Мы построим этот мост вместе

Энакин не заметил приближающегося спидера. Возможно, слышал где-то вдалеке. Но потом на обочине мелькнула коричневая мантия и рыжие волосы, и в груди резко заныло, и он шагнул в сторону, пытаясь уйти из виду, пытаясь не увидеть лицо, которое он видеть с некоторых пор не хотел, и мысль о приближающемся спидере вылетела из головы. Следующее, что он помнит — это Асока, смотрящая на него сверху вниз. — Скайрокер, — сказала она, — это, наверное, был самый очевидный спидер, который я видела. — Просто помоги мне встать, — проворчал в ответ Энакин. Он болезненно хмыкнул от предположительно сломанных ребер, когда Асока подняла его на ноги, и кряхтел все время, что они шли до Залов исцеления, где Асоке пришлось угрожать ему, чтобы его осмотрели целители, а после он изо всех сил старался усидеть спокойно, пока мастер Че выписывала подробный список его травм. Когда он появлялся травмированный в Залах, всегда звали мастера Че. Она сказала, что на стойке регистрации теперь было оповещение, если появлялся кто-то из линии магистра Йоды, хотя Энакин подозревал, что это стоит сигнализация на него и на его многочисленные неудачи. — Сотрясение мозга, два сломанных ребра, два перелома, многочисленный кровоподтеки и рваные раны на правом боку, — нахмурилась она. Ему удалось договориться о том, что на кровати он будет сидеть, а не лежать, но судя по тому, как мастер Че на него смотрела, она была готова отменить их договоренность. — Тебе повезло, что нет внутренних повреждений. — Я просто не рассчитал, — пробормотал Энакин. Он всковырнул краешек бакта-пластыря, наклеенного справа от груди для уменьшения повреждения после его полета вниз по улице. Асока закатила глаза. — Отвлекся. — Я нахожу это маловероятным, — сказала мастер Че, и, хотя она не стала комментировать дальше, Энакин почувствовал, как ее цепкий взгляд задержался на его мешках под глазами, на выпирающих ребрах, напоминающих от том моменте, когда он впервые пришел в Храм много лет назад. Он не ел и не спал. Они были на войне. — Это правда, — коротко ответил он. Мастер Че вздохнула, но, словно почувствовав, как Энакин снова напрягается, решила сменить тему. — Я бы предпочла, чтобы ты остался здесь, пока мы не убедимся, что у травмы головы не будет побочных эффектов. — Вы сказали, что это незначительное сотрясение, — сказал Энакин. — Я сказала, что это сотрясение, и не сказала ни слова о его незначительности, — мастер Че сцепила руки за спиной в «позе мягких переговоров», как это раньше называла Асока. В этом была изрядная доля иронии, ведь Асока знала, что мастер Че использовала эту позу только когда ее учитель или ее грандмастер были особенно упрямы, и она отказывалась их отпускать. — Учитывая твое… отвлечение, — Энакин отвел взгляд. — не хочешь ли ты остаться здесь на ночь? Только ради того, чтобы была гарантия, что ты не пострадаешь? Завтра будешь в первых рядах на выход. — Спасибо, но нет, — ответил Энакин, поднимаясь с кровати. Комната качнулась, и он снова осел, а рука Асоки легла ему на плечо. — Мастер Че, кто-нибудь может остаться с ним? — вмешалась Асока. Ее ладонь на его плече напряглась. Мысли Энакина обратились к Оби-Вану, и он нахмурился, пытаясь отвлечься. — Он может вернуться домой? Мастер Че задумчиво хмыкнула. — Будешь добровольцем, падаван? Асока вздернула подбородок. — Конечно. Я знаю, что такое сотрясение мозга, я буду за ним следить, — она кинула взгляд на Энакина. — Я могу забрать тебя после тренировки сегодня днем. — Да, мастер, — сказал Энакин с сарказмом, но через мгновение смягчился. В последние недели только Асока удерживала его на плаву в его бесконечном море боли. Только ей удавалось уговорить его поесть и поспать, и все трое находившихся в помещении, знали это. Это была роль, которую она никогда не должна была брать на себя, как и не должна была учувствовать в этой войне. Мастер Че сдержала тяжелый вздох, так же, как и в его падаванские годы. Похоже, он вел себя так же, как и тогда. — Я позволю тебе покинуть Залы после того, как она придет за тобой. А теперь отдохни, Скайуокер.

