидит неподалеку и смотрит в никуда белёсыми глазами. Его присутствие давит сильнее непривычной тишины, но напряжение между вами невыносимо, и ты решаешь заговорить. — Я могу спросить… — О Круцио? — он дёргается. — Да. — Что ж, прошу. — Ты хотел причинить боль тому гоблину? — Ты же знаешь, как действует Круцио. Оминис изворачивается, но ты идёшь напролом. — Почему ты этого хотел? Ладно я, ладно Себ, но как тебе навредили гоблины? Откуда столько ненависти? — Ненависти?.. Мне нет дела до гоблинов. — Но… Ты же сам… — Гоблины ни при чем, — повторяет он. — Если бы там был человек… я бы поступил так же. — Почему? — Потому что… — он запинается, — потому что я боялся за тебя. — Я тоже боюсь за тебя. Он грустно улыбается. Затем встает и, ведомый палочкой, идёт к выходу. Оминис и обычно тих и печален, но сейчас кажется, что в его поведении что-то изменилось. — Всё хорошо? Твои слова дробью бьют его в спину, и он дергается. — Да. Спокойной ночи. Остаток каникул проходит так же. Внешне, по крайней мере. Ты тренируешься, Оминис молча присутствует на тренировках, но теперь ты ждёшь возвращения Себастьяна. Тебе кажется, что он рассеет атмосферу в крипте, ставшую тяжелой. С его возвращением становится только хуже. Он настороженно смотрит то на тебя, то на Оминиса, разговаривает только на уроках, и то по необходимости, и не приходит в крипту. Тебя это злит и фрустрирует, и ты присылаешь сову с требованием встретиться у Запретного леса. В записке было сказано: «В 10 вечера», но уже 10:20, а Сэллоу не торопится. Зимние ночи холодные, пальцы рук и ног стали ледышками, и ты уже представляешь, как будешь завтра упрекать слизеринца за трусость, как слышишь хруст и топот. Ты набрасываешь на себя Дезиллюминационное заклинание и смотришь, как Себастьян бежит к тебе. Взъерошенные волосы, красные щеки, частое дыхание — похоже, он долго бежал. Себ останавливается у входа в лес и осматривается. Ты хочешь наказать его за ожидание, но он Люмосом освещает путь и видит твои следы. Ты с разочарованным вздохом снимаешь с себя невидимость. — Надеюсь, у тебя достаточно веская причина, чтобы звать меня после отбоя, — заявляет он. — С каких это пор тебя это волнует? — Кто-то в Фелдкрофте видел зеленую вспышку. Пришлось пообещать дяде, что я буду паинькой, не то он заберет моё разрешение уходить в Хогсмид. Ты ушам своим не веришь. Себастьяна — и остановят слова дяди? О нет-нет-нет, ты слишком хорошо его знаешь. Значит, что-то напугало его так сильно, что он готов подчиняться правилам, и ты проникаешься сочувствием. — Себастьян, — ты говоришь мягко, — прошу, скажи, что тебя тревожит. Он смущенно краснеет и отводит взгляд. — Как ты это делаешь?.. Ты даже Оминиса уговариваешь!.. Ты подходишь совсем близко и берешь за запястье. Сквозь тонкую кожу перчаток ты чувствуешь его пульс. Себ поднимает голову, и вы смотрите друг другу в глаза. — Дело действительно в этой зеленой вспышке, — говорит он. — Круцио? — От Оминиса. Именно. — Ты говорил с ним об этом? — ты затаиваешь дыхание. — Да. Сказал, что боялся за тебя. Есть что-то странное в его тоне. Он словно знает что-то, чего не знаешь ты, и его это веселит. Но не тебя. — Мне он сказал то же самое. Я тоже волнуюсь за него! И за тебя с Анной! Но Круцио?.. Себастьян не выдерживает и смеется. У тебя горят уши. С тебя хватит. Сэллоу, похоже, сошёл с ума, и у тебя уже нет никакого желания спасать ситуацию. — Он влюблен в тебя, — хрипло говорит Себастьян, отсмеявшись. Его пульс уже успокоился, зато твой теперь пляшет. — Что?.. — Для Непростительных заклинаний нужен сильный эмоциональный заряд. Он так испугался за тебя, что хотел причинить боль тому паршивому гоблину. — Он… он рассказал тебе об этом? О том, что влюблен? — Давно. — Давно?! И ты молчал?! Себастьян отдергивает руку — ты сжимаешь его запястье с силой. — А почему я должен говорить? Я вам что, купидон? Вы раздражены и у вас горят щеки. Ты берешь себя в руки и выдыхаешь. — Извини. Просто это… неожиданно. — Да ничего. Омни — дурень, — вдруг говорит он, — до последнего не хотел признаваться. И чтобы я тебе сказал, тоже не хотел, поэтому я молчал. Ты улыбаешься, но улыбка выходит кривой: ожидание на холоде дает знать. Себастьян предлагает бежать до Хогвартса наперегонки, и ты, естественно, соглашаешься. Ноги кажутся легкими, как перышки, грудь распирает, а за спиной — ещё чуточку! — и вырастут крылья. Кто бы мог подумать: Оминис влюблен в тебя. Влюблен. В тебя.

