Дайте слово

Новое слово для Михи непростое и на-долгое — такое, что вытянуть его можно, только созвав целое вече. Ну, или тинг — учитывая, что Миха опять с новой силой прикалывается по викингам. В добровольцы поневоле отряжаются журналист, Миха и Реник — как есть аллилуйная троица. — А вот ваши песни — это же своего рода страшные сказки, в которых…— договорить журналист не успевает. — Да какие сказки? — тут же закипает Миха. — Заладили, блин, сказки-сказки. Сказки это чё такое, Белоснежка, Курочка Ряба — вы чё, слышали у нас про Рябу? Толкин тоже, что ли, типа сказки писал? Гуси-лебеди и серый волк, блин. Миха гоняет негодование по кругу в микрофон. Андрей не вмешивается. Если честно — то даже в кайф, потому что это первая относительно живая реакция Михи на внешний раздражитель: после больнички он совсем плох, равнодушен и безучастен почти ко всему — даже недавние события на «Крыльях» его не особо раскачали. После наркологички Миху всегда выдают не столько живым, сколько жизнепригодным – продукт с массовой долей жизни не более 30%, – и следующий месяц им всем приходится идти спортивно-интуитивным кролем по пересеченной местности михиного настроения — угадай, где рванет, а где пронесёт. Обычно приходится в основном Андрею — остальные просто идут след в след, – но в этот раз все как будто иначе. Дискуссию они неожиданно выносят с радиостанции с собой. – Мих, а вот гуси-лебеди ты сказал, – Реник прикуривает, зачесывая прядь за ухо, чтобы не подпалить, а Андрей хочет пнуть его локтем в бок. Саш, ну нахуя ты? – Это что вообще такое за жертвы селекции? Миха смотрит на него отупевшим волком. – Саш, это ты как ветеринар спрашиваешь про гусей или как филолог в душе? – беззлобно хмыкает Балу, пока Миха раздупляется. – Как неравнодушный гражданин, – невозмутимо пожимает плечами Саша, а сам все поглядывает осторожно на Миху. Он вообще смелеет в последнее время, с какой-то извращенной детской жестокостью и при этом удивительной взрослой проницательностью, как ребенок, прощупавший границы и точно знающий, как управлять импульсивным родителем – и как потом использовать его чувство вины себе на пользу. – Саш, сказка это, ё-моё, блин, не читал что ли? Гуси-лебеди брата украли у сестры, не досмотрела она, фольклор такой. – Читал, – Сашка затягивается и костяшкой большого пальца поправляет очки на переносице. – Только ты не догоняешь, Мих. Я спрашиваю, что вообще такое гуси-лебеди, ну. Либо гусь, либо лебедь. Как это вместе-то? И зачем? Нет же такой сказки – волки-лисицы или медведи-кабаны. – Или Лоси…– вдохновенно начинает Миха, но тут же сдувается, не придумав продолжение смертоносной шутки. – Бараны, – подсказывает Балу с плутовской улыбкой. – Ты как насчет барана, Саш? – Я только за, – спокойно кивает Реник, – только пусть Миха про сказку растолкует. – Да чё ты доебался, Саш, – злится Миха, моментально вляпываясь в ловушку. – Это ж не то что прям как говорится. Имеется в виду, ну, одно. Не два, а одно, понимаешь? Как бы двое, но одно создание. Образ такой, типа сказочный. – Как кофе? – уточняет Саша. – Два в одном? – Как две ноги в одной штанине, когда Миха пьяный дебоширить идет, – подхватывает Поручик. Андрею не то чтобы это все не нравится, но групповая динамика в коллективе едва уловимо меняется в последние месяцы – и это настораживает. – Гуси-лебеди – это ж почти лебедь, рак и щука, – задумчиво тянет Яша. – Однажды лебедь, рак и щука… – Делить украденное золото решили! – Во! А говорите, мы сказки не пишем – еще как пишем, и басни в придачу. – Да какие сказки, Реник, ну ты хоть… Андрей почти решает вмешаться, но тут подъезжают два такси, парни топчут окурки и распихиваются по машинам. Миха как самый длинный лезет на пассажирское рядом с водителем, чертыхается, со скрежетом максимально отодвигает сиденье назад и всю дорогу общается с Балу, развернувшись вполоборота. Андрей не особо вслушивается – дурацкий спор почему-то рождает в голове чудесатые картинки, не отпускает, заставляет рисовать в воображении этих странных созданий. Гуси-лебеди, блин. А реально, если бы Андрей рисовал их – то как? Две птицы, сросшиеся боками, как близнецы сиамские? Или голова лебедя, а жопа гуся? Нет, шняга. Не то. А как «то» – Андрей пока не сообразит, но желание взять в руки карандаш и дать волю фантазии зудит на кончиках пальцев, как когда на гитаре с непривычки долго играешь.

