Дайте слово

Еще одним словом для Михи Андрей разживается у Поручика. Слово почти отпочковывается от разгневанного Саши: - Ну иди и сам тогда разбирайся с ним, блядь. Самый умный, по Горшкам дежурный. Сашка почти настоящий взрослый – 19 лет, как-никак. Мог бы придумать что поумнее, чем эта ясельная дразнилка – не особо хитрая, совсем не обидная даже в босоногом детстве, но в Андрея она все равно почему-то попадает. Так-то это Андрей, конечно, попал, но осознаваться он будет сильно позже. Пока он просто обещает: – Я разберусь. – Разумеется, – поутихнув, Поручик хмыкает почти добродушно. – Иди. Княжь. Андрей идёт и не ропщет – он за эти два с лишним года уже сросся и со своей миссией, и с Горшком, и с тем, как это называют парни, и с тем, каким смутным теплом отдаёт слово в груди, особенно, когда слышит, как его произносят другие: как будто они подтверждают или признают его право и способность княжить Михой, что бы это ни значило. Свидетельствуют и документируют. А теперь – вот. Дежурный. Андрей спускается по лестнице, притормаживает у окна: на улице курит Миха, ссутуленный, будто ему на плечи что давит – что там за тяжесть такая невыносимая в затакте 20 лет может быть, Андрей головой не знает, но чувствует ее всегда безошибочно, как свою. Миха еще нескладный такой – словно тело в процессе роста никак не может выбрать магистральный приоритет и хаотично меняет линию партии как бог на душу положит. Эти детали на Михе иногда проступают так, что зависнуть можно, хотя – казалось бы. Ну Миха и Миха. А как повернется иной раз на оклик – патлатый, чёлка на глаза лезет, – вскинется, улыбнется Андрею, так и полезут все эти детальки. Хорошо от них становится – ну, просто хорошо, что они есть, и всё тут. Всё тут. – Мих! – Андрей выпадает из подъезда и не успевает выбрать ни мимику, ни интонацию, ни вообще что-либо, что последует за этим «Мих». С Михой никогда нет сценариев – сплошная импровизация, потому что предугадать его нельзя, можно только правильно среагировать. – Ты чё там так долго? – в переводе на человеческий, это, конечно, «сколько я тут могу стоять и терпеливо ждать, пока ты соизволишь прийти меня уговаривать, а я буду отказываться уговариваться, врубать несознанку и всё порываться уйти?» – С пацанами улаживал. – Злятся? – без интереса спрашивает Миха. – Да не особо, – Андрей цепляет его за плечо, пытаясь развернуть на себя. Люди обычно думают, что за слова-паразиты в «Короле и шуте» отвечает Миха. Посмеиваются на его «понимаешьда», «ё-моё» и «насамомделе». Бесспорно – у Михи лексический мусор мотыляется, как жвачка во рту, которую этот гопник-интеллигент никак не может выплюнуть, потому что все мусорки в округе угнали вандалы. Андрей даже думает, что понимает, откуда эта привычка – понимает, потому что с Андреем она у Михи если не испаряется до конца, то сильно тускнеет. Но в группе всё-таки два фронтмена, и ответственность у них пополам за всё – и за слова-паразиты. У Андрея они, конечно, менее очевидны и не бросаются в глаза, как белки под колёса, но всё же. – Ми-их, ну что опять за херня происходит? – смиренно выдыхает Андрей свою самую навязчивую паразитарную фразу. В топ-3 также входят «Да Миха блядь!» и «Простите, он не специально!» Миха предсказуемо молчит, только плечом дёргает – не пытаясь сбросить хватку, а словно проверяя, не денется ли куда рука Андрея. Да куда она денется, ёпт, Миха. Да куда они все денутся-то, а? По Горшкам дежурные, спасибо, Саша. Миха сегодня опоздал на студию звукозаписи почти на 2 часа – как будто вот альтруистам, которые и так почти за здорово живешь разрешили им записаться, делать нечего, как два часа простаивать. Да и на самой записи вёл себя как гоблин – всё не так, раздражался не по делу больше, чем обычно, заставлял переделывать там, где было сносно, откровенно клал болт там, где было прям совсем хреново. И в принципе всем видом показывал, что делает одолжение, играя тут с ними в их детские музыкальные куличики, и вообще, хуйнёй они все страдают. - Тебе студия не нравится? Или песни? Так другие ж можно выбрать, у нас ведь есть парочка в загашнике, а текстов у меня еще три тетрадки, – Андрей знает, что дело не в этом, но