Балтийская заря

Держи мою руку,

Сожми её крепче,

И на этих равнинах

Вырастет сад.

(Творожное озеро — Секрет)

Бороться и искать, найти и не сдаваться.

(В. Каверин — Два Капитана)

1944–1945 г.г. Камалия забежала в палату и озадаченно остановилась, глядя на него в упор и явно не узнавая. Саша против воли усмехнулся — по его мнению, после трех недель в московской больнице он выглядел относительно сносно. Во всяком случае, медсестры уже не округляли в ужасе глаза от его худобы. Но Казань его сначала не узнала. И лишь когда Саша её окликнул, странно ойкнула и бросилась к нему. Её косы хлестнули его по щекам, когда она порывисто и неуклюже его обняла, умудрившись при этом чуть не заехать ему локтем по носу. Он улыбнулся — хоть что-то осталось неизменным! — и радостно возвратил объятие. — Саша-а, — всхлипнула она ему в шею, отстранилась, осмотрела его целиком и взяла за руку: — Я так волновалась за тебя, хороший мой. Он не знал, что на это сказать, поэтому лишь глупо кивнул, опустив взгляд вниз. Камалия оживленно болтала обо всем на свете — о своей Казани, о ленинградских заводах, которые так хорошо развивались в эвакуации, о погоде и голубых озерах. Казалось, она решила про себя вообще не упоминать войну в разговоре с ним. Саша ценил её заботу, но не хотел, чтобы она считала его слабым. Тем, кого нужно опекать. — Ты по делам приехала сюда? Надолго? — решил он перевести разговор. Камалия остановилась, захлопав ресницами: — Делам? Да, Маша вызвала на совещание… Думаю, дня на два — на три. Она по телефону сказала мне, что ты здесь. Она вдруг замолчала и хлопнула себя по лбу: — Вот! Забыла! Я привезла чак-чак! Смотри — вот сколько. Я им детей кормлю, как сладкое, им нравится! Не сразу, конечно… — Она вытащила откуда-то картонную коробку, поставила на кровать рядом с Сашей. Он заколебался: — Но… мне пока нельзя, нужно соблюдать диету и всё такое, — он правда хотел попробовать, но уже хорошо знал, чем заканчивается несоблюдение наказов врачей. Восстанавливать способность усваивать пищу приходилось постепенно. Выражение лица Камалии, продолжающей держать эту нелепую коробку, было таким невозможно обиженным, что Саша тихо засмеялся. Она вдруг просияла, посерьезнела и придвинулась ближе. — Я так рада, что ты не разучился смеяться, дорогой. Это главное. Это значит, справишься со всем.

***

Сашу выписали через месяц пребывания в больнице. Маша сама, заранее договорившись с водителем, забрала его после обеда и привезла к себе домой. Когда они поднялись и вошли в квартиру, Саша сходу заявил, что ужасно давно мечтает принять нормальную ванну, и скрылся за дверью ванной комнаты. Ужинали вместе. Маша с тревогой наблюдала за Сашей, пальцем подбиравшим крошки со стола, но ничего не говорила. Знала, что должно пройти время, чтобы справиться с таким. Много времени. Вечер быстро сменился ночью, первой, которую она проводила не в одиночестве. Но у неё ещё была незаконченная работа. Маша собралась достать ворох бумаг из своей сумки, но Саша потянул её к уже разложенному — и когда успел? — дивану. — Ложись. У тебя очень усталый вид. Завтра всё разберешь. Она хотела возразить, что эту гору отчетов она не разберет и за сутки, но почувствовала себя в самом деле такой измотанной, что не стала сопротивляться и позволила себя уложить. Саша устроился рядом, лицом к лицу, и накрыл их обоих одеялом. Затем оба растерянно посмотрели друг на друга: — Мы забыли выключить свет, — произнес очевидное Саша. Маша потянулась было встать, но он уже поднялся и пошел к выключателю. Наконец, шлепая по паркету босыми ногами, вернулся обратно. Маша притянула его поближе, грея холодные ступни. Теперь он постоянно мерз, даже в тёплую погоду. Саша зарылся лицом в её волосы и смешно сморщил нос: — «Красная Москва»? — Да, а что тебе не нравится? — ух, пусть только попробует что-нибудь сказать про её любимые духи! Но он только неопределенно хмыкнул: — У меня теперь этот запах только с тобой и ассоциируется. А как в тебе мне что-то может не нравиться? Шутит, значит. И щекотно дышит в шею. Маше бы отодвинуться, но не хочется. Она даже не скажет ему, что под зимним одеялом жарко невообразимо, и локоть его острый прямо в ребро уткнулся. Это всё мелочи, главное, что он рядом с ней сейчас находится. Настоящий, живой и… ну, не слишком теплый, но суть ясна. Саша, видимо, почувствовав, что ей не очень удобно, немного передвинулся и приоткрыл край одеяла. Поглядел на неё в темноте. Его глаза сухо блестели. Он сглотнул и прошептал: — Поверить не могу, что наконец лежу с тобой рядом. Маша, думающая о том же, снова ощутила ком в горле и, чтобы не заплакать (достаточно слёз уже, в конце-то концов!), спрятала лицо у него на груди и зажмурилась. От Саши пахло привычно — северным морем, ветром, летним дождем, а ещё немного хозяйственным мылом и потом. Такой родной запах. Она прижалась покрепче и почувствовала, как его руки обвились вокруг неё. Он поцеловал её в макушку и сказал: — Спи. Впервые за долгое время ей не снились кошмары.

