Дайте слово

В «Старом доме» созревает что-то новое. Он становится культовым за какие-то полгода — точка притяжения всей нефорской тусовки. Концерты идут плотняком — Чижа, «Снайперов», «Кукрыниксов», «Алисы», хардкор-фесты для ветеранов глубочайшего андеграунда, зарубежные гости. После концерты «Агаты» толпа была такая, что люди в очереди на выход к гардеробу успели целиком посмотреть фильм, который крутили на всех плазмах клуба. А еще он действительно становится в каком-то смысле домом для них всех — логовом, которого не было, наверное, с Миллионной. Это место, которое можно расписать под себя — и те недели, что Андрей оставлял контурный слепок своей буйной фантазии на стенах, а затем командовал покраской — Поручик, блин, это, по-твоему, зеленый, Реник, ты нужен нам в качестве стремянки — у ведьмы ухо не докрашено, — Шурка, шапочка из газеты не делает тебя прорабом, у нас тут анархо-коммунизм, последние станут первыми, а живые позавидуют мертвым, что значит, ты уже завидуешь, Яша, не отлынивай, солнце еще в зените! — все эти недели так похожи на реставрационку, что Андрей почти забывает, что им все уже за 30. «Дом» стал их собственным пристанищем, репточкой, местом, куда можно было прийти, когда идти некуда — или никуда больше идти не хочется. Здесь они поочередно ночуют, здесь празднуют дни рождения, сюда приезжают просто зависнуть, здесь сгружают спать перепившего — в очередной раз — Балу: везти его домой и смотреть в глаза Иришке воодушевления не хватает ни у кого. — Черт, Шурка, — бухтит Миха, пробираясь между слишком близко стоящими друг к другу стульями к диванчику, плюхаясь за стол рядом с Андреем. — Угомонился? — Ага, я посидел еще чутка да пошел, закрывать не стал, потом еще заглянем посмотрим, да? — Да, — Андрей делает глоток своего пива и косится на Миху. Он так пыхтит и елозит решительно, что тут даже не нужно быть дежурным Андреем Князевым, чтобы догадаться, что сейчас последует Речь. Или, как минимум, Важный Вопрос. — А… давно это? Шурка. Ну, чтоб так, — Миха кидается в реплику, как в атаку с осадной башни. — Как? — Андрей не то чтобы не понимает, но интересно, что заметил сам Миха. — Блин, Андрюх, мы его уже так… третий раз за сколько? Недели ж с прошлого не прошло, а до этого я его домой еще возил, Ирка смотрит так всегда, как будто эт… Как будто это вы с ним опять накуролесили, ага, только ты трезвый почему-то? — Не знаю, — Андрей пожимает плечом. Шуркины периодические уходы в алко-штопор у них даже проблемой не считались — панки трезвыми не бывают. Андрей до белой горячки хоть и не напивался, но еще несколько лет назад и сам был не дурак повеселиться. Доброе утро, Мишань. — Е-мое, хуйня какая-то, — изрекает Миха невпопад, откидываясь на спинку дивана и вытягивая вперед расставленные ноги. — Что хуйня, Мих? — смиренно уточняет Андрей. — Что… ты слышал, Машка сказала сегодня. — Слышал, — Андрей поводит плечом. — Она еще в Штатах… не прям говорила, но ясно было, что она… — Угу, — Миха щелкает языком о голую десну на месте передних зубов и тянется за сигаретами в карман своего плаща, который он теперь вообще, кажется, не снимает. Ходит по промозглому, снежному Питеру, как мрачный призрак ноября. — А и ладно, на самом деле. Альбом сделаем хоть нормально, без скрипки. В голосе у него почти радость, что наконец можно отыграться за «Акустический» и вшарашить альбом по жести. — Мих, — устало говорит Андрей, катая по столу пустой пластиковый стаканчик. — Давай не начинай. Потом решим. Альбом еще только весной, не раньше, а вот «Олимпийский» через три недели. — Машка сказала, что это последний её будет, получается. А чё, красиво, — Миха усмехается, прижимаясь затылком к спинке и выдыхая дым в потолок. Красиво, Мих. — Я те когда говорил, что уходить надо на пике, — продолжает бухтеть Миха. — Вот хоть Мышка… Андрей кидает в него пластиковый стаканчик — слишком легкий, он падает на стол, а Миха даже не удосуживается оторвать башку от дивана. Говорил он, блин. Мих, ты почти ушел на пике, спасибо, не то чтобы я мог это забыть. Андрей ловит внезапный приступ раздражения — на Миху, на эту его гнусавую вечную шарманку, на еще не начавшиеся, но уже заебавшие споры о хардкоре в альбоме, на Шурку, который опять запил, на Миху с его новорожденным трезвым удивлением всему происходящему, но главным образом на себя и рикошетом — на Машку. Каждый раз, когда Андрей об этом думает, в желудке неприятно дергается рыболовецкий крючок. Во рту накапливается кислый привкус поганого пива — сколько стадионов нужно еще собрать, чтобы им стали приносить нормальное? Выражение лица Михи — бескомпромиссно решительное и сомневающееся, — не сулит ничего хорошего. Андрей так хорошо его знает, что может писать инструкции — тем более что их писать-то, много ума не надо: просто содрать пару советов из школьного курса начальной военной подготовки. Раздел «Действия при пожаре», параграф «Рекомендация населению». Прежде чем открыть закрытую дверь в горящем здании, дотроньтесь до нее обратной стороной ладони. Не открывайте ее, если вы почувствуете, что дверь теплая — за ней огонь. Андрею даже трогать сейчас Миху не надо, чтобы понять — дверь теплая, за ней горит что-то, что нельзя выпускать наружу. Иначе оно спалит все то, что Андрей пытается заново собрать весь последний год. Открыть дверь — это открыть рот. И спросить глухо, без предупреждения — «Ты знал?» Ты знал про Гордея? Что он бьет Машку? Ответ за этой дверью — возможно, не один. И ни один Андрея не устроит, ни один ничего не поправит. С Мишей вроде всё понятно — этот социальную ситуацию не опознает, даже если она подписана будет, к нему ж пока с транспарантом не выйдешь — он в своей голове летать будет до победного. Если бы Миха знал — о, Андрей в курсе, каким беспощадным может быть Миха, когда где-то проседают его понятия о справедливости. За своих Миха дерется, как уличный пес — другое дело, каким непредсказуемым генератором случайных чисел он выбирает себе этих своих на сегодня. Он может вступиться за незнакомого парня в поезде или в баре, полезть на ОМОН, когда ему кажется, что тот жестит с пацанами в первом ряду на концерте, может нырнуть в толпу обезумевшего фанатья разнимать драку, чтобы никто не пострадал — а может бросаться на Балу с агрессивными комментариями или кинуть Андрея одного разбираться с прессой после теракта на их выступлении. Черт, Андрей думал, что его попустило. С Михой просто, на самом деле: кто рядом — тот и огребает, но за Машку он бы точно вписался, Андрей уверен. У него есть пунктик насчет детей и девушек — если это, конечно, не журналистки. У них, по мнению Михи, нет ни пола, ни стыда, ни мозгов. Миха наверняка не знал. Андрей замечал, невнятно ощущал и затаптывал это в себе, списывал на что-то безобидное, лишь бы… лишнего не увидеть, что ли. Не открывать теплую дверь. Андрей рассуждал просто: если бы Машке была нужна помощь, она ведь попросила бы нас? Рассказала нам? Мы же за нее горой, мы сколько лет вместе, мы ее как сестренку бережем, она ведь не может этого не знать? Но Машка ничего не говорила, отмахивалась только беспечно, и Андрей с готовностью покупался на ее небрежно сочиненную реальность — легко поверить в то, во что ты хочешь поверить. Иногда правда должна быть удобной, как походные ботинки — иначе в ней далеко не уйдешь, а Андрею надо было, чтобы все было в порядке. У него голова была забита совсем другим, там кроме Михи уже ни для чего не оставалось места — как обычно Мишка занимает собой все пространство, даже когда в период самых лютых героиновых виражей он весил, как мешок с костями. И он думал тогда… хуй знает, что Андрей думал, он сейчас уже не помнит. Возможно, он думал, что у них так принято — заметать проблемы под ковер, каждый справляется с тем, с чем может: у Андрея Миха, у Пора проблемы с бизнесом, у Балу сложно все с Иришкой и болеет сын. И так же незатейливо, как они игнорировали героинового наркомана в качестве фронтмена, они могут в упор не замечать, что директор группы бьет девочку-скрипачку. Что такое «Король и шут»? Мы все больше как семья, получается, — улыбался Андрей на интервью. Все правильно. Никто ведь не говорил, что это благополучная семья. А вполне себе среднестатистическая — батя с зависимостью, рукоприкладство, вечная жопа с деньгами. Черт, но это же не вся правда — есть же и хорошее. На самом деле почти все хорошее в жизни Андрея связано с группой, лучшие-лучшие-лучшие годы, которые он ни на что не променяет. Как так получилось — теперь? Что одновременно все так хорошо и тошно? Стадионный успех, армия фанатов, хэдлайнеры главных фестивалей, солидные гонорары — и рассыпающаяся группа, сорвавшийся Шурка, уезжающая Мышка, невменяемый Гордей? Гуси-лебеди, мать их. Рассказать Мишке, что Андрей был в курсе, здесь, когда они только вдвоем — есть в этом что-то исповедальное. Это будет почти облегчение — в кои-то веки Миха трезвый и молчаливый, Миха его слушает, Миха теперь в курсе их общих проблем, не завязанных на Михе ради разнообразия. Если так подумать, то всю дорогу у них трудностей-то было — отсутствие денег и михина зависимость, и ни с одной из них на михину помощь нельзя было рассчитывать. Не то чтобы он мог чем-то помочь сейчас, но по крайней мере… он будет знать то же, что и Андрей, и от этого, кажется, должно стать эгоистично легче. Помоги мне разгрести мою голову, Мих? Раз уж выпал такой редкий шанс. Делать ничего не надо, просто подыграй. Давай мы как будто как раньше, до того, как все наебнулось — двое против всех. Тянет тронуть эту чертову дверь, спросить, выложить карты на стол, и чтобы Миха рыкнул со своей непререкаемой уверенностью — «Не знал ты нихуя, Андрюх!» И очень хочется поверить — да, да, ты все правильно сказал, это просто я занят ужасно был, не до того было, у меня ж ты — и не последние пару лет, а вообще всегда, всю дорогу, я про тебя думал, как бы ты не отъехал ненароком, да и знать тебе такое — ты бы дурканул точно, выкинул дичь, не подумав, на эмоциях, еще чего доброго Гордея бы полез пиздить, а у него, сам знаешь, связи, и для группы это все, скандал лишний, и не знал я наверняка ничего, и в чужое лезть — а много кто к тебе лез, в твои проблемы с привычками только я совался, как камикадзе в клетку бешеного тигра, ну Балу еще, когда я уже совсем, когда ты уже совсем, и… Привкус кислого пива горчит на корне языка — Андрей морщится и сглатывает его вместе с так и не заданным вопросом. Миха пыхтит и ерзает на диване, кидает на Андрея зовущие взгляды — ждет, что Андрей тронет дверь, как температурный лоб, ждет, чтобы Андрей сказал, спросил или объяснил. Михе неуютно и маетно, долгая трезвость — дрянная штука: начинаешь замечать вещи, появляются вопросы. Почему Шурка так страшно пьет. Почему уходит Мышка. Откуда эти синяки. Мы чего вообще как, Андрюх? Давно это с нами, и что это — это? — Мих, — Андрей прочищает горло, не особо понимая, что собирается сказать. Миха сводит вопросительно брови и мотает головой. — С Гордеем надо чёт решать. Имеется в виду, ну. Понимаешь? — Ага, — хмыкает Андрей. — Понимаешь. — Больше без хуйни, Андрюш, да? — Миха кидает пытливый взгляд, а потом сплевывает в грязный стаканчик и бросает следом окурок. Это только он может спросить сыровато-честное и тут же по-панковски загасить окурок в собственной слюне, как будто похлопывает особенный момент по щеке, чтобы не зазнавался. Андрей только кивает коротко и украдкой вдыхает поглубже — он, конечно, бросил, но воровать дым вот так, у Мишки, это же не считается? Так они теперь разговаривают — не разговаривая толком. Андрей не задал вопрос, Миха на него не ответил, зато ответил на другой, который как бы покрывает непроизнесенное, но никаких явок с повинной. Ничего не обсудили и все решили — как нормальные взрослые люди. Все рассыпается. Все становится проще. — Без хуйни, Мих, — покладисто соглашается Андрей. В конце концов, правда иногда действительно должна быть удобной.