***

Этот тур в Штаты Михе поперёк горла – впрочем, как почти и все на свете сейчас. Его ничего не радует, все раздражает: слишком шумно, все новое, яркое, суматошное, постоянная смена локаций – на его бедную расхристанную нервную систему и биохимию ложится, как сера на селитру. Он постоянно подтормаживает и зависает, хмурится, жмурится, пялится в одну точку, норовит сесть один, отойти от группы во время перекуров и ожидания очередного автобуса. Ему явно хочется забиться в одно место и пересидеть там, а его постоянно дергают, Мих, давай быстрей, Мих, смотри, Мих, скажи на камеру, Мих, улыбнись, Мих, пошли Ниагарский водопад смотреть. Дергают все, кроме Андрея. Это Миху тоже раздражает: он очень хотел, чтобы его оставили в покое и дали ему личное пространство, но как только от него послушно отъебались, ему сразу стало надо больше всех. Реник еще подливает масла в огонь – щипает Миху постоянно за очевидно уязвимые точки, втягивает в шумные бестолковые споры напоказ, прилюдно, когда вокруг целый автобус людей, и Михе некуда деться. Все споры он, разумеется, влегкую выигрывает, потому что Миха совсем не умеет быть последовательным и гибким: он тут же распаляется, входит в раж, теряет и без того скачущую мысль, валит все в одну кучу и норовит скатиться в темы, в которых чувствует себя хоть немного уверенными. Выглядит, конечно, жалко, а всем весело – на восьмой час дороги что угодно сойдет за развлечение. Реник только посмеивается снисходительно, но частенько позволяет себе передразнивать михины неправильные слова, глумиться над его наивными рассуждениями и невзначай щеголять собственным кругозором – странно, что под его чемодан знаний в багажном отсеке автобуса еще не выделили отдельное место. По мнению Андрея, это довольно жестокая штука – то, как ведет себя Реник. Как будто это всего-навсего забавная игра, а Мишка просто не понял правил. Так мальчишки иногда допекают одиноких странных стариков, живущих на краю деревни: кидают камни в окна, пишут глупости на заборе – просто посмотреть, как сумасшедший дед выйдет из себя и снова начнет орать что-нибудь потешное. Если повезет – еще побежит за ними, прихрамывая, и упадет в канаву. Миха никогда не был блестящим пикировщиком, и даже в темах, в которых он шарит, может сесть в лужу – просто потому что не умеет правильно, четко и без эмоций доносить свое мнение, а из аргументов у него вечно «понимаешь, да?» и кипучий азарт. А сейчас он тем более не в форме: таблетки, завязка, недавние каникулы в больнице, смена часовых поясов, да еще и простудиться где-то умудрился – кашляет, как с тридцатилетних рудников проклятых вышел. Миха чувствует, что он прав, но никак не может объяснить это, только иногда кидает на Андрея странные взгляды: не просит помощи, а скорее сверяется – ты хоть меня понимаешь? Ты все еще меня понимаешь, да? Андрей понимает – куда он, интересно, денется? – но последний год действительно что-то изменил в них обоих. И не только из-за самоубийственной выходки Михи с фейерверками, и не из-за очередной клинички, не из-за рядового срыва и точно не из-за того, что Миха ему наговорил. Просто как будто что-то очень важное у них кончилось, а новое еще не началось, и они топчутся в этом предбаннике будущего, не соображая толком, куда дальше и как дальше. Андрей встретил Миху… черт, ему 16 вообще исполнилось тогда или нет? Все было по-другому, все было кристально ясно, абсолютно понятно. Вот Миха, который ему дан, которого он просто притянул в свою жизнь, потому что ему было надо. И брать-не брать – не было вопросов. Это была судьба. Голодная, большеглазая, лохматая судьба со сколотыми зубами, но кусачая до ужаса – азартная, нетерпеливая, буйная, беспокойная, но успокаивающаяся влёт, стоит Андрею только укрыть ее от мира. Андрей понятия не имел, что так не то чтобы нельзя – но не принято. Обниматься, как замерзшие щенята, откровенничать на пыльном ковре и чтобы тебе под руку лезли – Дюх, сделай как делал. Ничего личного – все на двоих. Одна жизнь, одна мечта, один мир, один путь, даже тень – и та одна на двоих. Так могут только подростки, когда нихуя никаких условностей и границ, когда все интуитивно и правильно, когда доверия друг