специально стреляет вхолостую, чтобы вынудить Миху раздраженно цыкнуть на его тупость – и выдать правильный ответ самому. – Да блин, Андрюх, знаешь же, ё-моё, – Андрей-то знает. Не знает пока, что именно знает, но знает, что не то. – Не знаю, – упрямится Андрей. Княжить – это вам не мешки ворочать, тут нужны навыки загонной охоты – но такой, чтобы Миха про эту охоту и не подозревал. – Давай, рассказывай, что тебя опять переехало так. Нормально же всё, ну! Студию нашли за копейки, на инструменты вон наскребли – паршивые, конечно, но, блин, лучше ж, чем были! – Андрей всё пытается подсадить Михе свой вполне искренний энтузиазм, потому что – ну правда ведь, как ни посмотри, всё хорошо. Но Миха же предусмотрительный – у него ложка дёгтя всегда с собой. Таскает ее за пазухой, чтобы в самый неподходящий момент вытащить на свет божий и навалить от души в выстраданную бочку мёда. Впрочем, иногда он просто держит ее на манер холодного оружия, пытаясь заехать Андрею в лоб – вот как сейчас. – Нахуй мы вообще всё это делаем, Андрюх? – Миха взбрыкивает, но так, вполсилы, из любви к драматическому искусству. Хотел бы – вывернулся. Наверное. Андрей уже и не помнит, когда Миха из его хватки пытался ускользнуть – всё больше наоборот, лезет вечно то под руку, то в руки, с тактильностью слепой двухлетки, познающей мир наощупь. За плечи он Андрея по-свойски сграбастал ровно через полчаса после знакомства, и то, если бы не скучная лекция, Миха бы точно на нём повис в первые же минуты, Андрей уверен. И на удивление – вообще не возражает. Это ж Миха. И его способ коммуникации с миром – из той же кадочки, что и слова-паразиты. Михе сложно выражать себя привычными способами, ему их то ли не хватает, то ли они плохо даются – поэтому он подрубает дополнительные каналы связи: долбит собеседника в темечко уточняющими «понимаешь, да?», а для верности еще и физически впутывает в диалог: то приобнимет, то по плечу постучит, то облокотится, то повиснет, то за локоть придержит, то жестикулирует гротескно, как будто регулировщика в шарадах показывает. Словно боится, что его бросят прямо посреди разговора, который никому нахуй неинтересен, а может, просто косноязычная собака: всё понимает, сказать никак, а если вдруг все-таки сподобится, то получается какое-то собачье эсперанто – вызывайте дежурного переводчика. Андрей – вечный дежурный – всегда на боевом посту. – Что – «всё»? – спрашивает Андрей, вглядываясь в лицо Михи. На нем вот-вот проступит, как полароидное изображение, какая-то эмоция, к которой они оба наверняка не готовы, но Андрей обучается на ходу. Ему за двоих нужно стоять в карауле. – Музыку? Группу? Песни? Наш мир создаём нахуя, да? – он пытается не злиться, Миха точно ведь не об этом, для него и группа, и их с Андреем мир – сакральная штука, про нее говорить так нельзя даже Андрею. – Ты чё? – испуганно оживает Миха, дёргая его за рукав и как-то сразу приходя в движение всем Михой. Заработали колёсики, стронулись с мёртвой точки, аллилуйя. Конечно, Андрей играет не совсем честно, но ради их общего блага и ментальной состоятельности иногда можно и сжульничать. – Я ж не об этом. Просто… толку что-то записывать, сводить, шутки эти от Поручика… душные, студия еще эта. А потом чё? Ты в армейку через две недели уходишь, хули тут… группа, блин, – Миха врубает эту свою бормотуху, высвобождается все-таки из хватки Андрея, закуривает и пожимает плечами. – Тебя два года не будет, какие нам альбомы, ё-моё. У Андрея от этой невнятной честности, от этих реакций, от этого чужого раздрая тянет внутри что-то, чему нет названия. У Андрея всегда для всего есть слово – даже в карман лезть не надо, – но тут его опять. Огорошило. Огоршочило! – хохочет в голове что-то голосом Балу. Он так и сказал в первые дни знакомства, когда Андрей оторопел от очередной выходки Михи, к которым Сашка на правах лучшего друга давно отрастил иммунитет. Нехуйски меня тогда огоршочило, конечно, – думает Андрей и хочет сгрести Миху крепко-крепко, пообещать, что всё будет хорошо, ерунда, чего ты придумываешь: текстов и правда три тетрадки, вам на первое время хватит – а я каждую неделю буду новые присылать, повыбираете, репертуар