***

В «Старом доме» успевает произойти и еще кое-что. Поначалу Андрей не понимает, че за суета, и как всегда в таких ситуациях — как всегда с Михой, — любые странности в его поведении заставляют подозревать всякое нехорошее. Он сливается с репетиций, темнит, тупо отмазывается, дрыгается, как заяц на барабанах — Андрею хочется припереть его к стенке и вытрясти правду. Метафорически, разумеется — буквально Миху он не трогает давно, а если и случается, то в рамках дружеско-бытового участия. Но все оказывается гораздо проще — и лучше. Миха говорит: — Народ, это Олька, — и приобнимает лапищей за талию смутно знакомую Андрею блондинку. Где-то Андрей ее точно видел. — О! — оживляется Яша, джентельменски вставая со стула. — На открытии клуба, да? — Да, — улыбается Оля, переглядываясь с Михой. — Попросила автограф для брата, называется. Андрею нравится, что она не робеет, не заискивает и не тушуется. Бойкая. — Точно, — кивает Андрей, вспоминая. — Но это ж когда было! — Ну, мы заобщались сначала просто. Потом в Штаты тур, я думал, что все, а приехал когда, то, думаю, позвоню, че, за спрос не бьют в нос, — оживленно бухтит Миха, косясь на Олю боковым зрением. Вот уж кто робеет — так этот панковатый шкаф. Андрей смотрит на это представление во все глаза и с искренним восторгом. — Вот. И, получается, где-то уже месяца три общаемся. Общаемся. Господи, невероятно. Миха и девушки — цирковое представление, зрителей просят занять свои места и мужаться. — Оля, давайте к нам, — предлагает Реник на галантное «вы» и кивает за их столик. — Спасибо, ребят, я заскочила Мишке пару слов сказать и напомнить, что у него есть сотовый, — она качает головой с мягкой укоризной. — Да ё-моё, знаю я, чё он вечно, где-то здесь, блин, пиликает постоянно, я вроде нажимаю, — Миха раздраженно дергает головой, и Андрей припоминает, как они вместе правда пытались совладать с михиной новой лопатой, но ничего не получилось. — Звездочка и блок кнопок, — терпеливо напоминает Оля тоном человека, который произносил это уже как минимум семь раз, но не обломится повторить и в восьмой. — Надо сначала разблокировать, потом отвечать, на зелёную. — Да елки-палки, зачем оно мне это, и так ведь хорошо — приехала вот, повод есть, — улыбается Миха, и надо вот прямо сейчас что-то внести в разговор, пока Миху не унесло в лекцию о современных технологиях и шайтан-интернете. — Привыкнешь, — мягко цыкает Оля, и Андрей прямо верит: еще семнадцать повторений про блок кнопок — и Миха точно выдрессируется отвечать на звонки. Если, конечно, не проебет свою Моторолу где-нибудь в случайно сгенерированной его кипучей энергией черной дыре посреди автовокзала. Наскоро попрощавшись и клюнув Миху в щеку, Оля уезжает, а они с парнями еще остаются на два прогона и пару партий пива. До конца вечера Миха щупается странными взглядами, как болото топкое идет и каждый шаг проверяет на безопасность. Андрей, конечно, догадывается, что там за балаган у Михи в башке, но не вмешивается: ну его, пусть сам, даже интересно, до чего допетрит, куда тропинка его заведет. До кондиции Миха доходит ближе к полуночи. Курит, топчет берцами грязный декабрьский снег у черного входа в клуб. Андрей задирает голову, подставляя лицо снежинкам, смотрит на идеально круглую, отъевшуюся за месяц луну — потрясающе ровная и такая ярко-оранжевая, словно ее на это небо сослали прямиком из его собственных зловещих стихов. Эта ночь такой луны, конечно, не заслуживает. Михе явно охота что-то сказать, выяснить, проговорить, разобраться — но что именно, он понятия не имеет. Просто сделать так, чтобы это вязкое непредсказуемое болото снова стало безопасным детским бассейном, лягушатником, к которому он привык за пятнадцать лет. Местом, где он никогда не утонет и не пойдет ко дну, какую бы фигню ни выделывал. — Мих, — окликает Андрей, когда просто стоять и молчать становится совсем тупо. На Миху в расстегнутом плаще — спасибо, хоть на свитер — даже смотреть зябко. — Такси-то вызвал? — Так доберусь, — гудит Миха в сигарету, будто раздражаясь на Андрея за шелуху вместо вопросов. Этот и правда доберется — всегда загадочным образом добирается. Даже когда забывает паспорт и его отказываются сажать в поезд, Миха все равно умудряется доехать до следующего гастрольного города, еще и быстрее всей группы. — А я в квартиру диван купил, — неожиданно вздыхает Андрей, пряча руки в карманы. — Вся остальная голая пока, стены, считай, одни, но али мы не панки. Миха косится на него и откидывает прядь волос со лба. Гриву он отрастил, конечно, знатную — пытается спрятать тот факт, что щеки он тоже отрастил. Дуррррак ты, Мих. — Круто, — цыкает Миха и больше ничего не добавляет. Раньше все было бы не так. Не только с Мишкой — с каждым из них. За возможность хотя бы на пару часов зависнуть у кого-нибудь на свободной хате или даже в пустой комнате, можно было без раздумий отдать целое лето жизни. Когда Мишка звонил и шептал заговорщицки, что родаки уезжают аж на два дня на дачу, Андрей прижимал трубку плечом к уху и улыбался как дурак, наматывая провод на палец. Целых два дня! С Мишкой! Еще задолго до того, как они сообразили, что друг с другом можно не только мутузиться — даже тогда, в невинном возрасте босоногой шпаны ни у Андрея, ни у Михи вопросов не возникало «А зачем?». Или «И чё мы делать будем?» В смысле — зачем? Есть пустая хата и Мишка, можно даже без пива — все равно будет очень-очень здорово. Миха будет рассказывать про панк-рок и показывать аккорды, зажимая струны обкусанными ногтями, Андрей на ходу сочинять глупые рифмы, потом Миха достанет из тумбочки под телевизором кассету, как самое большое сокровище в мире, и они в тридцатый раз пересмотрят «Тупой и еще тупее» — хорошо, что Андрей наизусть уже знает фильм, потому что за ржанием Михи над ухом половины диалогов не слышно. Сейчас им всем за тридцать, Андрей купил первую квартиру — парни прилежно и дежурно поздравили, конечно, молодец, Князь, совсем взрослый. Но ни одной, даже самой завалящей пьянки никто не возжелал немедленно устроить — подумаешь, событие. Пустая квартира. У всех есть свой дом, мы и так не разлепляемся почти, чтобы вас еще и по выходным видеть. Давай нормально обживешься, ремонт закончишь, все дела — и вот тогда уж новоселье отметим по-человечески, а, Князь? Скажи только, что дарить-то, чтоб не хуйню бесполезную. Андрей хочет бесполезную хуйню и своих друзей обратно. Послезавтра у них первый «Олимпийский». В квартире на Миллионной двери плотно закрывались только на тряпку, но Миху это никогда не смущало — так и засыпал у Андрея под боком. Когда это все случилось? Пятнадцать загадочно исчезнувших лет пасмурно смотрят на Андрея и решительно пыхают остатками сигареты. — Олька классная, скажи? Андрей с готовностью кивает — он с самого начала знал, о чем все это долгое сопение и вороватое подползание. Андрей совсем не знает Олю, но знает правильный ответ. — Клевая, — Андрей улыбается, перекатываясь с пятки на носок. Ноги замерзли пиздец — и ради чего? Миха, блин, можно было очередной экзистенциальный кризис в тепло перенести? Было бы из-за чего париться, ну честное слово. Миха явно удумал, что у Андрея могут быть проблемы с Олей. Ну, из-за их… слишком нежной дружбы. Что Андрей, господи прости, ревновать начнет или что? Миха смотрит недоверчиво и почти уязвленно — как будто боялся, что Андрей начнет гнать, а теперь разочаровался, что так легко все прошло. — Мы это. В отпуск хотим. На этот, как его. Кипр типа? В тепло чтобы, — Миха шмыгает носом. — И свадьбу потом, е-мое. Он выкладывает это все, как в омут с головой — видать, долго копил и умаялся от Андрея скрывать настолько важные вещи и перемены. Не привык вообще, что с Андреем нужно шухериться и темнить. Ой, дурной, как есть дурной. — Мих, — Андрей трет замерзшее ухо и ледяную сережку. — Кипр тема. Свадьба. Это… не упусти только, понял? — Андрей наставительно стучит пальцем по каменным от мороза отворотам михиного плаща. — А ты? — вдруг ляпает Миха и смотрит обескураженно-сосредоточенно. Андрей подозревает, что это и был самый главный вопрос, неуклюжий жирный червяк сомнения, прожравший михины мозги насквозь. — А я очень рад за тебя, — искренне говорит он, заглядывая Михе в лицо, чтобы убедиться, что до него точно доперло. Андрей бы мог сказать много всего. Что Оля правда классная. Что Андрею нет дела — лишь бы не как в прошлый раз, лишь бы не пришлось силой вырывать Миху из брака, в котором от него ошметки вен только и остались. Что это нихрена не меняет. Никто, ничто и никогда не поменяет ничего. Ни вереница любовниц Андрея в каждом из городов. Ни мишкина свадьба. Ни жены, ни друзья, ни посторонние придурки, охотно нашептывающие Михе многозначительные гадости про Андрея. Жена — это жена. Друзья — это друзья. А Миха — Миха просто его, что тут непонятного. Этот мой. Миха кивает как-то сумбурно, кидает бычок себе под ноги и топчет тяжелым ботинком. — А ты пешком? — Такси вызвал, — Андрей тянет из кармана сотовый. — Двадцать минут назад, должны приехать как раз. Точно не хочешь?.. — Пройдусь, — обрывает Миха, ерзая взглядом по стене клуба. Андрей пожимает плечами, дружески хлопает Миху по спине и ныряет в арку к проезжей части, пытаясь вспомнить, какой номер машины сказали в такси.