другу столько, что его вместо крови сердце гоняет 24 на 7, доставляя от грудной клетки до подушечек пальцев. Чашками его можно было черпать и хлебать, и на пойло можно было не тратиться – шибало похлеще портвейна. Но сейчас им обоим уже 30 (даже Михе, не надо аплодисментов, работают вологодские железнодорожные войска). Они всему учились друг на друге, взрослели друг на друге и теперь выросли – остается надеяться, что хотя бы не друг из друга, а… просто. Андрей все еще умеет княжить Миху лучше всех на этой планете – но если раньше он делал это фоново, не задействуя ни одну клетку мозга, сплошь на голых инстинктах и сырых рефлексах, то сейчас… черт, Мих. Андрей, парень из Купчино, в 30 лет впервые попавший в сверкающий дивный новый мир заокеанского зарубежья, чувствует себя ребенком из глухой деревни, приехавшим в Диснейленд – и в целом, это недалеко от истины. Он хочет лазить по каньонами, шастать по Лас-Вегасу в шлепках, строить идиотские рожи на камеру, дурачиться в придорожных забегаловках, разговаривая на карикатурном английском между собой, покупать идиотские игрушки на заправках, шептать на ухо «зацени, негр черный, как пианино в актовом зале в реставрационке!», пялиться на яркие вывески и чудные автоматы с неведомой газировкой, фотографировать все подряд, как подобает русо туристо. Андрей хочет все это – в идеале с Михой, но Миха берет демонстративный самоотвод, и раньше бы Андрей точно этого просто так не оставил. Он знает, как выколупать Миху из его раковины, заставить заржать или хотя бы увести с лица грозовой фронт куда-то подальше. Андрей знает. Не делать – еще не значит не уметь. Все-таки последний год что-то сотворил с ними обоими – думать так спокойнее, чем допустить тот факт, что Андрей просто проворонил, когда они оба так безнадежно повзрослели. Когда Андрею впервые стало не страшно расцепиться.

***

– Ты решил тут прописаться? – Андрей выскальзывает на балкон, где Миха стоит ровно в той же позе, что и четыре часа назад, когда Яша приставал к нему, наведя камеру на недовольное лицо. – Там курить нельзя. В номере. Придурки, блин, придумали, ну. – Мих, так и у нас нельзя, – миролюбиво напоминает Андрея, вставая рядом. У Михи на столике – переполненная пепельница и банка колы, края которой тоже вымазаны серо-черными сигаретными следами: кидать хабарики с балкона питерский панк постеснялся. – В смысле, нельзя? Всегда курим, – Миха хмурится, но Андрей не возьмется судить, это он в ответ на реплику, или просто потому что теперь это единственный михин мимический трюк. Андрей вздыхает. – Мих, то что ты всегда куришь в гостиницах – еще не значит, что можно. Это как твоя байка, которую ты так любишь травить – что на спор бутылку коньяка в одиночку вылакал, помнишь? – Помню, – не переставая хмурится, кивает Миха. – А вот никто с тобой тогда не спорил, все вообще-то выпить хотели, – Андрей хмыкает, упираясь локтями в перила балкона. – И че? Ты к чему? – Да ни к чему, Мих. Вспомнил просто. Дай тоже. – Ты ж бросил, е-мое. – Бросил, – покладисто соглашается Андрей, забирая у него пачку и проглатывая неуместное «Бросишь с тобой, как же». Андрей молчит три затяжки, Миха ни хрена не помогает – только пялится задумчиво в темноту вечернего Лас-Вегаса, подсвеченного яркими огнями вдалеке. Он сам до конца не понимает, для чего остался здесь, зачем притащился нарушать михино добровольное одиночество, когда все умотали кататься на аттракционах, а потом в казино. Андрей просто уже накатался. И наигрался – какие ему горки и русская рулетка, он с Михой 15 лет. Особенно сейчас, когда в голове еще мерцают, как трассирующие пули, эти его обыденные признания, произнесенные днем с чудовищной прозой. Это был просто разговор, болтовня ни о чем, пока они все вместе коротали время, набившись толпой в один номер. Поэтому Андрей сам не понял, как этот треп в один момент превратился в кораблекрушение, почему его никто не заметил, и почему Андрей один теперь на обломках выплыл к неизведанным берегам михиных приколов. Герыч – Миха так и сказал. Впервые за все то время, что он сидит – Миха сказал это вслух, признался и чуть не зевнул, настолько это повседневная хрень для него. Раньше он не то чтобы