Мы построим этот мост вместе

Энакин проснулся в одиночестве. Он сел, откинув мантию и одеяло и свесил ноги с края кровати. Накатили смутные воспоминания о том, что его кто-то держал, о терпеливом шепоте в темноте, о страхе, боли, потере, о болящей груди. Но сейчас он чувствовал только усталость. Моргнув, он огляделся. Чем дальше он узнавал комнату, тем сильнее сжимались вокруг него стены. Он провел здесь столько дней, прячась от друзей и скорбя… Энакин почувствовал, как подкатила паника. Он проснулся в одиночестве, а Оби-Ван… Дверь в спальню открылась, и Энакин облегченно выдохнул. — О, ты проснулся. Как себя чувствуешь? — Оби-Ван вошел и протянул кружку. Энакин увидел пар над ней, но вряд ли это был каф. Оби-Ван сколько угодно мог пренебрежительно относиться к себе, но, когда дело касалось Энакина, он всегда был дотошен. Наверное, это чай. Сопровождаемый робким, полным надежды взглядом. Но из-за затянувшейся тишины и неподвижности Энакина, взгляд потускнел и в нем появилась плохо скрываемая обреченность. — Энакин? Его поразило, что это был первый раз, когда они нормально разговаривали с тех пор, как его бывший учитель вернулся, без лысины и голосового модулятора, за исключением того короткого диалога о белых цветах. Энакин отодвинул от себя кружку — протянутую руку — и Оби-Ван поставил чай на тумбочку. — Насколько я понимаю, твой краткосрочный приступ потери памяти прошел, — сказано это было нейтральным голосом, не было вопросом, поэтому Энакин не счел нужным ответить. Он просто не мог. Что он мог сказать на это? «Когда мне было больно, я мог помнить только твою смерть, а сейчас я пришел в себя, и воспоминания о твоем возвращении едва ли не хуже, чем о твоей смерти?». Его учитель вздохнул и сел напротив кровати. Энакин почувствовал мелочное мстительное удовлетворение, что выселил Оби-Вана из его же кровати. — Думаю, нам надо поговорить. Как он мог объяснить вернувшемуся, как выглядела пропасть со стороны того, кто остался? Как он мог объяснить, насколько глубокой и темной стала пропасть между ними? Как он мог объяснить, что, хоть и со стороны его учителя мост выглядел так же, но с его — превратился в пепел? — Нам не о чем разговаривать. Энакин оттолкнулся от края кровати. Его штормило, и он схватился за стену, чтобы не упасть. Сморгнув черные точки со зрения, он понял, что Оби-Ван поднялся и протягивал ему руки. — Энакин… — Не беспокойтесь, учитель, я уйду, как только смогу выползти отсюда… — Энакин. — Не буду отнимать ваше драгоценное время… — Энакин! Его падаванские годы не пришли даром, и Энакин застыл от окрика. Металлическая рука сцепилась в стену, краска под пальцами пошла трещинами. Он ждал, что услышит, как именно на этот раз он подвел своего учителя. Оби-Ван опустил взгляд на свои руки, крепко сцепленные на коленях, как будто он снова сдерживал себя от того, чтобы протянуть их в попытке помочь. Было странно видеть, что Оби-Вану нужны были такие меры, чтобы совладать со своим желанием помочь, и Энакин знал, что это должно что-то значить, но тот конкретный момент своей жизни, не мог понять что именно. Второй рукой Энакин рассеянно потер грудь, морщась от боли. Что на этот раз? Его неспособность контролировать свои эмоции? Его неспособность отпустить? Его оглушающая боль из-за того, что его бросил человек, который, как он думал, глубоко о нем заботился? Или какая-то новая ошибка, которую он совершил в минуту слабости? В голове гудело, и это эхом отдавалось в челюсти. Он стиснул зубы. — Прости меня. По их связи Энакин понял, что это было искренне. Но все равно он не ожидал этого услышать. — Что? Оби-Ван