***

В гостиничной тишине Андрей все еще слышит стадионный гул. 42 песни за 2 часа, без продыху, на одной ноте, единым слитным мощным аккордом — их самый большой триумф как группы в измеряемых величинах. Абсолютно трезвый Миха не подкачал ни в одном месте, не проебался нигде, вытащил честно свою долю на размощневших плечах. Даже «Куклу колдуна» не смог промолчать, а на «Скале» слился аккуратно — не как обычно демонстративным актом презрения. Андрей крепко кайфанул. Огромное людское море, невъебенная энергетика, фаны в их футболках, в футболках с их лицами, роняют заграждения и прутся на сцену, а Миха умудряется еще шутить по-доброму и разруливать на ходу. Получилось заебись. Добротно. Масштабно. Качественно. Только… Звук открывающейся двери Андрей отмечает почти с облегчением — не нужно додумывать эту мысль, которая как секунда между тем, когда въебался мизинцем в угол — и тем, когда догнала боль. Дверь закрывается, и Андрей поворачивает голову обратно, елозя затылком по подушке. В темноте не видно, но Миху он узнает даже по тому, как он просто стоит в крохотной гостиничной прихожей. Это что-то новое — с тех пор, как они начали жить по одному в раздельных номерах, Миха к нему не таскался. Было пару раз, что Андрей, проклиная себя на все лады, волокся к нему, усмирял и на бок переворачивал, чтобы не заблевался насмерть, но это считанные инциденты были. Андрей в том году мощно закусился — и не шел ни к Михе, ни на уступки. Миха тем более. — Ты чё, Мих? — почему-то шепотом спрашивает Андрей в потолок. — Случилось чё? Миха громко молчит, меньжуется и по экспертному мнению Андрея, проектирует в голове какую-то локальную катастрофу. Ты не строитель, Миха, ты реставратор, блин. Так реставрируй давай или топай отсюда. — А ты чё не спишь, ё-моё? — прорезается Миха, и Андрей беззвучно фыркает в потолок. Знай наших. Притащился и давай сходу наезжать. — Сплю, — зевает Андрей. — А, — вздыхает Миха, проходя по номеру и останавливаясь у кровати. Нависает над Андреем невнятной громадиной, как подкроватный монстр из кошмаров или гора вещей на стуле, которая в зловещем мраке ночи кажется чудовищем. Андрей чуть поворачивает голову и закидывает беспечно скрещенные руки под затылок — не хватает только соломинки в зубах для полноты беспечной картинки и ковбойской шляпы, надвинутой на глаза. Молчание затягивается, как долгой первой утренней сигаретой. — Мих, — поторапливает терпеливо Андрей. — Не стой над душой, а? — Уснуть не могу, — выговаривает наконец Миха, рассматривая Андрея с верхотуры своего роста. Андрей проходится языком по зубам и деснам, будто буквы для слов собирает поштучно, и влажно цыкает. — Эта кровать нас двоих не выдержит. Я щас вешу больше, чем мы оба вместе пять лет назад, — деликатно лавирует между полуправдами Андрей. Миха весит больше, но вслух такое говорить нельзя — загоняться опять начнет, тем более Андрей действительно и сам заматерел будь здоров. Прошли те времена, когда они вдвоем могли умоститься на полке в поезде или на хлипкой кушетке в детском саду, где их разместили вместо отеля. Раньше Миха складывался на него даже в автобусах, скрючивался в запятую под боком в облупленных ванных на стремных вписках, где спальных мест было два, а народу на выпускной класс. Переросли мы с тобой, Миха — и хорошо, если только кровать одну на двоих. — Закабанел, — соглашается охотно Миха, цепляясь за понятные физические темы. — Я тоже так-то, — добавляет, перетаптывается неуютно, оглядывается зачем-то по сторонам. Андрей почти делает это — в конце концов, если пятнадцать лет княжить хаос и укрощать его в фоновом режиме, некоторые вещи проворачиваются без участия мозга, на вызубренных рефлексах. Андрей почти подбирается и отодвигается, чтобы освободить пространство рядом с собой — хуйня это все, что здоровые дядьки. Для Михи Андрей всегда найдет место возле себя. В последний момент он умудряется все-таки остаться на месте, только руку одну выпрастывает из-под головы и вытягивает почти на армейский манер — по швам, на кровати вдоль края. Миха понимает все не так. Миха понимает все правильно. Провожает взглядом руку и складывается на пол, легко и неуклюже одновременно. Мостится у кровати спиной, вытягивает ноги. Рука Андрея живет своей жизнью — тянется чуть вверх и зарывается пальцами в гриву, чуть влажную у корней. Миха издает тихий невнятный звук, дергается затылком назад, словно хочет вгладиться в ладонь, но не знает, можно ли ему. Андрей рассеянно перебирает густые гладкие пряди — такая дичь неопознанная, пальцы чужатся, привыкшие в михиным ирокезам, засахаренным спутанным лохмам, неровному ежику, чему угодно, но не к этой рекламе шампуня. — Всё не так, — после недолгого молчания произносит Миха, устало и как-то взросло, без лишней драмы. — «Олимпийский»? — уточняет Андрей, хотя знает, конечно, что Миха вообще не об этом. — Да причем тут, блин, — огрызается было Миха, но Андрей чуть сжимает предупреждающе волосы в кулаке, и весь скудный михин запал тут же скатывается в длинный тихий стон. Кровь у Андрея ноет от таких приколов — отзывается далеким эхом. — Ну? — мирно подгоняет Андрей, мягко массируя пальцами кожу на затылке. Миха съезжает ниже — Андрей не видит, но знает, что он закрыл глаза. — Да всё заебись, — бормочет Миха. — Но не так, понимаешь? Андрей понимает. Трезвость тянется, как скучная бесконечная пара с бубнящим лектором, и хочется смыться на перемену поскорее, а еще лучше сбежать прогуливать и наконец-то заняться чем-то по-настоящему интересным. Не прёт, сказал в Штатах Миха. Ничего не прет. Адреналинчику на хапаю. Андрей тоже замечает — хотя у него с биохимией все в порядке, и концерт был реально классный, все как надо, но без такого разрыва аорты, как раньше. Андрей по себе замечает, что меньше лютует, двигается экономнее, не скачет, как подключенная к электростанции лягушка на спидах. Не дурачится с Михой, не катается по сцене, не орет мимо нот, но с распахнутой душой. Они все сделали качественно и драйвово, но выверенно. Подвальный панк отмыли, маргиналов перекрасили в хэдлайнеров, и если Андрей этому скорее рад как закономерному развитию, то Миха эволюцию не признает — ему все революцию подавай. Когда начинается мастерство — заканчивается панк-рок. Еще и Андрей ему совсем не помогает. Миха не понимает, как им теперь. Почему они не такие, как раньше. Почему вот хоть сейчас — он сидит тут целомудренно на полу, а обычно они после ядерных выступлений еле доносили себя до гримерки, подсобки или — роскошь какая — закрытого номера, одного на двоих, и можно было зажиматься на адреналиновых отходняках до жадных синяков. У Миши теперь Оля, и ее он не может поженить с той реальностью, в которой жил до этого. Оля отменяет Андрея? Теперь, когда Миша трезвый и пережил нарисованную краской цифру 29 на кафельной стене — теперь что? Все, что было тогда — это детская придурь, героиновая побочка, когда хочется лапать мужика? Мишка сложный, но очень простой — ему надо попроще. Он выбирает нарочито выпуклые, почти гротескные в своей утрированной простоте вещи — шрифт Брайля для социально слабовидящих. Анархо-коммунизм, почти примитивный в его трактовке, за все хорошее и без всего плохого, панк-рок, за идею которого Миха так вцепился остатками зубов еще в юности. Жизнеобразующие понятия Михи должны быть монументальными, но простыми, как деревенский сруб. Семья — это муж, жена и дети. Надстройки в виде того, что тебя тянет положить голову на плечо этого своего из юности, сильно усложняют конструкцию, Миха не вкатывает, как с ней работать. Детство это все, почти слышит Андрей ворчание Михи в голове. Надо с этим завязывать, да, Андрюх? — Дурак ты, Мих, — выносит вердикт Андрей, отвечая и на фразу воображаемого Михи, и на его реальную реплику. Рука переползает с затылка на мощную шею, а потом на горло — Миха только запрокидывает голову, утапливая затылок в кровать. — Ты всегда можешь прийти ко мне, — Андрей поглаживает кадык большим пальцем, словно примеривается. Эта доверчиво подставленная бычья шея, михина поза, то, как безропотно он уселся у его кровати, пришел к нему, сам не зная зачем, было плохо и непонятно — вот я и пришел, да, Дюш? Да, Миш. — Да? — уточняет Андрей, устраивая ладонь у него под челюстью — без нажима, просто как на корпус гитары в перерыве между песнями. — Что? — невнятно откликается Миха. Андрей чувствует его голос по горлу кончиками пальцев — тоже идет ощупью, такой же слепой. — Ты всегда можешь прийти ко мне, Миш, — тщательно выговаривает Андрей. Миха молчит, только выдыхает чуть хрипло. Андрей с обманчивой ленцой прижимает пальцы плотнее к горлу. — Да, — отзывается наконец Миха. Андрей хочет похвалить, погладить по щеке, сползти к нему на пол и сжать эту чугунную голову руками, накрыть ухо ладонью и забрать себе все, как раньше. Но как раньше уже не получается, потому что раньше закончилось — оно и так длилось невиданные пятнадцать лет. А как по-новому, Андрей еще не знает, а если не знает Андрей, то к Михе и подавно бесполезно соваться. И разойтись никак, и чё делать — тоже неясно. Гуси-лебеди. Андрей собирается убрать руку красноречивым жестом, дающим понять, что диалог пора сворачивать. Миха тяжело роняет ладонь поверх его на своей шее, ерзает на заднице и выдыхает. Всё ты, Миха, понял — даже с первого раза. Андрею кажется, что он ни за что не уснет — с Михой, сидящем на полу у его постели, обнявшим себя за горло их общей хваткой, — но проваливается в сон почти моментально, под мерную колыбельную михиного пульса, стучащего ему в расслабленные пальцы.