***

Энакин проснулся и уставился на пустой потолок, ощущая боль в ребрах, каждую рану на коже, будто бы ее пропустили через мясорубку, и пульсирующую головную боль. Стул рядом с кроватью был пуст. Боль, казалось, поглотила его целиком. Он закрыл глаза. Пустой стул останется пустым навсегда. Связь останется изодранной раной. Рука больше не будет держать его за плечо. Голос не произнесет его имени с корусантским акцентом и раздражением. Глаза больше не прикроются в недовольстве при аварийной посадке… Энакин спустил ноги с кровати и одним движением выдернул капельницу. Он снял провода кардиомонитора, подключенные к нему во сне, взял свои немногочисленные вещи, висящие на перекладине в ногах кровати, и ушел. Определенно было что-то, что он должен был сделать, что-то что он должен был помнить, но все, что он видел — это пустой стул, и все, что он мог чувствовать — это жжение в груди, которое совсем не связано с ребрами. Ему нужно уйти, ему нужен воздух. Немногие целители Залов знали его лично, никто не остановил его и даже не посмотрел в его сторону, когда он тенью выскользнул. Некоторое время он бесцельно бродил по залитым светом помещениям, следуя за своей тенью, иногда прислоняясь к стенам в попытках отдышаться, прояснить затуманенный разум и немного успокоить дрожащие колени. Вскоре держать глаза открытыми стало сложно, фигуры перед ним расплывались, улицы сливались в одно, люди шли сплошным потоком, и пол, казалось, качался под ногами. А вот и они. Стены, которые он узнал. Код, который он помнил. Дверь открылась перед ним так же легко, как всегда. Боль в груди усилилась, и он рассеянно потер ее, словно прикосновение холодной металлической руки могло сгладить эту боль. Темнота внутри, казалось, немного облегчила ноющую боль в висках, но даже в темноте он увидел привычную с падаванских лет чистоту этой квартиры. Чистый стол. Все стулья аккуратно сдвинуты. Чай стоял ровным рядочком на полке рядом с чайником. На чайнике был небольшой скол на носике — он уронил его, когда попытался унести слишком много вещей за раз. Ваза с белыми цветами. Энакин вздрогнул и отвернулся. Вероятно, кто-то оставил после похорон. Энакин пошел в сторону спальни. Если бы он только мог прилечь на мгновение, если бы он мог закрыть глаза, возможно, туман рассеялся бы, возможно, он смог бы проснуться от этого сна. Возможно, это будет отличаться от долгих ночей, которые были раньше. Возможно, на этот раз такое забвение сработает. На кровати лежала мантия, как будто ее владелец скинул ее и ненадолго вышел. Энакин натянул ее. Рукава не закрывали запястий, а сама мантия заканчивалась намного выше щиколоток. Он слабо улыбнулся. Однажды в детстве Оби-Ван поймал Энакина за примеркой одной из его многочисленных мантий, которая свисала с него как с вешалки. Быстро скрытая улыбка и нежный взгляд тысячу раз стоили выговора нарочито строгим голосом за то, что он рылся в чужих ящиках, даже несмотря на то, что Энакин пытался доказать, что его учитель и так постоянно теряет мантии. Энакин сел на кровать и, уткнувшись в мантию, подтянул колени к груди, настолько это было возможно со сломанными ребрами и израненной кожей. Глубоко вздохнул. В комнате все еще пахло им: пряным чаем, простым фронтовым мылом и слабым озоновым запахом светового меча — как будто он покинул эту комнату вчера. Как будто вернется в любой момент. Как будто откроет дверь и снова закатит глаза, увидев Энакина, свернувшегося калачиком на кровати, скажет ему, как гордится, что его ученик овладел такой ленью, словно это была форма высокого искусства. Как будто подойдет и укутает Энакина, как когда тот был ребенком и боялся тишины и темноты. Он ушел куда-то далеко, где Энакин не сможет его найти, настолько далеко, что даже траур казался бессмысленным. Далекая скорбь по далекому телу. Энакин лежал и скорбел.