***

Саша сидел в удобном потертом Машином кресле, внимательно слушая сестру. Гатчина поначалу отвечала односложно, но, видя Сашино искреннее участие и понимание, разговорилась и теперь вываливала на него то, что ей пришлось пережить, иногда останавливаясь, чтобы выдохнуть и вытереть выступившие слезы. Петрозаводск, сидевший тут же, не спускал с неё глаз. — И вот потом, когда нас освободили, то доставили в Москву на лечение. Нам очень повезло, что мы с Петей были вместе — не знаю, как бы я справилась одна. Спасибо, что пригласили нас. Саша, я ведь и не знала, что ты тоже в Москве. Саша ободряюще улыбнулся ей. — Это Маше нужно говорить спасибо — она, узнав, что вы здесь, сразу сообщила мне. Я очень рад видеть тебя, Сонечка. И тебя, Петя, тоже. Маша, стараясь не привлекать внимание, принесла чай и села на стул рядом с Сашей, слушая Софью. Кое-что она уже знала из поступавшей с фронтов информации. О терроре, который устроили в прилегающих к Ленинграду городах фашисты. О том, как в окрестностях Красногвардейска были устроены концлагеря, в которые сгонялись жители из прифронтовой полосы и окрестных городов. Как красноармейцы, заходя в города, не находили там ни одного живого человека. Но когда она слышала это от Сони, дрожащим голосом повествующей о массовых расстрелах раненых, о том, в какие руины был превращен город, о беспримерной жестокости гитлеровцев, она ощущала такую ярость и ненависть к тем, кто посмел сотворить такое с её страной, с её людьми, что у неё темнело в глазах. Саша рядом сидел молча. На его скулах играли желваки. Маша вдруг представила, что бы могли сделать с Ленинградом, если бы город пал, и ощутила ледяной ужас. Она неосознанно придвинулась поближе. Соня закончила свой недолгий рассказ, в котором явно не было и половины того, что происходило, и откинулась на сиденье, прихлебывая чай. Петр перевел взгляд на Ленинград и спросил: — А ты как, Саша? — Жить буду, — односложно ответил тот, и Маша грустно усмехнулась. Может быть, Саше тоже стало бы легче, если бы он выговорился, как его сестра? Но, кажется, он не мог. В этом они были очень похожи. Гости поднялись, начали прощаться. Саша обнял сестру, брата и пообещал встречаться с ними почаще. Когда они ушли, он сел обратно в кресло, уставившись в одну точку и сцепив руки на коленях. Маша решила его не трогать. У неё самой в голове стояли страшные картины, нарисованные Софьей, и она даже представить не могла, что чувствует сейчас Саша. Она не стала к нему прикасаться, но притащила списки для завтрашнего совещания и села заполнять их за стол тут же в комнате, чтобы он видел — она рядом. Ленинград молча разделся, раздвинул диван и лег, отвернувшись к стене. В этот день она заработалась до поздней ночи, поэтому, погрузившись в отчет, не сразу услышала непонятные звуки. Прислушавшись, она встала и подошла к уже некоторое время спящему, как ей казалось, Саше. Он метался по кровати, быстро дыша, что-то отрывисто говорил сквозь зубы. Маша, наклонившись над ним, потрясла за плечо, пытаясь разбудить. Саша вынырнул из сна резко и рывком сел на кровати. — Карточки, карточки! Я потерял их… — бессвязно бормотал он. Его трясло. Он внезапно вскочил с постели и, не обращая внимания на Машу, бросился к комоду, где они хранили все документы, достал оттуда талоны и стал лихорадочно их перебирать дрожащими руками. От этого зрелища её сердце сжалось от боли, но она как могла спокойно, стараясь его не встревожить ещё больше, подошла к нему, стоящему на коленях. Села на пол, взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на себя, повторяя громко и твердо: — Саша. Послушай. Посмотри на меня, Саш. Он замер. Маша, сглотнув, продолжила: — Дыши. Вот так. Раз. Два. Хорошо. Карточки здесь, на месте, на все виды продуктов. И твои, и мои. Мы в Москве, и голод нам не грозит. У нас достаточно еды. Всё хорошо. Саша с минуту глядел на неё совершенно дико, но постепенно взгляд его прояснился. Он осел на пол и со стоном закрыл лицо руками. Маша бережно притянула его к себе. Его страшно колотило, и она сжала его изо всех сил. Он вцепился в её ночную рубашку, будто она была единственной ниточкой, соединяющей его с реальностью, его якорем и спасением. — Прости, — глухо пробормотал он ей в плечо, — я разбудил тебя? — Нет, я не спала, — легко ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Принести тебе водички? — Да, — тихо ответил он, — пожалуйста. Пил шумно, большими глотками. Зубы стучали об эмалированный край чашки. Маша присела рядом. — Прости, — ещё раз зачем-то извинился он. — Нечего здесь прощать, — ответила