***

С альбомом Миха упирается вмёртвую. Поначалу это даже радует — то, как Миха оживленно ныряет в процесс, цепляется к каждой строчке, разъебывает Реника за попытки протащить «Иксплойдов» в звучание — прокачался, блин, аранжировщик, Саня, нахуя ты это, а? Ровно через три дня Миха сменяет гнев на милость, внимательно слушает, че там Реник притащил, кивает, перебивает и дергает в такт ногой в особо удачных моментах. Что там переключилось в его буйной голове — одному мирозданию известно. Андрей без понятия, потому что ему такой амнистии не светит — с ним Миха почему-то всегда бодается до стертых рогов, умеет уступать кому угодно, но Андрею ему вечно надо что-то доказывать. Как будто с остальными неважное, не считается, а вот переспорить Андрюху — это принципиальный момент, это прям победа. В целом, даже лестно, и Андрей без зазрения совести регулярно использовал это михин дуболомный азарт ради его же собственного блага — чисто держать Миху в тонусе, раззадоривать и не давать сдуваться. Миху периодически нужно щипать, чтобы он не расслаблялся и не скатывался в пропасть. Но в этот раз Миха выбесил его капитально. Музыку, значит, свою, Андрюха, не приноси, нахуй она нам не сдалась. Тексты гони, а музыку мы с Реником сами как-нибудь, без тебя. — Может, ты и тексты тогда сам напишешь? — вкрадчиво интересуется Андрей с веселым охуением. — И напишу! — огрызается Миха. — Стогу и ему уж точно как-нибудь зарифмую. Было бы просто замечательно иногда объяснять михины выходки полупустой челюстью: он не может держать язык за зубами, потому что зубов нет. Было бы просто замечательно — но нет. Тишина в директорском кабинете «Старого дома» провисает, как уставший троллейбусный провод. Андрей рассеянно постукивает костяшками кулака по столу, как если бы пытался не сглазить. — Ну удачи, Достоевский, — хмыкает он, кивает с разозлённым азартом и отшагивает на выход. — Андрюх! — оклик догоняет его уже в самых дверях, но Андрей не реагирует. С Михи станется позвать его только за тем, чтобы сообщить, что Достоевский стихов не писал, деревня, хоть бы одну книгу прочитал! Нет, все-таки язык за зубами Миха держит просто чудовищно.