поднял глаза, и Энакин замолчал, застыв от старости в них. — Прости, — повторил Оби-Ван, — за все, — он сказал это печально и наклонился вперед в своем кресле. — Вот об этом я хотел поговорить. Энакин никогда не видел своего учителя настолько неуверенным. — Эта ситуация с Хардином… я не знал, что моя смерть вызовет у тебя такие длительные страдания… Нет. Нет. — Нет, — сказал Энакин, и все оправдания пресеклись в корне. — Нет. Именно на это вы и рассчитывали. Ты намеренно скрыл этот план от меня. Ты и Совет. Именно от меня, а не от всех остальных, чтобы все купились на твою смерть. — Энакин… — Хватит произносить мое имя. Энакин отпустил стену, вытянув пальцы из проделанных металлической рукой отверстий и сделал шаг к Оби-Вану, сжав кулаки настолько сильно, насколько мог, чтобы не натворить глупостей. — Ты просто продал мое горе. Это было мое горе, моя боль. Не Асоки. Не Сатин, которую, по твоим словам, ты не любишь. Никто другой из Совета. И они в любом случае знали, что происходит. И этого должно было быть достаточно, чтобы показать подлинность. Ты относился ко мне хорошо все эти годы, а потом просто выбрасываешь меня как раба? Ты использовал меня. Ты… я… никогда… Комната закружилась, и Энакин снова привалился к стене, упав на одно колено. Пол качался как на кораблекрушении. — Энакин… — Нет, — выдохнул он, — нет, оставь меня в покое… — Пожалуйста, Энакин, — его рука повисла над плечом и через мгновение мягко опустилась. — Просто присядь. — Не трогай меня. Оби-Ван кивнул и отступил, тяжесть руки на плече исчезла, и Энакин не упустил взгляда, брошенного на его дрожащие пальцы, снова пытающиеся сцепиться в стену. — Я должен был… — начал Оби-Ван, но Энакин втянул воздух и снова оборвал его. — Ты научил меня сражаться. Ты научил меня плавать. Ты научил меня читать и правилам Храма. Ты научил меня всему. Ты был… — он с трудом поднялся на ноги, раскачиваясь и пытаясь повернуться, чтобы прислониться к стене. — Ты… ты был моей семьей. Ты правда думал, что твоя смерть не сломает меня? Он пытался говорить горьким тоном, но получилось сломлено, как и он сам. Сила, как болит грудь… — Но в этом и был весь смысл? Оставить меня разбитым и надеяться, что, когда ты вернешься, я смогу собрать себя в кучу, и все вернется на круги своя. Надеяться, что я… я смогу простить тебя. И ты хочешь, чтобы я простил тебя. Неужели я нужен тебе только из-за своего горя? В этом была вся суть. Хотел ли Оби-Ван вернуть его после того, как Энакин показал свою привязанность? Было ли это каким-то очень изощренным наказанием за привязанность? Был ли Оби-Ван достаточно жесток, чтобы снова отвернуться от него, увидев его состояние? Оби-Ван сидел перед ним на корточках. Энакин почувствовал под ладонями пол. Когда это случилось? Он стоял рядом со стеной… Онемевшие пальцы вцепились в ковер. Грудная клетка горела. Она часто горела. — Я очень надеюсь, что ты сможешь простить меня. За все. Я знаю, что ничего не могу сделать, чтобы загладить свою вину перед тобой — перед тобой и Асокой, — но я хочу попытаться. Пожалуйста, позволь мне попытаться. — Уже слишком… слишком поздно, — сказал Энакин, теряя цель, теряя горечь, теряя ярость, теряя стену, на которую он хотел опереться. — Ты умер, — он попытался подтянуться, но рука онемела, пальцы не двигались, не могли ничего сжать, — ты умер, — и он, наконец, потянулся к Оби-Вану, пытаясь дотянуться, пытаясь схватить его. Когда он упал… — Энакин, — сказал Оби-Ван, и Энакин удивился настойчивости в его голосе, — что мастер Че сказала о твоей травме головы? Энакин? — Я, — выдохнул Энакин. — Я не… — Энакин! Тьма поглотила его.