она. — Лучше? Саша кивнул, ставя чашку на прикроватную тумбочку. Маша потушила лампу и легла рядом — всё равно уже не сможет сосредоточиться. — Хочешь рассказать? — осторожно спросила она. Он замотал головой, сдавленно выдавив: — Нет. Не могу… Как только начинаю думать, то всё… — Тш-ш-ш. Хорошо, ладно. — она попыталась найти подходящие слова. — Всё прошло, Саша, это закончилось. Теперь это только сон. Я с тобой, слышишь? Навсегда, навсегда, истово поклялась она про себя. Она подалась вперед, хотела поцеловать его в губы, но он наклонил голову, и получилось — в лоб. — Что ты меня как покойника целуешь? — недовольно протянул он, но, кажется, уже чуть более спокойным тоном. Маша беззастенчиво захлопала глазами: — А как правильно? Саша некоторое время разглядывал её с нечитаемым выражением лица, а потом медленно склонился к ней сам, запуская руку в пшеничные пряди. На улице, под пологом по-летнему звездного, глубокого неба, пел соловей, не знающий ничего ни о войне, ни о горькой и несправедливой судьбе, ни о двоих, не спящих этой ночью в затемненной комнате. 1945 г. Маша прилетела в Москву ранним утром 9 мая. Ещё накануне она была в Берлине, но такой день она, конечно, не могла пропустить. Она хотела быть в своём городе, со своими людьми. С Сашей. Сердце замирало в груди, не в силах вместить то необъятное, единое для всех. Такой дорогой ценой доставшееся. Они победили! Она шла, разглядывая здания, с которых уже сняли маскировку. Казалось, весь город дышал ожиданием того великого, что ещё не было объявлено, но угадывалось в каждой его черте, в каждом лице, попадавшемся навстречу. В квартиру она зашла тихо, стараясь не шуметь, но Саша не спал. Сидел на диване, укрывшись пледом, и читал какую-то газету. Увидев её, радостно, широко улыбнулся и встал. — Что же ты не спишь? — поинтересовалась она. Он развел руками, показывая, что не мог уснуть в такую ночь. Левитана, торжественно объявившего о капитуляции Германии, вместе слушали, плача и совсем не стесняясь своих слёз. И до конца не верилось, казалось невероятным чудом, что это правда. Самая настоящая, ни с чем не сравнимая правда! Люди во дворе радостно обнимались и, наверное, плакали тоже. Когда было решено вечером устроить в городе салют, Маша, ни минуты не колеблясь, заявила, что это знаменательное событие она хочет провести дома, со своими, и пригласила Казань. Саша, поддержав это желание целиком и полностью, позвонил Соне и Пете, которые всё еще находились в Москве. Камалия притащила с собой огромную коробку чак-чака и Святослава. Он, как всегда, не отличающийся многословностью, вручил Маше, как хозяйке дома, цветы и крепко пожал Сашину руку. Гатчина с Петрозаводском чуть было не опоздали и, извинившись, заняли свои места в Машиной гостиной, за круглым столом, полном разных салатов и выпечки — Саша с Машей полдня готовили, испортили сковородку и даже успели поссориться. Впрочем, осознавая глупость этой ссоры, так же благополучно помирились. Портить такой день из-за какой-то ерунды не хотелось, да и невозможно было — такое счастье переполняло душу, что какая-то обида там не умещалась совершенно. Салют не заставил себя долго ждать. Сверкающие залпы, рассыпая снопы искр, взмывали в небо, и восторженно кричали москвичи на улице. Победа! Действительно, Победа! Они, не отрываясь, смотрели в окно. По лицу Софьи текли слёзы, и Петр ласково обнимал её за плечи, что-то шепча на ухо. Но вот праздничный салют закончился, и маленькая компания постепенно стала рассаживаться вокруг стола. Уже оживленно что-то рассказывала, размахивая руками, Камалия, а Святослав невозмутимо смотрел на неё. Уже Соня, хотя глаза её были печальны, светло улыбалась и накладывала салат в тарелку Пете. Маша, забравшись в кресло с ногами, сияющим взглядом обводила всех вокруг и, задержавшись на Саше, салютовала ему своим бокалом. И он впервые, наверное, с начала войны, впервые с начала этого проклятого двадцатого века позволил себе подумать, что, может быть, всё тяжелое действительно позади. Если все они — и его самые верные друзья, и самые близкие сейчас здесь, рядом, чтобы жизнь стала легче и проще. Эти раны будут затягиваться очень долго и, возможно, никогда не заживут полностью, а горечь и печаль, он знал, останутся с ними на всю оставшуюся вечность. Им ещё многое предстоит сделать — восстановить города, поднять из руин и пепла целую страну, сделать её ещё сильнее и мощнее, чем раньше. Но всё это будет потом, а сейчас можно было ни о чём не думать и тихо отпраздновать такую долгожданную и такую выстраданную Победу. Саша поднял бокал в ответ.