***

Энакин слышал, как вводился код на входной двери, и она распахнулась. Слышал приближающиеся шаги. Видел, как открывается дверь спальни. Видел нечеткую тень, одетую в джедайскую мантию и замершую на пороге. — Энакин?.. Голос. Голос эхом пронесся в душе Энакина, именно так, как не проносился уже много дней, так, как никто не смог бы повторить. Он крупно вздрогнул, но не отвел взгляда от стены. Никто так не разговаривает, никто не передал бы этот идеальный корусантский акцент. Но это всего лишь очередная галлюцинация, созданная его измученным мозгом. — Ты… в порядке? Энакин ничего не ответил. Тень сделала несколько шагов вглубь комнаты. — Я слышал об аварии с твоим участием, — медленно сказала тень. — Со мной связалась Асока, она сказала, что ты в Залах исцеления. Энакин выскользнул из Залов незамеченным. В Залах было нечем дышать. Пустой стул. Потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить, почему это произошло. Из-за кого это произошло. Хардин Кулаки Энакина сжались в рукавах мантии и он почувствовал, как что-то трескается. Быстро кинув взгляд вниз, он понял, что это потрескались корочки на костяшках пальцев. Между пальцев потекла кровь. Сколько крови потерял его учитель? Сколько крови впиталось в улицу? Сколько крови осталось на чужих руках, когда его пытались спасти? Он отдернул руку. Одежда его учителя не заслуживала еще большего кровопролития. — Энакин? Он увидел как тень подошла поближе, пока не оказалась вплотную у кровати — своей кровати. Эта кровать не была кроватью Энакина, а человек, кому принадлежала эта кровать, больше никогда ей не воспользуется. Галлюцинациям не нужен сон. — Почему ты продолжаешь преследовать меня? — наконец спросил Энакин, наблюдая, как протянутая рука галлюцинации слегка отодвигается. — Энакин, — вздох, легкое раздражение. — Это моя квартира. Что ты здесь делаешь? Энакин почувствовал, как кровать рядом с ним прогнулась, и услышала шорох ткани. Самая качественная галлюцинация, которую когда-либо выдавал его мозг. — Ты лжешь. Призракам не нужно место для жизни, — сказал Энакин, закрывая глаза. Тень была слишком близко. Достаточно близко, чтобы протянуть руку и прикоснуться. Но если он дотронется, галлюцинация исчезнет. Он крепче обхватил себя руками. — Я… что? — Я скучаю по вам, учитель, — пробормотал Энакин в мантию. Плотная ткань заглушала его голос. — Я очень по тебе скучаю. — О, Энакин, — еще один вздох. — Асока сказала, что у тебя травма головы. Тень слегла пошевелилась, словно чуть наклонившись к нему. Энакина затрясло. Стало тошно, и он с трудом вздохнул. — Это ненадолго, мой дорогой падаван, — в голосе явно слышалось самобичевание. — Очень скоро ты снова станешь презирать меня. Энакин изо всех сил пытался открыть глаза. Даже если это была галлюцинация, казалось важным, чтобы этот плод его воображения знал, — знал — что Энакину не все равно. — Я бы никогда не возненавидел вас, учитель, — сказал Энакин. — Никогда. Горький смешок. — Через некоторое время ты изменишь свое мнение на этот счет. — Нельзя ненавидеть мертвых, — твердо сказал Энакин. — Это неуважительно. Ты научил меня этому. — Энакин, — произнесла тень таким же ласковым голосом, каким его учитель говорил с детьми и многочисленными жертвами войны. Таким же голосом, каким его учитель говорил с Энакином, когда тот еще был ребенком и болел, лежа в большой и холодной кровати. Энакин издал полувздох-полувсхлип. — Я настоящий. Это все по-настоящему. Я не умер, это был трюк для спасения Палпатина несколько недель назад, помнишь? Судя по тому, что мне сказала