***

Белый свет Залов исцеления проникал под веки, и, глубоко вздохнув, Энакин открыл глаза. Видимо, ему суждено возвращаться и возвращаться, и возвращаться в этот мир, только с каждым разом еще более израненным. Мысль мелькнула и исчезла, и он быстро повернул голову. Вот он. Слева. Сидел в кресле, сведя брови, и смотрел на открытую дверь. Его учитель. — Оби-Ван, — попытался сказать Энакин. Во рту пересохло, голос скрипел, но он был услышан. Оби-Ван резко повернулся к нему, и Энакин увидел темные круги вокруг его усталых глаз и множество новых морщин. И, казалось, вся старость отразилась в его глазах. — Энакин, — он выдохнул с облегчением. — Слава Силе. — Где… где Асока? — Она вышла за едой. Скоро вернется, — что-то мелькнуло на его лице, и он быстро поднялся на ноги. — Если хочешь, чтобы я ушел, все, что тебе нужно сделать, это попросить. Он посмотрел на Энакина так, будто расстояние между ними было невозможно велико, хотя они были рядом. Лицо его учителя не выражало никаких эмоций, не было никакого намека на то, что он мог думать или чувствовать, и Энакин внезапно почувствовал себя опустошенным. Они редко не знали, что думает другой, даже посреди сражений, даже среди ужасов войны. Они существовали на подкорке друг у друга. Польза и бремя. — Энакин? — Если б, — начал Энакин. — что, если бы мне пришлось умереть? Ты бы… что, если бы я умер? — Мне не нужно представлять, что ты умер, Энакин, — сказал Оби-Ван, избегая прямого ответа на вопрос. Его рука переместилась с бороды на переносицу, ущипнул ее, будто пытаясь предотвратить надвигающуюся головную боль. — У тебя остановилось сердце, и два дня назад ты упал на пол моей квартиры прямо у меня на глазах. О великая Сила, Энакин, я должен был дышать за тебя, пока не прибыли целители, и этого могло быть недостаточно. Оби-Ван открыл глаза и наклонился вперед, плотно сцепив руки. — Ты никому не сказал, что у тебя были боли в груди. Энакин откинулся назад на кровать, дыхание перехватило. Вероятно, он издал какой-то невнятный звук, потому что гнев Оби-Вана мгновенно испарился, и он завалился обратно в кресло, закрыв лицо обеими руками. — Ты умер на полу моей квартиры, и было слишком поздно тебя спасать. Меня предупреждали, меня всегда предупреждали, что у джедая не может быть привязанностей, но так только остановилось твое сердце, мое тоже прекратило биться, — он поднял голову, и глаза у него были подозрительно влажные. — Ты забыл сказать хоть кому-то, что у тебя аритмия из-за клиффовой силовой молнии. Нехарактерные эмоции на его лице и нехарактерные для него ругательства заставили Энакина ответить. — Я не знал. Оби-Ван издал короткий и неуверенный смешок. — Ты хочешь сказать, что не замечал головокружения, учащенного сердцебиения или одышки? Потому что Вокара Че уверяет меня, что они были бы наиболее заметными. У Энакина действительно не было на это ответа. Он замечал боль в груди, помутнение зрения, головокружение, ощущение, как будто в комнате не осталось воздуха. Но он испытывал такие же эмоции раньше, до силовой молнии. Слезы так же затуманивали зрение, а горе так же сжимало грудь. И даже если у него перехватывало дыхание от вида коричневой мантии и рыжих волос, то это стало для него новой нормой. Энакин запрокинул голову и уставился в потолок. — Я ведь не умер, — сказал он наконец. Рядом послышался долгой вздох. — Я тоже. И это была правда. Абсолютная правда. Оби-Ван не умер. Энакин скорбел по нему, но Оби-Ван был жив. Его мама умерла, но Оби-Ван был жив. Эта война казалась бесконечной, но Оби-Ван был жив. Это было так просто. Как долго они еще будут смотреть, как другой умирает на противоположной стороне пропасти, которую они сами же и создали? Как долго этот сломанный мост между ними может находиться в таком запустении, прежде чем рухнет навсегда? Нет. Больше никогда. Настало время построить что-то новое. Что-то напоминающее о былых днях, когда напряжение между ними не было таким сильным, что-то стойкое, чтобы нести вес нового бремени. И на этот раз Энакин сам возьмет инструменты. — И как мы попадаем в такие ситуации? — спросил он, улыбаясь из-за искренности своего же вопроса и сдерживая слезы в уголках глаз. Оби-Ван грустно улыбнулся в ответ. Первая доска уложена на новый мост. Первый шаг сделан. — Как бы мне не хотелось доказывать, что твои действия, кажется, доставляют нам большие неприятности, дорогой, — начал Оби-Ван, — мы, к сожалению, похожи гораздо