***

Андрей вообще по жизни отходчивый и не обидчивый — его мало трогают чужие слова и мнение со стороны, но у Михи просто природный дар какой-то, ей-богу. Андрей в своей жизни так злился только на него. За агрессивную клоунаду с «Акустическим», за кошмарный радиоэфир в Мурманске, за выходку на «Нашествии» с фейерверками и теперь — вот. Музыка ему не та — ладно, еще можно поторговаться и поперетягивать одеяло. Но критиковать тексты Андрея, его рифмы — такого Миха себе никогда не позволял. Смелое заявление для человека, который в трех словах путается, как в штанах с перепоя. Андрей никогда его в это носом не тыкал, еще и остальных отщелкивал, когда они могли посмеяться над неуклюжими попытками Михи выразить свою мысль. Смелое заявление для человека, который по Эрмитажу носился с тетрадкой андреевых стихов и клялся, что влюбился. Смелое заявление для человека, который собирался поселиться в рассказах Андрея после смерти. Миху Андрей не видит после этого разговора три недели. Сначала они оба слишком кипят, чтобы общаться, а потом Миха уезжает все-таки с Олькой на Кипр. Три недели. Рекорд после возвращения из армии. Андрей вообще не припоминает, чтобы они с Михой были не в одном городе. И не общались дольше пары дней. Даже когда Миху клали в больничку — Андрей все равно умудрялся, с Шуркой или один, проскочить к нему, апельсинов закинуть и сигарет. Дурацкое подростковое чувство, когда Миху на целую невозможную летнюю неделю увозили на дачу и весь мир сужался до истрепанной тетрадки, в которой Андрей корпел над очередной историей про мертвеца и сапоги — зачеркивал, правил, крутил в голове, чтобы только Миха офигел, как прочтет. Чтобы снова неверяще гладил страницы и бормотал «Вот это тема, Андрюх!». Чтобы снова смотрел на тетрадку, как на сокровищницу. Как дикая кошка на голубя, блин. Андрей не разговаривает с ним уже три недели. Андрей скучает по Михе с пряниками в беззубом рту. Этого Миху, который возомнил себя новым Пушкиным, Андрей без особых раздумий мысленно шлет нахер вместе с его самопровозглашенной монополией на принятие решений в группе — переломится. Первые пять текстов он пишет залпом, а «Бунт на корабле» и «Идол» вообще получаются словно сами по себе, Андрей просто обслуживает взбесившийся карандаш, который сам летает по бумаге. Давно он не писал с таким охотничьим запалом — вот же ж, а. Потом он решает сделать перерыв и разгрузить голову и на сутки падает в четвертых «Героев» — проходил их уже вдоль и поперек, но новую игру осваивать сейчас не хочется, а тянет просто побродить по знакомым квестам. От настырного резкого взвизгивания дверного звонка Андрей вздрагивает — потерялся в «Героях» настолько, что на улице уже стемнело. Впрочем, это питерский февраль: тут солнце выдают по карточкам, не больше часа в день в одни руки. Проморгавшись, Андрей нехотя поднимается со стула, шлепает в коридор, попутно включая свет и кидая взгляд на часы — всего-то начало шестого, а темно, как будто ночь кромешная. Белых ночей Андрей тоже давно не видел. — Да иду я, — обещает он вполголоса на очередную трель звонка, бросает короткий взгляд в глазок, вздыхает, медленно выпуская воздух через надутые щеки. Щелкает хлипким замком, дергает ручку, наваливается легко плечом. — У тебя чё, елки, восемь комнат? — И тебе привет, Мих, — невозмутимо кивает Андрей, занимая собой весь проем. — Звоню-звоню, думал, уснул ты там, что ли. — А что я не дома — не думал? — участливо хмыкает Андрей, снова вздыхая и отшагивая назад, без слов не то чтобы приглашая, но очевидно смиряясь с вторжением. Миха ж не просто так приехал на лестнице покурить. — Не, — честно признается Миха, заходя в квартиру и аккуратно закрывая за собой. — Чёт не подумал, — добавляет он, шустро разуваясь, стягивая промокшие кроссовки один о другой — пешком он, что ли, шел по этой февральской мокрой каше вместо асфальта? Рюкзак Миха кидает рядом с тумбочкой, куртку кидает сверха — и так у него легко это выходит и естественно, по-хозяйски, что у Андрея что-то скребет под ребрами. У Михи талант чувствовать себя как дома одновременно везде и нигде. Что у Андрея в квартире, что у него в голове. — Ты откуда такой нарядный? — спрашивает Андрей, кивая на его мокрые носки. — Из аэропорта, — беспечно басит Миха, словно он только вчера Андрею об этом говорил, а Андрей уже забыл, и кивает на рюкзак в подтверждение своих слов. — Лихо, — уважительно поджимает губы Андрей, проходя на кухню и на автомате зажигая газ. Гостей нужно поить чаем, продрогших — тем более. — А я тебе магнитик привез, — сообщает Миха из коридора и, судя по звукам, возится в рюкзаке. Вот радость-то. — И еще, эт. Сувенир. Там оливки какие-то везде, да ты не ешь их же, и вино только, больше ничего интересного, — разглагольствует Миха, притаскиваясь на кухню и со стуком ставя на стол бутылку. — Это этот, как его. Мускат типа. Сказали — хуйня, а не вино, берите сухое там, а я думаю, какое сухое, елки, мускат — это ж почти портвейн, а? А портвейн это наша тема, да, Дюх? Миха не садится. Стоит, прилипнув задницей к краю стола и смотрит на Андрея — взгляд чувствуется даже спиной. — Да, Мих, — соглашается Андрей, доставая одну чашку и один стакан в подстаканнике, свистнутый из какого-то очередного поезда. Больше посуды в новой хате так и не появилось, и тупой ностальгией отзывается где-то глубоко мишкина личная чашка с васильками в родительской квартире Андрея. — Спасибо. Вино Андрей не открывает — сам не настолько хочет, чтобы Миху провоцировать, — и методично возится с заваркой и сахаром. Миха нескладно рассказывает про Кипр, про погоду, что он думал, там плюс тридцать и Африка, а оказалось вполне себе плюс восемнадцать, Ольке даже плащ купили, а вообще люди купаются, знаешь, ну сразу видно — наши, местные-то в воду не лезут, а если кто плавает, то сто пудов по-русски орут. Миха все не угоманивается: обходит Андрея на крохотной кухне то слева, то справа, пытаясь заглянуть в лицо, лезет под руки, мешается и не хочет сесть на табуретку и сидеть спокойно. — Чисто как ты, — Миха вдруг переходит на странный победный задор. — Помнишь, в Новороссийске, в 99-м? В ноябре. Занырнул — мы тебя с Пором и Яшей втроем остановить не смогли. И слёг на три дня после. — Было, — горделиво подтверждает Андрей. — Машка потом все пыталась меня молоком горячим отпаивать. — А ты возмущался и требовал холодного пива. — Да потому что отстойно пить то, что одной температуры с тобой, — делится мудростью Андрей, снимая с плиты чайник и разливая кипяток. Миха зависает на секунду, а потом запрокидывает голову и ржет в голос, жмурясь до морщинок в уголках глаз. Андрей даже не пытается сопротивляться — заразительность михиного смеха выше детсадовской ветрянки. Озеленит всех. — Классно было, — оторжавшись, выносит вердикт Миха, все-таки усаживаясь на табуретку и шарясь по карманам в поисках сигарет. — Не то слово, — Андрей достает с сушилки блюдце и ставит перед ним вместо пепельницы. Немного не по себе от мысли, что из хорошего у них теперь — только прошлое. Догадка жуткая и стремная, как стройка ночью, Андрей отпихивает ее уже год, как подвыпившего мужика в метро, норовящего навалиться ему на плечо и блаженно заснуть. Андрей пихает ее невежливо локтем, отгоняя, и на какое-то время помогает — а потом опять, непрошенная чужая тяжесть на плече. Миха с пряниками. Чашка его дурацкая. Мышка с кружкой горячего молока, которое она непонятно как нашла в два часа ночи в намертво уснувшем портовом городе. Балу в одних джинсах, очаровывающей очередную пассию на кухне общей хаты. Миха тощий и ласкучий, бестолковый и искренний, восторгающийся каждым словом, которое вытягивает из головы Андрея. Это все еще есть? Или дальше теперь только эхо лучших лет? Андрей привычно отпинывает мысль — не сейчас, — усаживаясь напротив, задвигая бутылку вина к самой стенке. Миха продолжает трепаться про Кипр и что машины у них там с рулем ну как во Владивостоке, помнишь? Это же как в Англии потому что, Кипр был у них колония, получается, а еще деревья прикольные, я таких не видел, и в кафе на пляже меня узнали, мужик подошел ну под полтос где-то, автограф ему, а типа Князь-то где, гастроли у вас? Гастроли на Кипре, а че, Андрюх, как думаешь, тема? Колено Михи упирается Андрею в колено. Когда Миха беспокойно дергает ногой, то прижимается еще сильнее. — А это, — вдруг сам себя перебивает Миха, вежливо отхлебывая чай. — Покажешь? — он кивает на тетрадку на подоконнике. Андрей только выгибает бровь, посмеиваясь в кружку — выглядит Миха внезапно не то чтобы робко, но без налета панковской смелости. — А может, нет ничего? — предполагает Андрей. И как только углядел и дотумкал, что именно в этой тетради Андрей всю неделю альбом собирал. — Не гони, — безапелляционно решает Миха. — Знаю же, что есть. Они у тебя другие, когда пустые. Тетради, имеется в виду. Андрей недоверчиво косится на подоконник, потом на Миху. Как человек, который трезвым может не заметить край сцены и улететь с нее, который едва не прохлопал развал страны, который понятия не имеет, где его носки, — подсекает такие мелочи в жизни другого человека? Чай падает по пищеводу, и внутри становится странно, будто кто-то ребра ему укрывает теплыми гладкими крыльями. — Есть кое-чё, — лаконично соглашается Андрей. — Но лучше сразу в деле слушать, есть пара идей, — Андрей смотрит на него без вызова, но со спокойной уверенностью. Стихи идут в комплекте с музыкой, ты не один композитор в группе, Миша. — Давай, — просто говорит Миха, жмется коленом и стойко выдерживает прямой взгляд. Можно было бы полезть в бутылку, забраться в нее с ногами, высказать вслух все это — ага, а извиниться не хочешь, что ж ты передумал, Ван Клиберн недоделанный, — но Андрей знает его так долго и так хорошо, что это все уже не нужно. Миха извиняется как умеет. Андрей умеет это видеть и принимать. А еще он теперь умеет не беситься так отчаянно на глупые выходки Михи, не ставить ему ультиматумы — но и кидать себя через козла тоже не дает. Андрей все равно добьется своего. И этого своего. Миха докуривает, и они перемещаются в комнату, Андрей подцепляет было гитару, но Миха кидает взгляд на комп. — О, во что рубишься? Гитару Андрей откладывает на диван. — «Герои» четвертые. Я рассказывал, тебе не зашло вроде. — Не помню, — хмурится Миха, падая в кресло и хватая мышку. — В чем сыр-бор? — Ну, прямо сейчас армию… блин, дай, видишь? — Миха встает с кресла беспрекословно, уступая место Андрею, но далеко не отходит. Снова прижимается бедром, наваливаясь локтями на стол. — Е-мое, а че у него с лицом? — он тычет пальцем в монитор, и Андрей только легко бьет его по запястью. — Ну одна сторона лица — это он мертвец, вторая типа человек. Он может за собой вести армию покойников, и армию людей. — Типа как некромант? — Миха, сосредоточенно нахмурившись, трудно складывает пазл. — Буквально «Некромант», — поправляет Андрей, кликая мышкой. — Ты песню из игры спёр? — Не спёр, а вдохновился. Я же рассказывал, когда альбом писали, Реник еще спорил, что некромант не может быть «наполовину человек, наполовину мертвец», потому что только человек может быть некромантом. — Не помню, — сухо отвечает Миха, и в комнате повисает молчание, раскрашенное неуместно мажорными звуками компьютерной игры. Разумеется, Миха не помнит. «Ружьё» писали в 2002-м. Интересно, что еще Миха не помнит из прошлого — уже позапрошлого — года? Было бы славно, если бы он забыл тот кошмарный раз, когда Андрей так безнадежно запорол то, на что даже надеяться не смел последние десять лет. То, как у Михи нехорошо побелело лицо, как Андрей бестолково целовал его, пытаясь отвлечь, и как все равно нихрена не вышло. Интересно, Миха вообще много чего помнит из последних 15 лет? Потому что Андрею иногда кажется, что Миха периодически обнуляется, забывая целые пласты жизни, и приходится постоянно твердить самому себе и всем окружающим одно и то же взбесившимся попугаем: панк-рок, анархия, Андрюха. Три кита, на которых Миха плывет, чтобы не поплыть совсем. — Херня твои «Герои», — мирно вздыхает Миха, понаблюдав немного за тем, как Андрей шастает по карте почти на автомате. — «Готика» лучше. — Не, «Готика» не моё. А «Пиратов» видел? — Чё за пираты? — Ну, «Корсары», — Андрей разворачивается в кресле полубоком, Миха отлипает от стола и распрямляется. — Не. — О! Щас, — в каком-то странном порыве воодушевления, Андрей роется во всех своих дисках, отыскивая «Корсаров», и запускает быстро, смутно боясь, что Миха может передумать, а показать ему любимую сейчас игруху очень хочется. Андрей все еще любит удивлять Миху, показывать ему новые миры и знать, что это он туда его привел. «Корсары» Михе не особо зашли, но за их прохождением куда-то пролетает еще