боялся или стеснялся, но по общему негласному уговору они изо всех сил развивали коллективную избирательную слепоту – ничего не происходит, Миша просто болеет. Я как начал герыч принимать, у меня все это давно уничтожилось. Как тебе такие американские горки? Все – это что, а, Мих? Адреналин от концертов, кайф от выступлений, как тебя колбасит на сцене? А, Миху же не колбасит больше – ну, он так сказал. Не хапаю я адреналинчик, Андрюх. Меня не прет больше. Такие дела. Не прет больше – фраза прогорклая и не съедобная, проглотить ее не получается. Еще че хорошего скажешь, а, Мих? А че тогда дальше-то? Если тебя не прет ни музыка, ни концерты, ни песни, ни все то, что мы… все то, что мы. Доктор сказал, что с такой хуйней, как у меня, не раньше чем через пять лет чёто восстановится, – как ни в чем не бывало продолжил Миха, развалившись на кровати в одних шортах. Андрей помнит, как когда-то ему не удавалось залезть Михе под футболку – и он лез на стену, и как их обоих выхлестывало друг от друга и от того, что впереди, и что у них двоих впереди. А впереди у них оказалось – «не прет меня больше, Андрюх». Пять лет, чтобы организм восстановился и начал что-то чувствовать – это при условии, что он будет чистым все эти пять лет. У Михи нет шансов. Эта мысль – тоже новинка сезона, Андрей никогда раньше не пропускал ее, гонял, как безбилетницу из трамвая, потому что мысль – материальна, и все, что думается – сбывается, так он Миху себе и заполучил. Но теперь она тычет Андрею под нос свой проездной и кажется, планирует ехать до конечной. Какие пять лет, тут бы тур докатать без… герыча, окей, раз уж Миха самовольно снял запрет на употребление слов употребления. Герыч – потому что Миха наркоман. Не просто с причудами, не с привычками, не периодически нужно ему ставиться, не… чем там еще дурил себя Андрей? Он видел Миху в ломках, приходах, отходосах, видел, как Миха бахается, видел его в самые поганые моменты жизни, видел его развороченные вены и незаживающие колодцы – питерские колодцы, чтобы колоться, просто замечательно, жаль, Андрей не пишет рэп, кому бы строчку пожертвовать? Андрей видел все, но никогда не подпускал это слово к ним, оберегал их обоих. Почему-то казалось, что оно Миху испачкает – как будто вообще можно испачкать человека, заблевавшего свои кеды. Миша наркоман. А теперь к другим новостям. – А ты че не пошел с ребятам на эти, на горки? – Миха нарушает молчание и кивает подбородком куда-то вдаль, где по идее должны угадываться огоньки парка аттракционов. – Да говорил же, вестибулярка, – почти не врет Андрей. – А ты? – А я футболку новую купил. Вот, – невпопад отвечает Миха, оттягивая ворот белой футболки с фоткой и надписью Ramones. – Охранник мне в магазине чет затирал, чек бери, говорит, а я – ну мне он нахуя, я чеки не беру, блин, в карман их клади, Яшка сказал, ага, а я руки в карманы сую, нахрен мне там бумажки, мусор всякий, и чек этот мне, а? Чтобы, мол, я мог показать, что я не украл футболку их, бери чек! Андрей затягивается и кивает в такт его словам. Миха эту телегу уже гнал им в автобусе, минут десять разорялся, вот же закусился на ровном месте – Андрей заочно сочувствует охраннику, которому Миха это все пытался объяснить на своем древнесаксонском. – Ага, – Андрей хмыкает рассеянно, стряхивая пепел с балкона. Разговор откровенно не идет, и Андрей не уверен, что он им вообще нужен. Он прекрасно знает, что происходит с Михой – Миха, когда они еще были те они, без башки, без границ, без дураков, выбалтывал честное, торопливо частил, только бы Андрей понял: «Тяжело, Дюш. Трудно. Как под водой всё или… по песку мокрому, знаешь? И мозг типа в свитере колючем, чешется, сука». Михе трудно – всегда, но в эти периоды особенно. Ничего не радует, все бессмысленно, каждое действие требует осознанного тройного усилия; он мотыляется в вязком супе апатии и ненависти к себе – но не той острой, которая заставляет совершать непоправимое, а тлеющей, кариозной. Андрей всегда знал, что надо делать: знал в 16, когда Миха просто отлетал, знал в 19, когда Миху закладывало в алковиражах, знал в 22, когда вернулся из армии и узнал, что самый важный в мире человек сел на самую страшную в мире