***

Через пару дней, когда ты полностью успокаиваешься, ты просишь Себастьяна позвать Оминиса в крипту. Сэллоу серьезным тоном говорит, что вам троим нужно встретиться ради очень важного разговора, который не должен больше услышать никто. Ты подслушиваешь, прячась за углом, и невольно подмечаешь, насколько Оминис красив, когда хмурится. В назначенный час ты входишь в крипту. Это самое отвратительное испытание, по сравнению с которым битвы со стражами в порталах — веселое занятие. Голова кружится, губы пересохли, в ушах стук сердца, колени подгибаются и невыносимо чешутся. Ты — жалкое зрелище, и это понятно даже по ритму шагов. Оминис ждет тебя. — Ты ходишь иначе, — Оминис начинает волноваться. — Что случилось? Во что вы с Себастьяном ввязались? — Себ ни при чем, — выдавливаешь ты из себя. — Не защищай его! Сейчас он придет и не сможет отвертеться! — Он не придет. Омни… Оминис. Себастьян не придет. Но он рассказал про тебя. Про то, почему ты использовал Круцио. — Что ты имеешь в виду? — Я знаю, что нравлюсь тебе. И это взаимно. Тебя охватывает чувство, будто ты падаешь в бездну. И раз так... Терять нечего. Он ещё не успевает осознать смысл сказанных тобой слов, а ты уже целуешься. Это твой первый поцелуй с магом, и он довольно неуклюжий, потому что Оминис стоит как статуя и не очень понимает, что твой язык у него во рту. Осознав это, он отдергивается. — Т-то есть вот так т-ты это делаешь? Сразу лезешь с поцелуями? Он растерян, заикается и часто дышит. Ты впервые видишь его уязвимым. Замкнутый пугающий слизеринец — и уязвимый. Это кружит голову. — Честно — нет. Но... Иногда, когда я выслеживаю гоблинов Ранрока, я думаю, что не вернусь. Что меня схватят, утащат в шахту и убьют. И после такого скрывать свои чувства... глупо, что ли. Жизнь одна, и если мне выпал шанс провести какую-то её часть с тобой, то я хочу это сделать. Хочу быть с тобой. Ты плачешь. Ты уже не можешь держать в себе страх за себя и друзей, твоя спина согнута под грузом ответственности, взваленным на тебя хранителями, и выплеснуть усталость — то, чего тебе так не хватало долгие недели. Оминис вытягивает руки и осторожно прикасается. — Можно? — Конечно. Он ощупывает тебя. Не магией, не мерцанием палочки, руками. У него холодные пальцы с длинными ногтями, и они слегка царапают тебя. Грудь, плечи, шея, подбородок, щеки, надбровные дуги, лоб, скулы — он тактильно вырисовывает тебя. И, наконец, обнимает. Ты крепко обнимаешь в ответ. От его волос пахнет мылом и немного палью, потому что он возился с магическими тварями. Ты с удивлением узнаешь, что Оминис худой, но этого не видно под мантей и несколькими слоями одежды, и сейчас ты обнимаешь не столько его, сколько ученическую форму, и твои слёзы пропитывают ткань. — Я так боюсь за тебя, — шепчет Оминис. — Я буду действовать осторожно. Обещаю. Вы размыкаете объятия и приводите себя в порядок. Тихонько выходите из крипты и… — Себ? Сэллоу караулит вас у выхода, и ты сталкиваешься с ним нос к носу. — Вот крысеныш, — бурчит за спиной Оминис. — Я вообще-то волнуюсь за вас! — возмущается Себ. — Мы все переволновались за последние дни, — откликаешься ты со смешком. — Никто не хочет заесть волнение? Поппи по дружбе утащила кое-что с кухни. Вы идете к Поппи, а потом к берегу, подальше от всех. И пока вы идёте, Оминис держит тебя за руку.