Дайте слово

- Ну Миха, ну твою ж, а, ну что опять за херня, слов на тебя нет, - обреченно стонет Андрей, осматривая руины гостиничного номера. Врёт он, конечно. Слов у него – как фантиков у дурака. Точные определения для Михи ему постоянно впихивают другие люди, будто пытаются незаметно подкормить вечно недоедающего приятеля – на, мол, Андрюха, лопай, тебе прям пригодится. Первым нужные слова ему подсовывает препод в реставрационке – с таким кружевным именем, что Андрей восхищенно думает – издевается же, дед, на ходу сочиняет. Для полноты картины не хватало в конце помпезного «Старший», «Тринадцатый» или, там, «Шлемоблещущий». Евграфович говорит: - Голова у тебя светлая, Горшенев, но… - он вздыхает, возвращая Михе домашку, к которой в кои-то веки Андрей не имел никакого отношения. - Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет, - он для выразительности стучит себя костяшками пальцев по лбу. - Придите княжить и володеть нами. - А княжить меня уже есть кому! – гогочет довольный Миха на всю аудиторию, пихает Андрея локтем в бок, вовлекая в свое шапито. Андрей кивает, подтверждая - как всегда охотно вовлекается. Евграфович – преподавательская привычка – на автомате выправляет: - Мной. Хотя… - он прицыкивает и двигает дальше вдоль парт, переходя к следующей чахлой надежде реставрационного искусства. - М? – Миха поворачивается к Андрею и вопросительно бодает подбородком воздух. – Чё это за слово вообще такое, володеть? - Он старый, - шепотом объясняет Андрей. Евграфович реально выглядит так, будто по памяти им пересказывал эпическое призвание варягов на Русь. Миха улыбается широченно – его нисколько не смутил ни неуд, ни то, что его пожурили: кажется, из всей сентенции он впитал только пассаж про светлую голову и собирается ехать на этом нехитром поощрении до конца дня. А Андрей все пытается расквартировать внутри себя эту пыльную быль – «княжить и володеть», «княжить и володеть». Перекладывает с места на место. Пытается притулить к чему-то понятному - как Миха свою нескладную тушу, когда хватит лишку пива и поплывёт. Щекотно. И правда, слово-то какое.

***

А ведь приживается. Причем именно в этом покоцанном грамматическом обличии – так иногда родители подхватывают у детей неправильные формы слов, а потом забывают дорогу к норме. Миха притаскивает байку про варягов на первую же репетицию – довольный, как пудель, принесший мячик. Слово прилипает в момент, намертво, встаёт как родное, как здесь всегда и было – оказывается, именно по этому глаголу они коллективно томились в смутной неизъяснимой безъязыкой тоске. Его не хватало, чтобы лапидарно (Андрюх, за «лапидарно» в Купчино можно и в ебальник отхватить, ё-моё!) объяснить всё то, что Андрей так ловко проворачивал с Михой. И – самое поразительно – всё то, что Миха позволял ему вытворять с собой. Попал, блин, к настоящему колдуну. Княжить – оно ж такое, реально былинное, почти богатырское. Это и раззадоривать ушедшего в себя Миху, который любит завтыкать в пустоту на ровном месте. Дёрнуть за мочку уха, ущипнуть за щёку, бросить в него смятую пустую пачку сигарет, граунд контрол ту мейджор Том, приём. Это и отбуксировать Миху в угол и там всласть наорать, встряхивая за шиворот, распаляясь от его долбано-обдолбанной улыбки, когда он выходит на сцену угашенным в дым третий концерт подряд – «во Андрюха его княжит, даже жалко немного», с восторгом на грани зависти комментирует Пор. Он бы тоже сейчас от души проорался на Мишу, но княжить – это ж, ё-моё. Это и со смешком осадить Миху, когда он на интервью начинает нести пургу, оскорбляя людей целыми сословиями, аршином, не размениваясь по мелочам – христиан, американцев, славян, баб, мужиков, всю российскую эстраду, писателей, учёных. Мих, херню несешь, - добродушно княжит Андрей и жестом гасит этого блаженного. – Это твоё мнение, но людям оно может быть обидно, у каждого ж своя правда. Миха озадачивается, кумекает чего-то, подвисает на пару секунд, а потом – ведьмовство. Ну да, – говорит. – Так-то, если посмотреть, правильно, конечно. Это и заземлять Миху, когда он детонирует – а детонирует он почти всегда на любое слово или движение. Он почему-то всегда в обороне, всегда щетинится, всё ему думается, что мир в едином порыве хочет его задеть, оскорбить, обидеть, посмеяться да поглумиться. Удивительная ранимость для человека, который сам себя короновал в паяцы и короли шутов – впрочем, Андрей подозревает, что это еще один рубеж обороны. Он готов ворваться в драку с тремя гопниками, с целым, мать его, клубом, ввязаться в спор, разогнаться от нуля до ста быстрее, чем Андрей скажет «да бля». Я ведь не из робких, ну твою-то мать, Миха. Тих, Мих, - говорит тогда Андрей, не повернув головы кочан, и цепляет одной рукой за запястье. Не удерживает – удержи тут эту буйную шпалу на тропе войны, - не препятствует, не отговаривает, не увещевает, но… да, удачный глагол им всё-таки Евграфович подбросил. На Андрюху он почему-то никогда не запускает реакцию. То есть – еще как запускает, но не эту. Другую. А кидаться псиной бешеной на любой шорох – этого нет. Андрею можно перебивать, не соглашаться, подшучивать и подтрунивать, можно спорить прилюдно и подвергать сомнению его церебральное кряхтение, которое Миха выдает за комментарии журналистам. Андрею можно всё, и Миха не то чтобы даже позволяет – хуже. Ему в голову не приходит, что такое надо позволять. Княжить – это и протаскивать Миху через непростые моменты: когда он выпадает из реальности от боли, шатается от усталости, выламывается от тяги. – А Горшок вообще как, живой, коней не двинет? – с антропологическим интересом спрашивает Пор, перегибаясь через спинку автобусного сиденья, нависая над Балу. – Нормально, его там Андрей княжит, очухается к Воронежу, - буднично говорит Балу, и Андрей, до которого долетают обрывки диалога, только осторожно гладит бедовую башку Михи, примостившуюся у него на коленях. Спина затекла еще 30 километров назад, но Андрей не ерзает. Миха, наконец, провалился в сон, неудобно скрючившись под боком, а Андрею княжить до самого Воронежа.