дрянь, знал следующие 8 лет, когда тянул и тащил с тем упрямством, которое заменяет силы в тот момент, когда силы заканчиваются совсем, по нулям, до выскобленного чувства опустошенности, пёр дальше на этом своем фирменном непрошибаемом упорстве оптимиста, лишь бы только хотя бы мельком почувствовать, как пальцы опечет надеждой, шансом, шансом на надежду. Андрей и сейчас, конечно, знает, что делать – но у него тупо нет сил. Ты все еще мне самый родной, но я очень устал. В полном величии фразу венчает добивка – от тебя. Миха упирается в жесткий край балконных перил самым локтем – он часто так делает и даже не замечает, и Андрей обычно просто чуть сдвигает его руку, не сбиваясь с разговора, шутки или интервью, потому что на это смотреть невозможно, чтобы не поморщиться. Но сейчас Андрей только докуривает безвкусную сигарету и бросает ее в банку колы с тихим шипением. — Лешка все поправлял меня, что надо не Рамонез, а типа правильно Рамоунз, помнишь? — вдруг говорит Миха, рассеянно теребя ворот новой футболки. — Помню, — хмыкает Андрей. Миха, который любые попытки что-то ему втолковать и объяснить воспринимал как наезд или личное оскорбление, моментально вскипал на Леху и ворчал, что недорос еще брата учить, ишь. — А… помнишь, – Андрей перегибается через перила и зачем-то смотрит вниз, словно вглядывается в их общее прошлое, нашаривая в пыльной темноте фрагменты внезапных воспоминаний, – ты рассказывал, что Леха когда сильно заикался в детстве, врачи сказали, что навсегда? — Ага, а он мало того, что распизделся, так еще и петь начал. Вот радость-то, – буркает Миха, которого музыкальный талант брата всегда не слишком впечатлял. – А че? – Ниче, – пожимает плечами Андрей, распрямляясь. – Много они понимают, врачи эти. Андрей говорит это просто, глядя на Миху прямо, ничего такого не имея в виду, да и Миха обескураживающе плох в считывании намеков: хуже, чем расшифровка подтекстов, ему дается разве что строчка «затем с петель слетела в доме дверь», ну или любая другая с забором согласных подряд. Миха кивает – кажется, будто просто на звук, толком не услышав слова – и пропихивает окурок в банку. Совсем немного раньше Андрей бы не думал – сгреб его в охапку, обнял, залез холодными руками под футболку, позволил бы устроить тяжелую голову на плече, накрыл бы ладонью ухо, зашептал бы колдовство свое неуловимое – щас полегче будет, Мишка, ну, чего ты, справимся. Но теперь и тут, в этой чужой стране они и сами чужатся, как новоиспеченные взрослые, которым неловко и чуть стыдно за свою недавнюю детскую искренность и непосредственность. Как раньше уже не будет. Они с самой первой минуты были даже не на «ты», а на «мы», но теперь как будто распадаются на «я» и «ты», только не на отдельные самостоятельные «я-я», а «я-ты», потому что за 15 лет «мы» срослись и переплелись так, что это и в самом деле очень странный, но единый организм. Гуси-лебеди, бесцветно вдруг вспоминает Андрей. Всё это — сплошные гуси-лебеди. Хрен знает, как такое возможно: сшитые вместе природы-породы, единые, крепкие, спаянные. Логически необъяснимые, разумо-тупиковые, но неделимые настолько, что и в голову ведь не придет растаскивать их в разные стороны. С детства приученные к этому, выросшие дети не видят подвоха. Гуси-лебеди, велика беда. Андрей и не про таких монстров песни пишет – и ничего. – А ты эт, сам, – вдруг тяжело, с усилием оживает Миха, не дошагнув до двери с балкона совсем чуть-чуть. – Хорош. Смеялся всё с Лешкой над Рамонез, а сам говоришь Сид Вишенз. – Было, – посмеиваясь, соглашается Андрей. Внутри что-то дергается еле уловимо, как ухо крепко спящей собаки, которая даже сквозь сон различает знакомые шаги. Андрей помнит это что-то. – Вишенз, блин, – цыкает Миха и как-то неловко сминает его плечо. Жест совершенно лишний, не вписывающийся, неожиданный – Миха последние недели, а то и месяц вообще не контачит физически с миром без суровой на то необходимости. Ему неуютно, но он как будто это не контролирует. Андрей хлопает его в ответ по руке и на мгновение задерживает ладонь, чуть сжимая, чтобы не спугнуть – так осторожно дышат, чтобы не задуть последнюю свечу. Много они понимают – эти врачи и Андрей с Михой.