больше, чем кажется. Хотя я убежден, что это последствия твоего дурного влияния. Они ухмыльнулись друг другу, и Энакин закрыл глаза, чувствуя, как по щеке что-то течет. — Я не хотел ничего из этого, — сказал он сквозь короткие всхлипы. — Я не хотел такого. Я не… я так устал. Эта война и… и все эти смерти и боль… и потом ты… — Я знаю, — последовал тихий ответ. Энакин глубоко вздохнул и вытер глаза единственной работающей рукой. — Ты сказал, что нам надо поговорить, — произнес он наконец. — В тот раз, когда… Он смолк, прекрасно осознавая, что «тот раз» был, когда он последний раз был в сознании и до того момента, как он рухнул на пол, после чего, вероятно, у него наставника появились еще несколько седых волос. — Надо, — ответил Оби-Ван. — Но думаю, лучше отложить это на другой раз. — Когда я не буду в плену, — с некоторой горечью сказал Энакин, водя рукой по своему телу. Залы исцеления, возможно, не были его любимым местом, но мастер Че определенно страшнее Кикса, и он знал, что его учитель готов был сдать его с потрохами, если он соберется сбежать. Оби-Ван судорожно выдохнул и откинулся на спинку стула. — А я-то думал, что ты скорее умрешь, чем поговоришь со мной об этом. — Что ж, приятно видеть, что после твоей смерти чувство юмора у тебя не улучшилось, — ответил Энакин, закатив глаза. — Наверное, этот разговор будет гораздо легче вести, пока ты недееспособен и не так давно получил серьезную травму. — Если это вроде того раза, когда ты пытался объяснить мне принцип работы пестиков и тычинок… — Энакин. — … потому что ничто не может быть настолько неловким, как это было… — Энакин. Энакин ухмыльнулся в потолок. Несмотря на пропасть между ними, было приятно знать, что Оби-Вана так же легко вывести из себя и подколоть, как и раньше. Еще одна доска. Еще один шаг. — Ты знаешь, что это был мой выбор — скрыть от тебя правду. Энакин знал это. Оби-Ван сказал это, когда они вернулись на Корусант. Но сейчас было так же больно, как и тогда. — Но ты не знаешь, почему именно. — Нужно было, чтобы на это купились, я знаю, — Энакин пожалел, что начал этот разговор. Он перекатился лицом к противоположной стене и закрыл глаза. Рука коснулась его плеча. — Это… еще не все, — сказано это было неохотно, как будто было извлечено из глубины эмоций, которые его учитель так тщательно скрывал. Энакин повернул голову. Оби-Ван теперь сидел на краю его кровати, положив руку ему на плечо, глядя на него сверху вниз. Сквозь их связь Энакин почувствовал сомнения-настороженность-страх, но эти эмоции были прерваны потоком тепла и привязанности, чего он не чувствовал с детства. Оби-Ван сделал глубокий вдох, будто ныряя в омут. — Я забочусь о тебе с тех пор, как ты стал моим падаваном. И с годами эта забота только росла. Ты был мне как сын. Как только ты вырос ты стал для меня нежданным, но желанным братом. В последние годы Совет терпел это, в некотором роде даже поощрял. Но после ситуации на Кадаво Совет стал… обеспокоен. Они решили, что будет лучше, если я… удалюсь ненадолго, чтобы попытаться разобраться со своими привязанностями. Подвернулась миссия по защите канцлера, и меня уговорили взяться за нее. Он вздохнул. — Это миссия была не для того, чтобы ты разобрался со своими привязанностями, а чтобы я разобрался со своими. Я решил скрыть от тебя правду, пытаясь избавить тебя от этой боли. Хотя твоя искренняя реакция подкрепила эту ложь, что стало дополнительным преимуществом… Глубина твоей реакции меня поразила. Его взгляд устремился вдаль, куда-то сквозь стены Залов, куда-то, куда Энакин не мог добраться. — С годами наши отношения стали более напряженными, в немалой степени из-за меня и моего выбора того, как воспитывать и учить тебя. Он снова повернулся к Энакину и слабо улыбнулся. — Прости меня, мой падаван, но я не ожидал, что ты так беспокоишься обо мне. Энакин схватил руку Оби-Вана, лежащую на его коленях, и притянул к себе, чтобы прижать к своей щеке. Сейчас доски на мост ложатся с обеих сторон. — Да, — сказал он серьезно. — и беспокоюсь до сих пор. Я просто… — он подумал о последних нескольких годах, о Падме, о Татуине, о Совете и канцлере. — Все было сложно, и мы… мы так много врем друг другу. Он осознал это в полной мере, как только произнес. Его учитель, решивший бережно и терпеливо воспитать ребенка, несмотря на надвигающуюся войну, надел мантию, поднял подбородок и показал пример. А его падаван шел сзади, спотыкаясь и падая. Они оба