Я забуду, кто из нас слаб

Последний удар ботинка в живот был самым сильным, да таким, что Горшка будто вывернуло наизнанку от боли. Он сжался в комок в жалких попытках защититься. Двое мужчин с садистской жестокостью избивали парня, оставляя фиолетовые синяки на мягкой коже как напоминание о пережитых унижениях. От вида противнейших лиц подонков, блеска их лысин и металлического привкуса во рту Мишу мутило. — Понравилось, урод? — переводя дух, язвительно прохрипел один из обидчиков. Бритый наклонился к Горшеневу, обдавая ароматом перегара. Его довольная улыбка находилась всего в десятке сантиметров от лица Миши. Второй скинхед только нервно харкнул на мокрую землю. Они еще секунду со смесью триумфа и отвращения смотрели на парня. Но затем, услышав скрип шин за углом, поспешили скрыться. Миша один остался лежать на покрытом невесомым слоем снега асфальте, силясь сделать нормальный вдох. Когда башка стала совсем каменной, он все же постарался подняться. Боль в висках не давала ни на чем сосредоточиться, всё тело ныло. Горшок, зажмурившись, медленно согнулся и также аккуратно выпрямил ноги. Стал озираться безумным взглядом, а после с горечью усмехнулся, тут же его лицо приняло страдающее выражение. Мысли роились в голове, постоянно путаясь. Проникшись жалостью к самому себе, он закрыл лицо руками и беззвучно заплакал. Миша сидел так, один на дороге в грязном пустом питерском дворе, в окружении больших желтых домов. Холодный ветер трепал его отросшие пряди, смахивал крупные слезы. Каждое подрагивание в плаче отдавало колющей болью в груди. Он высоко задрал голову и сощурился, глядя на пасмурное небо. «Пошло всё нахуй», — единственная четкая мысль в тяжелой голове. Он отрывисто, но глубоко вздохнул и начал осматривать свою ладонь с широкой ссадиной с обратной стороны. «Почему все так? Лучше вообще не быть, чем так жить, - уродом среди уродов. Бестолково как…» — думал он обречённо. Миша опустил взгляд на свои промокшие замаранные штаны. Он совсем случайно заметил мелькнувшее за сухим деревом рыжее пятно. Это был кот, но какой-то худой и совсем не пушистый. Казалось, он даже местами облысел. Он блестящими глазами смотрел на парня, а подходить боялся. Тогда Горшок, обыскав карманы, достал мятую уже с разводами бумажку, на которой вчера записал набросок нового текста. «Сны теплые, сладкие сны, В которых море освежает тебя, В которых солнце улыбается, Лаская лучами свет земли, блестит, Делает праздники». Он ее окончательно скомкал и зашуршал, чтобы привлечь к себе внимание. Зверёк сигнал принял и осторожно подбежал. От легких хлопков ладони по тощей спине кот, пища, подобрался еще ближе. Тогда парень стал ласковее гладить его, и кот, уже ничего не стесняясь, забрался на колени. Выглядел котяра не лучшим образом. В нём Миша узнавал себя. Глядя, как блаженно прикрыл глаза новый друг, парень и сам невольно улыбнулся. Оба такие одинокие, хоть и ненадолго, но нашли утешение друг в друге. — Прости, приятель, мне нужно идти, — Миша в последний раз огладил его и аккуратно снял с себя, а затем, шатаясь, поднялся. Кот ещё долго провожал незнакомца каким-то слишком осознанным для животного взглядом. Снова один, снова никому не нужен. Парень шел вдоль дороги в полусогнутом положении, держась за живот. Печаль накрыла по новой, ему было абсолютно на все плевать. Все люди казались какими-то призраками. Дома, машины безликими картинками проплывали мимо А прохожие с подозрением косились на него. Весь какой-то перепачканный, видно, что валялся по земле, с царапиной на лбу и засохшей кровью под носом, еле передвигался по одной из самых людных улиц. Грех не посмотреть на такого представителя творческой молодежи своим самым осуждающим взглядом. Парню хотелось утешения, хотелось опять почувствовать себя ребенком на этом празднике жизни, поэтому он упорно двигался к Тамтаму. Сегодня он точно вдрызг напьется, забыв даже собственное имя.