часа четыре. Миха притаскивает табуретку из кухни и сидит совсем рядом, то и дело прижимаясь ногой, то уходить перекурить, а потом возвращается и наваливается сзади, заглядывая через плечо, задевая отросшими прядями Андрея по лицу. Потом начинает глючить квест, французик не выходит на диалог, и еще полчаса они тратят на поиски багов, лезут на форум и отыскивают патч, который обещает пофиксить все, да еще и ссаживаться на берег научит автоматически. Окно загрузки обещает, что патч скачается через час. Миха разочарованно вздыхает и переводит вопросительно-осторожный взгляд на Андрея. — А это, — он зачесывает волосы со лба. — Есть че пожрать, Андрюх? — Миха, ты неисправим, — фыркает Андрей, потягиваясь в кресле. — Я дома здесь, я здесь пришел не в гости, — соглашается рассудительно Миха не своей интонацией, и Андрей вопросительно кивает. — Да это. Шуркина мама всегда говорила, когда я у них ошивался. Но она без зла, просто типа, что я живу у них, и съедаю все, что не приколочено. — Миха качает головой, будто сам на себя удивляясь, как он это так невежливо по малолетке. — Я дома здесь, я здесь пришел не в гости. Снимаю кепк, одетый набекрень. И че-то там… бля, забыл уже. Смешной стишок такой, как детский как будто, но взрослый, понимаешь? Стиль такой. — Пошли, — вздыхает Андрей, поднимаясь и задевая Миху плечом. Миха, на секунду замешкавшись, в итоге топает следом, а Андрей все крутит в голове строчки. Я здесь пришел не в гости, ну Миха как есть. Нарисовался без спросу и собирается тусить, пока не выгонят — просто потому, что забывает о том, что это неудобно. Родители Андрея выгоняли Миху через пару дней, и Андрею было неловко и стыдно все время, что у него вот так — была бы его воля, он бы Миху у себя за шкафом навсегда поселил, но родаки ничего не понимают. Взрослый Андрей понимает все еще лучше себя пятнадцатилетнего. Миху он поселил навсегда совсем не за шкафом. Пока Андрей варит макароны, трет сыр и жарит сосиски, Миха умащивается с гитарой за столом, положив перед собой тетрадку по стихами — Андрею приходится лавировать по небольшой кухне так, чтобы не насадиться боком на гриф, — бубнит что-то под нос, читает строчки вслух, чтобы понять — сможет ли он их вообще выговорить и не наебнется ли на сложном скопище согласных подряд (на «Идоле» Андрей теряет его минут на шесть), где-то ржет, где-то хмыкает, где-то начинает бродить пальцами по струнам, то бросая и морщась, то развивая тему. Андрей с ним даже не разговаривает — давно не видел в прямом эфире, как Миха над его стихами колдует, как он их в первый раз встречает. Смотреть тоже не смотрит — так, косится изредка краем глаза. Ужин Миха сметает быстро, несмотря на то, что ест, неудобно перегибаясь через гитару, которую так и не убрал с коленей — Андрей лениво гадает, угваздает ли он ее или все-так пощадит? — Блин, классно, что получается, то есть — как почти одна история, а? Типа про корабли, флот, все такое, — Миха сыто откидывается назад, прижимаясь спиной к подоконнику, тянет из пачки сигарету и закуривает с кайфом человека после плотного ужина. Михе все это идет — сигарета, длинные лохмы, мощный разворот плеч. Кухня Андрея. — Давай, мож, добавим типа из «Корсаров» как сегодня, а? Прям отдельно про пиратов че-нибудь. Имеется в виду, чтобы как… ну как они просто обычно живут на корабле, плавают там, веселятся, пьют, гуляют. Драйвовое типа что-нибудь. Простые хорошие пираты. — Хорошие пираты, Миха, это мертвые пираты, — важно сообщает Андрей, отхлебывая чай, и у Михи во взгляде зажигаются абордажные огни. — Во! — рокочет он. — Прям наша тема! Хороший пират — мертвый пират! — Ага, чтобы ты опять бухтел, что я опять спер песню из компьютерной игрухи, — Андрей весело выгибает бровь, с царапающей завистью поглядывая на михины сигарету. — Я не бухтел, — упрямится Миха. — Просто. — Просто, — соглашается Андрей, хлопая себя по коленям. — Так, ну… — Че, проверим? Докачалось там? — Да не, Мих, я устал чет, весь день перед компом сегодня, глаза уже к черепу прилипли, — Андрей сжимает переносицу, жмурится и потирает реально уставшие глаза. Миха выглядит озадаченным и подступается с другого края. — А это, музыку ты так и не показал, че за мелодии есть. Я тоже кое-че набросал на Кипре, ну не только прям на Кипре, в самолете еще и пока в Питере был. — Поздно уже, Мих, время. Соседка чокнутая, в батарею молотить начнет, — качает головой Андрей. Соседка и правда есть, но Андрей обычно класть на нее хотел эту самую батарею. Просто интересно, куда Миху заведет кривая дорожка его мысли — и че он сам вообще хочет. Почему он просто не может сказать. Пить они не пьют сейчас, метро еще работает, веселье закончилось. Мих, ну, домой пора. — Андрюх, — хмурится Миха, жует губу и отставляет наконец гитару. — Останусь, а? Ключи от квартиры где-то посеял, в аэропорту еще туда когда летели, вытащите все железяки из карманов типа, чтобы рамки проходить, ну и забыл походу. Только чухнулся уже, когда обратно летели. А второй комплект у муси должен быть, но куда я в ночи, спит уже, а? Бэ. Когда потерянные ключи Миху останавливали, честное слово. И он походу забыл, что у него есть невеста, а у невесты есть квартира. — Ой, Миха, — цыкает Андрей. — Сам лягу на лавочку, хвостик под лавочку, скалочку на печку. — Я не на лавочку, — неожиданно серьезно говорит Миха и поднимается. — Я с тобой, да, Андрюх? Андрей тоже поднимается, вставая зеркально. Я с тобой, да? Миха умеет, конечно, задавать вопросы, которые не заживают потом еще пару месяцев. — Будь как дома, путник, — он пожимает плечом и кивает в сторону комнаты. — Че тебе, выдать что-нибудь? — Не, — обрадованно заверяет Миха. — У меня ж рюкзак с собой, футболка там, че еще. Хватит. — Ну располагайся тогда, — предлагает Андрей и вовсе не сбегает в туалет, потом в ванную, где долго плещет водой в лицо и с ненужной старательностью чистит зубы — просто растягивая время. Когда Андрей приходит в спальню, Миха еще курит на кухне, еле слышно бряцая аккордами на гитаре, потом шумит водой в ванной — тоже время тянет, как пить дать. Андрей вырубает монитор, оставляя системный блок умиротворяюще гудеть, падает на кровать и пялится в потолок. Миха приходит минут через 15, приносит с собой крепкий запах дыма — успел выкурить еще на посошок. В кровать складывается странно, словно забыл, как это делается. Недолго возится и пыхтит — каждое его движение немного отдается в Андрея, потому что Миха теперь весомый. Андрей не очень знает, почему все так, но знает, что оно правильное. Это они, но уже не они, и когда это закончилось и началось — он пропустил. — А классно мы, м? — полушепотом заводит Миха и поворачивается решительно набок, рассматривая профиль Андрея. — Сегодня как помнишь, в дальнобойщиков когда играли. На консольке. Ты меня бутербродами еще кормил и не будил, когда я типа в кабине как будто спал. — Помню, — фыркает Андрей. Удивительно как раз, что помнит Миха — они с Анфисой тогда вообще в сознание приходили не часто, и это был один счастливых эпизодов того года. Миха, мирно спящий у Андрея под боком, заботливо укрытый пледом, пока Андрей наматывает игровые часы. — А ты называл ее «Стэйплейшн». — А она как называется? — непонятливо хмурится Миха. Андрей коротко смеется и трет лицо, хочет было сказать что-то, но Миха опережает. На живот укладывается большая ладонь — теплая даже через одеяло. — Мне Олька как ангел мой, понимаешь? — говорит Миха, и у Андрея под горлом дергает что-то такое, что хочется прокашляться или сплюнуть. — Лучшая самая, и Кипр этот дурацкий ну нормально с ней даже, и согласилась за меня выйти, блин, прикинь, забыл рассказать, — он все бормочет, теребит край одеяла у Андрея на животе и словно не замечает этого. Хочется накрыть эти пальцы ладонью — просто чтобы не бесили. — А я не могу, что… думаю, знаешь, хорошо все так, а ты, получается, как в стране другой, е-мое, и я прямо из аэропорта — не могу, домой там, ерунда, ключи правда потерял, но эт фигня, да, Андрюх? Андрей медленно, как-то механически поворачивает к нему голову и пытается рассмотреть лицо в зыбкой темноте. — Я ж с тобой чтобы так долго — никогда, — тоскливо продолжает Миха. — И все думаю, елки, что поругались, нехорошо, не могу с тобой ругаться, Андрюх, уехал, а ты сердце держишь на меня, получается. И… я извиниться хотел, Андрюх. Андрей поворачивается набок, потому что такие приколы ему прямо надо видеть. Миха застывает на полуслове, роняет ладонь на кровать, но тут же придвигается ближе, лезет руками под одеяло и кладет Андрею на грудь и живот. — За музыку что сказал и про стихи. Лишку дал, ладно? — Миха все щупается под одеялом, трогает по груди и боку, гладит по рукам, но не ласково, не жадно, а читающе. Андрей тоже иногда думает, что Миха книга. И сам Андрей книга. Они оба — одна книга событий, героями и участниками которой сами и были когда-то, а теперь остается только открывать ее ностальгически и перечитывать любимые места. Как играли в дальнобойщиков, как Миха коверкал название приставки, как родители Андрея гоняли Миху из дома, как сидели у Невы и собирали Андрея на ненужное свидание, как собрали «Юбилейный», как попали в чарты «Нашего», как Михе свело ногу и Андрей отказывался тыкать его иголками. Столько всего было за 15 лет — и это все в Михе, он носитель и переносчик этого, свидетель и соучастник, и оно заперто внутри Михи. Внутри Андрея, видимо, тоже, судя потому, как Миха настойчиво перебирает пальцами его футболку, будто страницы листает. Это движения без подтекста — Миха точно не домогается, и от этого странным образом досадно и хорошо одновременно. Что Михе просто очень нужен контакт, он поэтому, наверное, сегодня такой безотчетно тактильный весь день был. Когда у него все хорошо, красавица невеста, заграничный отпуск, поправившееся здоровье, пишется альбом — а его из всего этого благополучия тянет настолько, что он прямо из аэропорта притаскивается сюда, играть в дурацкие игры, ржать и трогать Андрея в темноте поверх одежды. Не могу, чтобы так долго без тебя. Это не про секс, не про дружбу, не про сотворчество даже. Гуси-лебеди. — Мих, — чуть сдавленно окликает Андрей, устраивая ладонь на его груди. — Проехали, ладно? В порядке все, — обещает он, не зная толком, что хочет сделать. Что-то такое, чтобы убедиться, что они не просто ходячие коллекции воспоминаний, доноры юности друг для друга. Неприкосновенные запасы классного прошлого с неясным будущим. Андрей не хочет, чтобы они оба были террористами, которые держат в заложниках лучшие годы друг друга: если хочешь иметь возможность их иногда видеть, будь рядом и не выпендривайся. — Ты зачем приехал-то, Мих? — спрашивает Андрей, откидывая слепым жестом одеяло им на бедра. — К тебе, — тихо и просто отвечает Миха, не задумавшись над ответом — просто выкладывает его из себя, как выворачивает карманы законопослушный гражданин, которому нечего скрывать: обыскивайте сколько надо, товарищ лейтенант, кроме правды все равно ничего нет. — Мих, блядь, — сжатым горлом сдается Андрей, сгребает его за затылок и жмется лбом ко лбу, жмурясь. — Ты сказал. Сказал, что я могу всегда к тебе прийти, — сбивчиво то ли напоминает, то ли обвиняет Миха, будто это Андрей виноват в том, что Миха приехал. Будто Михе вообще нужны были когда-то разрешения и приглашения от Андрея. С самого первого дня — всегда, Мих. Андрей бестрепетно гладит его по волосам, путается пальцами в прядях, сползает ладонью на щеку и ведет в бок, замирая у виска. Миха тоже застывает и так откровенно ждет, и смотрит близко-близко, что Андрей практически ощущает всей ладонью фантомно это занесённое прикосновение. Сделай, Андрюш, — шелестят страницы доверчивым шепотом. У их голоса огромные голодные глаза, всклокоченные чуть отросшие волосы и джинсы еле держатся на тощей заднице. Сделай как делал. Давай как раньше. Сделай и отмотаем, вернемся и поселимся. Признай, что помнишь, признай, что это было и есть, что не было всех этих стылых обломков последних лет. Что ничего не кончилось. Никто никуда не вырос. — Всегда, Мих, — обещает Андрей — и убирает руку, перекладывая ее на шею Михе мягким воротником. Миха если и понял что-то — или, скорее, не понял, — то молчит и никак не комментирует, не настаивает и не лезет немедленно разобраться. В кои-то веки принимает беспрекословно решение Андрея и правила, которые устанавливает он. Миха сглатывает, кадык на секунду упирается Андрею в ладонь. — А я написал-таки песню в альбом. Ну, текст пока только. «Звонок» называется. — Мгм, — прикрыв глаза, откликается Андрей. — Круто. Перепишу потом, если успею. Миха пинает его беззлобно в лодыжку и утихомиривается. На грани сна Андрею кажется, что он кладет свою лапищу поверх ладони Андрея на своей шее.