несли тяжелое бремя, но Оби-Ван нес его впереди, где Энакин его не видел и поэтому полностью доверял его сильному силуэту, а Энакин тащил за собой, пытаясь скрыть от чужих глаз, даже когда начал падать из-за тяжести. — Ложь должна прекратиться, — твердо сказал Оби-Ван. Не успел Энакин раскрыть рта, как Оби-Ван убрал руку с его щеки, чтобы прервать. — Я не жду, что ты расскажешь мне свои секреты, — осторожно сказал он, — но для меня ложь должна закончиться. Боюсь, она приносит больше вреда, чем пользы. Энакин почувствовал легкое прикосновение к своим ментальным щитам и с любопытством опустил их. Это не было ошеломляюще, как ожидалось с тем количеством откровений, которые были произнесены сегодня, потому что, конечно, его учитель знал его и его темперамент. Касание по ментальной связи было похоже скорее на прогулку в мягком тумане открытости, уязвимости и мира, который, казалось, впитался в его разум. — Что же касается моих привязанностей, я решил просто… принять их. Сдавливающее чувство в груди, глубокая боль все еще оставались. Но чистое облегчение, казалось, успокоило его настолько, что сердцебиение значительно замедлилось. Оби-Ван, самый бескорыстный учитель, шаг за шагом приближался к нему по этому мосту. Тревожная мысль мелькнула у Энакина, и он нахмурился. — А… Совет знает? Вряд ли они обрадуются тому факту, что Оби-Ван, пример для многих в Храме, решил просто… не подчиняться. — О, боюсь этого уже не скрыть, — посмеиваясь, сказал Оби-Ван. — Я подозреваю, что большая часть Храма почувствовала мою панику, когда ты рухнул, и сделали свои собственные выводы. Казалось, он собрался с силами, наклонился вперед и сцепил руки на коленях, как делал до этого в квартире. — Эта война изменила всех нас, включая джедаев, и мы не можем игнорировать это. Мы ежедневно сталкиваемся с болью и смертью, и каждую секунду нам приходится делать выбор, который может и будет определять миллионы жизней. И я понял, что привязанность не так уж и плоха, — его глаза скользнули по Энакину, а потом он отвернулся. — И я считаю, что джедаи должны продолжать в том же духе, когда эта война наконец закончится. Ради всех нас. Некоторое время они сидели молча, каждый в своих мыслях. Это было ни с чем не сравнимое откровение, Оби-Ван правда волновался о нем и проигнорировал бы указы Храма, если бы ему помешали это сделать. Энакин понял, что цеплялся за эту мысль, и она его не обжигала. В каком-то смысле это было привычно и ожидаемо, пусть и он раньше слепо не замечал этого. Энакин понял, что его немного ведет из-за теплоты кровати и их связи, и с силой заставил себя вернуться к внимательности. Он не мог просто проспать это время. Вне этих стен все будет по-другому. — И что теперь? — Ну, — медленно сказал Оби-Ван. — Я сомневаюсь, что твой гнев полностью исчезнет. Энакин что-то промычал в знак согласия, и Оби-Ван проложил, кладя руку на бороду: — Горе тоже вряд ли пройдет само. Поэтому, я полагаю, что проведу оставшуюся жизнь, сколько бы у нас не осталось жить, пытаясь добиться твоего прощения. — Почему? — Энакин не смог сдержаться и не спросить, но на этот раз, в отличие от множества других в процессе его роста, он знал ответ. — Потому что ты важен для меня, и я не хочу, чтобы остаток наших жизней мы провели в этом подвешенном состоянии. Ради нас обоих. Но сейчас, — добавил Оби-Ван, слегка наклонив голову и улыбаясь, — я чувствую, как твой падаван возвращается с чем-то вкусным для меня, что вполне заслуженно, я считаю, учитывая то количество времени, что я провел в ожидании, когда ты проснешься. Энакин нахмурился, и разочарование проскользнуло сквозь связь. — О нет, мой дорогой падаван, — сказал Оби-Ван с ухмылкой. — Ты останешься здесь на какое-то время, и твоя прекрасная диета будет состоять из бульона. Увидев, что Энакин нахмурился, Оби-Ван продолжил более мягко: — Но когда это закончится, и тебя передадут под мою опеку, я обещаю, что мы пойдем к Дексу и купим молочный коктейль. — За ваш счет, учитель, — ухмыльнулся Энакин, забыв об угрюмости. Оби-Ван откинулся назад и немного фыркнул, но Энакин чувствовал нежность и заботу. — Как обычно.

***

Несколько месяцев спустя, когда Энакин рассказал Оби-Вану о своей матери, Татуине и таскенах, его учитель крепко держал его, пока он рыдал в его мантию и молил о прощении, которое даровалось ему со всей искренностью. И когда Палпатин навис над ним и сказал встать на колени, Энакин зажег свой световой меч.