Асока, это последствие того, что тебя сбил спидер, — тень взмахнула рукой, указывая на голову и грудную клетку Энакина, — она сказала, что у тебя травма головы, несколько сломанных ребер, несколько переломов и многочисленные синяки, но скоро тебе полегчает. И с нами обоими все будет в порядке. Рука коснулась лба Энакина мягко… нет, нерешительно. Как будто у него не было уверенности в том, имеет ли он право касаться и будет ли это приемлемо. Энакин потянулся за рукой, ему было все равно, исчезнет ли галлюцинация, все, что он жаждал — это ласковая рука того, кого он больше не увидит. Он схватил руку и положил себе на голову, наклоняясь ближе и закрывая глаза. Рука провела по его волосам, а пальцы немного сжались. Рука провела по его волосам Энакин распахнул глаза. Он откинулся назад, отталкивая тень, и она вскочила с кровати. Он попытался перевернуться на другой бок, чтобы встать с кровати, простыни запутались в ногах, а ребра заныли… — Нет! Нет-нет-нет, — Энакин не мог дышать, в груди сжалось, легкие горели… — Энакин, — сказала тень, пытаясь схватить руки Энакина, плотно сжатые вокруг живота, — Энакин, дыши. Это я, я могу тебя заверить, что я жив и здоров. Тень криво улыбнулась: — Если бы я знал, что так часто мерещусь тебе, я бы надел что-нибудь другое. Энакин вцепился в рукава своего учителя, пытаясь подняться, и издал невнятный звук близкий к плачу. — Оби-Ван, — выдохнул он. — Оби-Ван… ты… ты… — Это был всего лишь трюк, Энакин, — успокоил его учитель, подтягивая в некое подобие сидячего положения и придерживая за спину, — не более чем просто трюк. — Ты умер, — как же болит грудь, — ты умер, а я не мог спасти тебя… — Ты и не должен был, — учитель притянул его ближе, и мантия спала с плеч до талии. Они помолчали, и дыхание Энакина медленно возвращалось к норме. — Ты настоящий? — удивленно спросил Энакин. Он чувствовал теплое тело рядом с собой, дыхание Оби-Вана, прикосновение в Силе через остатки из связи — спокойное, мирное, утешающее. — А цветы?.. — Это приветственный букет от Падме, Энакин. Ты же был рядом, когда его доставили, — Оби-Ван слабо улыбнулся. — Это был первый раз, когда ты поговорил со мной по-человечески после того, как я вернулся. — Я не… я не помню, Оби-Ван, я… В груди снова сжалось и внутри снова что-то свело. Энакин оттолкнул руки своего учителя, не обращая внимания на выражение боли на его лице, и свалился с кровати. Тошнота подкатила к горлу, а затем то немногое, что он съел в тот день — то немногое, что он съел за последние несколько недель, — оказалось на полу. Он несколько раз вдохнул-выдохнул, зрение побелело, и начались новые рвотные позывы, но внутри ничего не осталось. Руки схватили его за плечи и мягко потянули назад. — Думаю, надо вернуть тебя в Залы исцеления, мой бывший падаван. — Нет! — Энакин выгнулся в его руках, закашлялся, грудь заныла. Он вцепился в запястья Оби-Вана, сжав их настолько сильно, что на следующий день, вероятно, проявятся синяки. Воздух входил и выходил из его легких со скрипом, он не мог контролировать свое дыхание, а зрение пошло темными пятнами. Сердце бешено колотилось, а потом, казалось, пропустило удар, и он еще крепче сжал пальцы. — Нет, не надо! Ты… не оставляй меня, не уходи, пожалуйста, Оби-Ван, пожалуйста, ты не можешь… — Энакин, дорогой, все в порядке, все хорошо, — руки с его плеч переместились к его рукам, осторожно поворачивая его и освобождая запястья. — Я никуда не ухожу. — Пожалуйста, пожалуйста, просто останься, — голос сорвался, он смолк, но Оби-Ван, казалось, понял. — Конечно, Энакин.