***

Альбом проваливается так, как они, кажется, не проваливались за всю историю. Продажи минимальные, аудитория в глубоком непонимании, критики за словом в карман не лезут, и эпитет «неудачный» — пожалуй, один из самых мягких. В эфир «Нашего» дорога им закрыта из-за недавней ссоры с Козыревым. Обстановка в группе накаляется: Миха предсказуемо гонит на то, что это все потому, что ему не дали дожать и сделать полноценный хардкор, Андрей бесится, что его торопили с текстами и они получились совсем проходные. Можно подумать, на эту музыку можно было положить нормальные тексты и все бы сразу заебись зазвучало — но лезть сейчас в бутылку к михиным демонам панк-рока он не дурак. Парни в группе прижухшие — затаиваются, каждый день ожидая, что вот-вот рванет, мама с папой опять скандал учинят до первой крови. Пыхтеть и злобно сверкать глазами Миха может сколько угодно, но Андрей знает, что с этой херней к нему он больше не сунется. Не знает, почему, но знает Миху — не станет раздувать сейчас ничего, и все. А потом Миха вдруг переключается — в момент забывает про провальный «Бунт» и исчезает на пару дней с радаров, а когда появляется, то объявляет, что будет писать альбом. О как. — Лихо, — кратко комментирует Балу, стряхивая пепел. — Мы еще от успеха прошлого не отошли так-то. — Да ёлки, Шур, — накатом распаляется Миха. — Это не наш типа. Как называется, когда перепевают? Римейк, да? — Альбом римейков? Надеюсь, не «На-На»? — подтрунивает Балу. — Молчу-молчу, — заметив михин смертоносный взгляд, он вскидывает руки, но продолжает еле заметно ухмыляться уголком рта с зажатой в нем сигаретой. — «Бригадного подряда». Там помочь надо, — Миха неуклюже сворачивает объяснения и переключается на технические вопросы. — Реник! Поручик! Вы со мной. — Юрьева дня не будет, — трагически суфлирует Реник, качая головой как человек, полностью смирившийся с судьбой. — Только Юрьевич, — соглашается Балу, хлопая его по плечу с нескрываемой издевкой одноклассника, провожающего кореша к доске с невыученным параграфом. К 4 утра в «Старом доме» не остается никого — даже самых стойких и отбитых повыметало пустыми карманами и настойчивыми охранниками. Миха сидит на сцене, болтает ногами, стуча ботинками по внешней стенке, и цедит непонятно какое по счету пиво, которое его не берет. — Мих, давай по домам, — зевает Андрей, усаживаясь рядом. — По домам, — эхом отзывается Миха, следя за своими коленями, которые методично дергаются от движения ног. — А дом, получается, не у всех есть. — М? — Почему так? — трубно шмыгает носом Миха, как вечно гайморитный ребенок. — Я ж на его песнях вырос, на концертах «Подряда» отрывался мелкий, мечтал, что стану как Коля. Как они буду, настоящий панк. — Ты панк, Мих, — Андрей бодает его плечом. — Панковее тебя никого нет. — Да я не про то, Андрюх, — цыкает Миха, махом допивая пиво. — Он плох совсем, а никому дела нет. У него даже квартиры нет, бомжует, как… не знаю. — Как панк, Мих, — подсказывает философски Андрей, пока еще не понимая до конца, че Миху так разобрало. — Бля, Князь, — морщится Миха, и Андрей понимает, что угодил куда-то в больное. — Я думал, просто денег ему. Ну, я не знаю, у меня есть вроде сколько, — кипятится Миха. — Все че есть — отдал бы. Или какой сбор по нашим запустить, по всем, но он же так не возьмет, понимаешь? Угол хоть какой снять, лечение еще надо, там ну нормальная сумма так-то. — Мих, — тормозит его Андрей, кладя руку на бедро. — Ты один спасать собрался? — Тошно, — роняет Миха, кривясь. — Что так всё. Что человек, ну, такой. Нужен всем, когда хорошо. А как умирать, так один. Нельзя, чтобы один и чтоб не пришел никто, понимаешь? — Миха поворачивает голову, частит, взмахивает рукой, опрокидывая стакан — даром что пустой почти. Андрею сердце жмет, будто оно разом вымахало, и ребра стали маловаты, как кеды за подростковое лето. Хочется ткнуть Миху себе в грудь, прямо в это резко разросшееся сердце, и пообещать, что Миха никогда не останется один, что он точно не умрет в одиночестве, что вообще никогда не умрет — не в смену Андрея, — чтобы заткнулось это эхо собственного страха в его голосе. Миха с демонстративным пренебрежением к жизни очень боится смерти, на самом деле, и прячет страх за бравурным обесцениваем — панки за жизнь не цепляются, звезды уходят молодыми! Словно если он покажет всем вокруг это бесстрашие, он заодно и себя убедит. И боится, и себя презирает за этот страх, и доказывает самому себе, что жизнь ничего не стоит толком, а умирать не страшно — вон сколько раз мы уже, а. Одиночества Миха боится еще больше, а с людьми ладить нормально не умеет, чтобы в долгую. Вернее, ладить как раз умеет поразительно, но заводить знакомства, убалтывать, очаровывать и добазариваться — это прям его. Но поддерживать долгий спокойный ровный контакт — такие трюки требуют усилий и навыков. Весь навык Михи — это Шура и Андрей. С поправкой на то, что это скорее навык Шуры и Андрея. Балу вообще как взбеленившийся мальчик из школьной математической задачки: у Саши было восемь яблок, четыре он отдал Мише, сколько яблок осталось у Саши? Восемь. Потому что сколько бы Балу ни отдавал Михе, у него никогда не становится меньше. У Андрея тоже остается восемь — просто не яблок, а внезапных апельсинов каких-нибудь. То, что Андрей отдает, остается с ним, но мутирует во что-то иное. — Ми-их, — выдыхает Андрей, приваливаясь к нему боком. — Ага, — соглашается Миха и кладет голову ему на плечо самым привычным на свете движением, чуть потирается, ища удобное положение. Глаза у Андрея к пяти утра слипаются совсем безбожно, но Миха прижимается к нему ухом, и Андрей не может многое сейчас — но это у него всегда есть для Михи.

***

В конце апреля в Кирилловском еще лежит снег — неожиданно белые проплешины на серой, чахлой после долгой северной зимы земле. Поселок встречает их как старых знакомых — «Месть Гарри» решили снимать там же, где и «Проклятый старый дом», на личной даче Алекса. И если на съемках «Проклятого старого дома» Андрей чуть не сломал ногу, неудачно вышибив дверь, то на «Гарри» он рискует вышибить что похуже. Всю дурь из Михи, например, потому что ну вот что он творит? — Мих, — еле слышно отрезает Андрей. — Сдурел? В комнате еще три человека — да, мертвецки пьяные и видят уже, наверное, десятый сон, да, один из них Балу, который умеет видеть и молчать, лишь однажды позволив себе обтекаемое «Вы бы хоть дверь закрывали», — но это все равно край уже. Миха наваливается сзади, огромный и горячий, прижимается грудью к спине, шумно дышит над ухом, но рука на боку Андрея нерешительная, словно старшие отправили малолетку отпрашивать на ночевку всю гоп-компанию у родителей. — Андрюш, — зовет Миха, и Андрей тяжело разворачивается, благодаря бога, что в старом ватном матрасе нет пружин и он не скрипит. Рука на рот Михи ложится в ту же секунду. — Перебудишь, — тихо предупреждает Андрей. Миха странно моргает, а глаза на мгновение расширяются. — Не бузи. От Михи пахнет пивом и водкой, потом и чем-то крепким, михиным. Родным и знакомым. Андрей дергается ближе, прижимаясь бедрами. У Михи даже не стоит толком. — Спи давай, — одними губами командует Андрей. Миха кивает все так же заторможенно, и Андрей убирает руку. Внутри стелется тоскливо-удручающее чувство — ощущение, как от пустой гримёрки. И вместе с ним — угловатая радость мастера, у которого получился тысячный подряд идеальный шедевр. Андрей все так же умеет княжить Миху двумя словами, не открывая толком глаз.