как раз сколотим крепкий, обкатаем, нового насочиняем, разбежимся, полетим, взлетим, нам «Юбилейный» с полтычка покорится – а там уже, знаешь, и Москву штурманём, а? Вместо этого Андрей переступает с ноги на ногу и тянется отобрать сигарету, просто чтобы руки занять. – Мих. Ну? – допытывает он, затягиваясь. – Два года, Андрюх, - повторяет Миха. – Чё я делать-то буду? – он спрашивает искренне, словно инструкцию от комбика потерял и теперь переворачивает комнату в попытках отыскать, параллельно выкрикивая Андрюху, куда он ее засунул. Андрей вот прямо сейчас очень благодарен, что Миха вовремя остановился и не стал добивать их осколком фразы. В режиссерской версии она звучит, конечно, как «Чё я буду делать без тебя?». Андрей знает – потому что это его фраза, на самом деле. Он тоже без понятия, что делать-то без Михи два года. Дежурство – такая штука, которая накрывает обоих: и часового, и вверенный ему объект. А то, что Миха ему вверен – так это не новость, это данность. Андрей сейчас пока ещё не в курсе, но эта хрень как бы надолго – на целое навсегда. Дежурить Миху – это почти как княжить, только там еще и официальные документики из органов опеки должны прилагаться. Как будто на Андрея свалилось очень раннее родительство, причем в статусе отца-одиночки. Или ему наконец подарили подросшего щенка, о котором он никогда особо и не просил. Дежурить Миху – это постоянно приглядывать, чтобы он был в порядке. – Мам, можно нам еще? – кричит Андрей, радуя маму отменным аппетитом и просьбой добавки. Андрей так-то нормально наелся, но знает, что Миха сам за себя не попросит, а один вторую порцию есть постесняется. Андрей знает, что Миха вечно не прочь пожрать, и это, конечно, потому, что растрачивает буйную энергию на всё подряд, как разорившийся русский помещик, вошедший в раж кутежа – а не потому, что дома лишний раз не высовывается из комнаты, чтобы с отцом на кухне не пересекаться, да и карманных денег им с Лёшкой обламывается скупо и редко. Андрей и сам еще не заматерел, но все равно испытывает что-то непонятное от этой его шарнирной угловатости, вечного подросткового голода и скромности, с которой он тычет пальцем в уличный холодильник с мороженым, когда Андрей предлагает угостить его – выбирай, какое? Разболтанное пищевое поведение у Михи приживется – даже через 15 лет у Андрея в доме, как у сталкера-параноика, будут повсюду распиханы заначки шоколадных батончиков, потому что Миха после очередного рехаба, потерявший килограмм 15 рабочей массы, постоянно хочет сладкого, желательно тоннами. А Андрей манал в два часа ночи снаряжаться – опять – в крестовый поход за глюкозой в круглосутку за три квартала. Опять – потому что привычка дежурить Миху никуда не денется. Тоже приживётся. Дежурить Миху – это следить, чтобы он не убился ненароком. По первости – чтобы башкой не бился о верхнюю полку в поезде, когда кеды развязывает и распрямляется. Или дверцы шкафчиков упреждающим маневром всегда закрывать. Чуть позже – подпихивать ему между делом закуску пожирнее, чтобы не развезло с пол-литра и можно было бы наловить моментов, когда Миха уже захмелевший, но еще не упившийся. Тогда он совсем перестаёт ершиться, удаль эта неуёмная примолкает, остается только что-то очень хрупкое и настоящее, но за душу берет, как ядреный первак. Миха тогда может плюхнуться рядом на диван, привалиться боком и башку на плече устроить. А Андрей может взлохматить ему волосы, отвлечься на Яшку, который разгоняет что-то по правому борту, потеряться в ощущении времени – да так и забыть убрать руку. Дежурить Миху – это кидать в него салфетки и воду, умойся, чучело моё, нам в кадр через 2 минуты. Это засечь инородное движение краем глаза и, без интонационного перехода, прямо во время съемок, попросить великовозрастную пятилетку «не кушать свою ручку, пожалуйста». Это убирать руки от его лица – Миха, нам всем непросто слушать твоё замысловатое пыхтение, которое продирается тропами ниндзя-аутиста, но даже мы не затыкаем тебе рот, так что будь добр – руки на колени и артикулируй слова чётче. Следующим шагом в финальной трансформации Андрея в гиперопекающую мамку-бизона была бы фраза «Давай, как дома