***

Звук комлинк разбудил Энакина, и он зашевелился. Оби-Ван потянулся, чтобы ответить, а Энакин плотнее свернулся калачиком. Ладонь пригладила его волосы, и он снова расслабился. — Асока? — это было сказано негромким голосом, видимо в попытке не разбудить Энакина, но было уже поздно. — Магистр, — раздался испуганный голос Асоки, и Энакин вздрогнул, пытаясь раскрыть глаза и проморгаться. — Я хочу поговорить об Энакине. Я должна была… Мастер Че… спидер… Слова проплывали мимо сознания Энакина, но не интонация. Она была напугана. Учитель не должен пугать своего падавана. Энакин попытался сесть, цепляясь пальцами за одежду Оби-Вана, сидящего у изголовья кровати, но ребра снова заныли, и он задохнулся. — Не двигайся, — прозвучало раздраженное. — Асока, он здесь, со мной. Он был в моей квартире. Энакин заметил, что Оби-Ван ничего не сказал о том, что нашел его, завернутого в его мантию на его кровати. — А собрание Совета… — Неважно. Я предупредил их, они в курсе. На мгновение на линии повисла тишина. — Он в порядке? Раздался еще один вздох, наполненный болью, и эта боль отдалась у него в груди. — Он дезориентирован. Какие именно у него травмы, Асока? — Мастер Че сказала, что у него сломано несколько ребер и сотрясение мозга, но ничего непоправимого. Она хотела, чтобы он остался в залах, чтобы быть под наблюдением. Она беспокоилась, что он истощен. Вы знаете… потому что мало ел, спал… и вас рядом не было. Наступила тяжелая пауза, Оби-Ван не отвечал. — Он проснулся? — Частично. Я передам ему комлинк. Комлинк приблизился к его лицу, и он открыл глаза. — Шпилька? — Ты в порядке, Скайрокер? — Угу, — промычал он в ответ, — лучше всех. — Звучит убедительно, — саркастически ответила Асока, и Энакин снова мыкнул, закрывая глаза. Гул комлинка исчез. — Асока, ты еще здесь? — Магистр, — ответ был робким и отрывистым, но Энакин слишком устал, чтобы понять, почему. — Он должен вернуться в Залы исцеления… …или ко мне — осталось невысказанным. — Я знаю. Но думаю, что будет лучше, если он останется здесь на ночь. Он плохо среагировал, когда я попытался договориться с ним об этом, и я не хочу рисковать, беспокоя его еще больше, ведь он ранен и дезориентирован. Не сегодня. — Поздновато не беспокоить его, магистр, — тихо сказала Асока. — Это не первый раз, когда он останется у вас. — Я так и думал, — сказал Оби-Ван. На плечо Энакина легла рука, и он немного расслабился. — Магистр? — Да, Асока? — Вам нужно все исправить. Связь оборвалась, и ладонь на плече Энакина слегка сжалась. Он пошевелился, перекатившись на спину, чтобы посмотреть на своего бывшего учителя. — Учитель? Асока? Оби-Ван легко похлопал его по плечу, и Энакин почувствовал, как он снова прислонился спиной к изголовью. — Спи, Энакин, — его голос звучал устало. — Утром будет тяжело.