***

— Андрюх, в «Дом» приедешь? — без предисловий интересуется Миха, проклевываясь в его мобильном на следующий день по возвращении в Питер со съемок. — Тема есть одна, обсудить хочу. Приезжай давай, тут я. Приедешь? Андрей вздыхает, промаргиваясь, сонно трет лицо. Еще полудня нет, и съемки клипа его утомили, хотелось отоспаться как следует. Откуда вот Миха такой неугомонный? — Приеду, — констатирует очевидное Андрей, аккуратно вытаскивая руку из-под головы Алёнки. — Часа через два. — Забились, — радостно басит Миха и бросает трубку, не размениваясь на церемониал. В «Дом» Андрей приезжает уже как следует навинченный — чутьё подсказывает, что Миха опять собирается завести шарманку про сольник. Он и «Местью Гарри» ему всю душу вынул. Как услышал, что Андрей собирается свой альбом писать, пока Миха занят трибьютом, так совсем с катушек слетел. — Это че типа, мстишь? — бесхитростно ляпнул он, глядя на Андрея с нехорошим подозрением. — Мих, ты хоть иногда голову включай, че несешь, а, — устало посоветовал Андрей, потому что знал с самого старта, как Миха воспримет его сольник. — Какая месть? Кому? — Ну, я альбом без тебя делаю, а ты мне как бы в пику свой, да? Иногда с Михой бывает сложнее обычного. Видит бог, Андрей бы давно ему по роже съездил, если бы у него яблоки в апельсины загадочным образом не превращались в орбите Михи (это все его цыганские фокусы, как с исчезновением банки колы или микрофона прямо из-под носа Андрея). — Мих, а че сложного понять, что не все в моей жизни делается из-за тебя? — вкрадчиво поинтересовался Андрей, почесывая бородку, которую решил отрастить в этом сезоне. — Что я не твой придаток, не знаю. А отдельный человек. — Какой еще придаток? — Вот именно, — довольно кивнул Андрей. — Я альбом пишу, потому что материала много накопилось, для «Короля и шута» не в концепцию будет, че ему лежать-то? — Когда успел, ёлки, — буркнул Миха. — Мы ж либо пишемся, либо по России чешем. Андрей мог бы много чего сказать, но ругаться нет ни сил, ни желания. — Во сне, Мих. Как Менделеев. Миха только зыркнул странно и вроде отступился, справедливо рассудив, что с Андреем так с наскока не выйдет и где сядешь — там и слезешь. Но это был только первый заход — Андрей знал, что будет еще не один подход к снаряду и мысленно приготовился отражать атаку за атакой. Финальным аккордом стал михин белый флаг со съемками клипа. — Андрюх, это. Подумал — давай на «Месть Гарри», а? Жест Андрей оценил. Из 15 песен Миха выбрал одну из немногих, где и слова Андрея, и музыка. — А че, она драйвовый боевик такой, а? И тема прям наша, разбойники и трупы. Круто выйдет, — вдохновенно убеждал Миха непонятно, кого больше — себя или Андрея. — Давай, — Андрей кивнул покладисто, тронул пальцами сережку. — Только сольник я все равно запишу. У Михи в лице вздрогнуло что-то, как у блестящего преступника, провернувшего идеальную схему — а его в последний момент уставший коп на пенсии поймал за шкирку, как котенка. — Ми-их, — закатил глаза Андрей. — Не торгуйся, а? Хочешь на «Гарри» — давай. А если только, чтоб меня умаслить и я про сольник забыл — так херня это, Мих. Я его… не потому что мне почестей в группе не хватает, — Андрей цыкнул с досадой и неопределенно обвел руками комнату. — И боже упаси, чтобы тебе насолить, — он поморщился от того, как эти слова ощущаются на языке. — Я запишу альбом, просто потому что хочу его записать. Понимаешь? Миха выслушал отповедь стоически, помолчал пару секунд и ожил: — Я не поэтому! — энергично сообщил он. — Просто реально. Динамика прям наша. И рифма опять же твоя фирменная — «убежать-избежать», — не сдержавшись, все-таки фыркнул Миха. — Классика! Андрей спустил ему этот беззубый напрыг на поэтический дар — рифма, если честно, и правда получилась халтурная, но сроки горели, как перевернувшийся бензовоз, Миха наседал «быстрее, быстрее», и некоторые текста Андрей дописывал уже после записи музыки. На том и порешили, и Андрей думал даже — замяли, проехали, переплыли. Но с Михой никогда нельзя быть уверенным, потому что теперь вот — что? Приезжай, поговорить надо. Сто процентов опять начнет в уши лить, что сольник Андрея им сейчас не к месту ни с какой стороны, михин трибьют — это же для дела, это Николаю помочь, денег собрать, человека спасти, Андрюх, а ты в другую песочницу собрался от меня и один играть будешь, и тебе без меня хорошо и весело! Миха встречает его на ступеньках «Дома», тушит сигарету, широко хлопает по спине. Раздрай, сидящий внутри, он благоразумно умудряется донести до кабинета, нетерпеливо топчась рядом, пока Андрей болтает с барменом и ждет свое пиво. — Ну давай, — Андрей давит зевок и встряхивается, приваливаясь поясницей к столу. — Выкладывай. — Че выкладывать? — Ну че ты меня выдернул. Вижу же, думки надумал. — Выдернул? — Миха падает на диван, тянет из кармана сигареты. — А. Да это, хотел. Ты же Реника и Сашу в сольник подряжаешь, да? — Да. — И я тоже, я сразу сказал, что они оба со мной, помнишь, Реник про Юрьев день еще… — Я помню, Мих, — мягко обрывает Андрей. — Ты сказать-то че хочешь? Парней теперь делить будем? Может, в разные стороны разойдемся и начнем звать их? К кому прибегут — тот и альбом с ними пишет? — Андрей оставляет пиво на стол, интуитивно чувствуя, что ему понадобятся две руки разгребать это все. — Да причем тут… че сразу разбежимся, че ты опять — в стороны? — Миху сдувает с дивана, даже удивительно, как такую массу негодования может так легко подхватывать одним слитным движением. — Мих, Мих, это шутка такая, оборот речи, — Андрей примирительно поднимает вверх руки. — Никто не разбегается. Просто по очереди будем, тебе записаться сколько? Неделю-две? Миха нашагивает на него неумолимо, как судьба или товарный поезд. — Нет, скажи, — требует он. — Ты же не хочешь… еще и парней чтобы? — Чтобы что, Мих? — Андрей удивленно выгибает бровь. — Мы че, имущество после развода делим, или че? Я не догоняю. Про развод Андрей все-таки зря — не подумал. Миха взрыкивает как больное усталое животное и налетает на Андрея, упираясь коленями в его колени, сгребая за футболку, тянет на себя — от столешницы приходится отлипнуть. — И че, Мих? Подеремся? — деловито интересуется Андрей. — Не, если за Реника надо прям драться, то в пизду, я другого сессионщика найду, — рассуждает он вслух, качая головой. Миха зависает, обрабатывая, тяжело дышит, подергивая нижней губой, а потом издает булькающий глухой звук и расходится по швам хохотом, комкая футболку Андрея в сведенных пальцах. — Бля, — емко выдыхает он. — Сражаться за Реника, Андрюх, ты как скажешь. — Это ты как скажешь, Мих, так хоть плачь, хоть падай, — Андрей укладывает руки поверх его ладоней, по одному разжимая пальцы. Смех Михи обрывается, как крик в ночи, и в кабинете внезапно становится очень тихо — только шумное медвежье михино дыхание почти у самого лица. Андрей мягко сжимает ладони и аккуратно давит Михе на плечи, пытаясь отодвинуть. — Это из-за Ольки, да? — с гусарской отчаянностью вдруг спрашивает Миха, не двигаясь с места, и смотрит Андрею упрямо в глаза. — Нет, — скупо мотает головой Андрей. — И даже не из-за Алёнки. Упоминание без пяти минут жены Андрея проходится по Михе, как вилка по тарелке. Некстати вспоминается, как они гуляли на чьей-то свадьбе в 1994-м, что ли, и Миха весь вечер паясничал и развлекал толпу, толкал чудовищные тосты, поражающие не смыслом, а затянутостью, ржал, откалывал номера, называл новобрачных новобранцами. А в ночи, совсем пьяный и размотанный, курил с Андреем одну сигарету на двоих, смотрел на Неву, перегнувшись через парапет, а потом вдруг выпрямился и посмотрел неожиданно трезво. — Ты только. Не вздумай, да? — он неопределенно дернул головой назад, где, по его пространственным ощущениям, остался ЗАГС. — Ты только для меня и для панк-рока, да, Дюш? Андрей в тот момент готов был достать ему из-под ребер сердце и мышь летучую, всучить в ладони бестрепетно и сказать — да, согласен. Бери, Мих, все твое, только для тебя и для панк-рока. Мы же с тобой. Ты же мне тоже — только для меня, и хрен с ним, с панк-роком? — Почему тогда? — с детской жадной простотой и непосредственностью требует ответа Миха, прижимая его к столу. Потому что, тоскливо думает Андрей. Потому что у меня запоздавший кризис сексуальных предпочтений, Мих, о котором я не могу поговорить с непосредственным виновником кризиса. Потому что, Мих, я тут подумал недавно — а это все вообще что было? Это мое желание безраздельно обладать тобой, когда и в голову тебе залез — а все равно мало, Мих, понимаешь? И не знаешь уже, куда деть себя, когда тебя так много каждый день, а мне все равно хочется еще ближе, ближе кожи, и у тебя же так же было, ну. Андрею же вообще не нравятся мужики. Представить рядом с собой или чтобы кто-то его трогал как Миха — даже когда это было абсолютно невинно, когда он теленком бодался в плечо, руки-ноги свои бесконечные закидывал, сзади наваливался и в ухо ржал, обнимался и спрашивал — тепло, Дюш? Вот это все мишкино — такого Андрей ни с кем представить не может. Картинка отторгает на органическом уровне. С Михой же — это самая естественная в мире вещь. Только откуда она взялась, когда и почему к ним прибилась. Что если это все было вообще не то? Что если Андрей просто перепутал свое желание влезть Михе в голову с желанием влезть в Миху? Этот мой настолько мой, что нужен еще какой-то способ быть рядом. И сам дурканул, и Миху не удержал, а Михе только и надо, что выразить эмоции хоть как-то. Андрей точно не помнит, как все было, но по ощущениям — Миха давался, как Сталинград: бои шли не то что за улицы, а за каждый дом. Тогда Андрей думал — просто Миха долгий. Сейчас, с высоты возраста, с ужасающей оторопью вдруг стучится нехорошее подозрение: может, это не он долгий был, а Андрей его тянул туда, куда Михе было не надо. Что, если мы оба по безбашенной юности перепутали нежную дружбу с вот с этим? Миха редко сам проявлял инициативу, в основном отвечал и соглашался, когда его как следует раскочегаришь, полноценный секс ему не понравился, а на колени он опускался очень редко — и в основном чтобы извиниться или загладить то, что считал своим косяком. Андрей за три недели, что Миха был на Кипре, успел передумать разное, перелистать все страницы — и выходило как будто он сам свернул не туда, и Миху за собой уволок. — Мих, — зовет Андрей не своим голосом. — Мы не… я… ты же не собирался переспать со мной вчера, чтобы я про сольник забыл? — вдруг сердито выдает он, требовательно хватая ладонью под подбородок, обнимая лицо и прижимая большой палец к щеке. Миха таращится на него, как на незнакомый аккорд. — Чё? — глубокомысленно уточняет он, снова сгребая Андрея за отвороты футболок. — Ты чё тако… — Мих, — ровно перебивает Андрей. — Ты когда-нибудь… — Заебал, — лихо ругается Миха, дергая его на себя и вжимаясь губами в губы, голодно и жадно. Андрей тут же облапывает ладонью затылок, зарывается пальцами в волосы и сжимает по-хозяйски, дурея от их длины и гладкости. Когда они вот так, последний раз? Год назад или больше? — Хватит думать за меня, я и сам нормально надумываю, — предупреждающе бормочет Миха, лезет ладонями под футболку, жмется бедрами и пытается завалить Андрея на стол. — Андрюш, ну? Не могу, когда так долго без тебя, — обвиняюще частит он, пытаясь на ощупь расстегнуть Андрею ремень. — Ты если че решил, так скажи, нет и все, Аленка там у тебя или еще че, а то… — Решил, — приходит в себя Андрей, притормаживая его, пытаясь перехватить руки. — И че? — То, — передразнивает Андрей. — Решил, что стар я стал на столе тискаться, — нравоучительно сообщает он и толкает Миху к дивану. Надумал — не надумал. Показалось — не показалось. Книга — не книга. Прошлое — не прошлое. Это просто Миха, который не может больше без него и сам лезет — Андрей понятия не имеет почему, но сопротивляться не может и не хочет. Что бы у Михи ни было на уме — на все сейчас да. Только для меня и для панк-рока.