учили, ну!». Тяжела ты, шапка Мономаха, которую вечный дежурный Андрей Князев напялил вместо уставной меховой фуражки. Чуть позже дежурить Миху – это отработанным движением переворачивать набок, чтобы не захлебнулся. Спать ложиться на полу рядом с его кроватью, потому что в рот Андрей ебал перспективу проснуться заблёванным – и еще больше ебал в рот перспективу проспать момент, когда Миха вздумает сдохнуть во сне, пока Андрей дрыхнет в соседнем номере. Дежурить Миху – это взрастить себе право игнорировать вообще все личные границы, заламывать его одним приёмом, дергать рукава вверх, инспектировать вены, убитые вхлам, рытвины это, а не вены, но вроде чистые – но Андрюха не первый год на этой арене, он по одному «привет» может сказать, что полный привет. Дежурить Миху – это в глазах белеет от ярости, когда Андрей остервенело выворачивает пуговицу на джинсах и стаскивает их так, не расстегнув молнии, потому что от души нахмурившийся Миха в нарковираже снова отощал и штаны тупо слетают с него. – Андрюх, не надо, не надо, – Миха бормочет иступлено, глаза жмурит, цепляется за штаны, не даётся – да где там ему сопротивляться. Андрей и в хорошие-то времена мог забороть его одной левой, а сейчас даже совестно, как ребенка разделывает. Под джинсами оказывается ёбаный Кандагар – ни одного живого места, и Андрей просто сатанеет. - Да что ты за сука, – орёт он бессильно, ненавидя всё, каждый след этот ебаный, себя самого ненавидя, ситуацию ненавидя до озверения – юродивую пародию на ту, которая так и не случилась, которую Андрею нельзя было разрешать себе даже загадывать. - Не смотри, Андрюх, – Миха жалкой попыткой пытается прикрыться и просит почти по-человечески, хотя Андрей уверен, что не осталось в нем ничего человеческого, только кариозные обломки личности. – Не так, – твердит он припадочно, пытается отодвинуться, но натянуть джинсы даже не рыпается – слаженности в теле не наскребется. Как же Андрей ненавидит это всё – особенно тот факт, что ненавидеть Миху не получается, блядь, физически. Он шатко делает шаг поближе, натягивает блядские джинсы на бёдра, держит там, где пуговица – смотреть на раскуроченные бедра сил нет никаких. – Миха. Всё. Это всё, – Андрей не угрожает и не принуждает. Он предсказывает – раскладывает, что будет дальше. – Да, всё. Как скажешь сделаю, Андрюш, – Миха выпаливает с животной, почти раболепной готовностью, с какой обычно соглашаются родители на все условия похитителей, или обреченный на казнь – на любые условия палача, предлагающего сделку. Андрей выдыхает в несколько приёмов, унимая гулкий колокол, которым внезапно зашлось за рёбрами. Сука. Как скажешь сделаю, Андрюш. Надо бы обрадоваться, что Миха так легко на больничку соглашается, не артачится, не бунтует как обычно, свободу свою истрепанную не отстаивает – Андрей называет это «великая война за зависимость». Войну за независимость они оба просрали прям на старте – техническая победа вследствие неявки обоих соперников. Какая тут, блядь, независимость, когда – как скажешь сделаю, Андрюш, четырьмя словами раскатал наглухо, как сопляка. Дежурить Миху – это забирать у него право на его свободу, потому что давать Михе свободу – это ребенка запирать в комнате со спичками и канистрой бензина и просить не шалить. Дежурить Миху – это заставлять его жить, когда он не хочет жить. Зачем это ему самому – Андрей прокнокает еще позже, хотя правильное слово ему дала мама совсем, кажется, недавно, через пару недель после знакомства с Михой. До великого озарения Андрея Князева еще пилить и пилить, а пока Андрей только учится дежурить Миху – но схватывает на лету, как лучший в помёте щенок немецкой овчарки. – Мих, ну, – он все-таки закидывает руку ему на плечо, хотя не очень удобно – вымахал, шпалина. – Прорвёмся. Только обещай, что дождешься меня, – утрировано серьезно говорит Андрей, строя из себя киношного героя, отбывающего не в Вологду, а как минимум на колчаковский фронт. – Придурок, – хохотнув, Миха всё-таки оттаивает, маневрирует и пытается боднуть Андрея всем боком. – Я тебе письма буду писать, слышишь, Андрюша? – подстраивается он под заданный тон, паясничает, но Андрей-то знает. Будет, конечно.