Балтийская заря

И в ночи январской беззвездной, Сам дивясь небывалой судьбе, Возвращенный из смертной бездны, Ленинград салютует себе. (А. Ахматова)

Нам больше нечего терять,

Возвращаясь с того света.

(Сатисфакция — Между добром и злом)

1944 г. Прожектора щедро разбрасывали снопы света над городом, а над Невой, рассыпая искры, вспыхивали десятки разноцветных ракет. После долгих месяцев, проведенных в тусклом свете коптилок, в темных и промерзших комнатах, город, казалось, весь светился. Над шпилем Крепости грохотали орудийные залпы. И люди, высыпавшие на набережные, сияли от счастья. Саше, находившемуся в этой толпе, их изможденные, исхудавшие лица казались одинаково красивыми. Сейчас он не думал ни о том, как тяжело стоять на ногах после смены, ни о никуда не ушедшем чувстве голода. Его милые ленинградцы! В эту секунду они все — и взрослые, и маленькие, и солдаты-красноармейцы, и простые гражданские люди, захваченные единым порывом, целовались, обнимали всех вокруг, поздравляли друг друга со снятием блокады, смеясь и плача. Жить! Город, приговоренный к мучительной смерти, к забвению, сейчас победно запускал в небо огненные залпы. Жить! Гремел салют, и ликовало небо. Петр верхом на коне гордо простирал руку вперед, озаренный вспышками света — горожане уже сняли защитные деревянные щиты с Медного Всадника. Смотришь ли ты на нас сейчас, отец, подумал Саша. Какой-то матрос, размахивая бескозыркой, стиснул его в медвежьих объятиях, и он слабо, но от души обнял его в ответ.

***

Маша нерешительно толкнула дверь Сашиной квартиры — она была не заперта. Там было темно, и после белизны улицы глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к тусклому свету, еле проникавшему сквозь щели забитых фанерой окон. Он лежал, свернувшись, на матрасе в углу, укрытый каким-то одеялом, из которого лезли клочья ваты — спал? Теперь, после этих бесконечно тяжких, тревожных лет только несколько шагов разделяло их друг от друга. Она никогда не считала себя трусихой, но вдруг почувствовала безотчетный страх. Маша больше всего на свете хотела — и боялась — подойти. Сделав над собой усилие, она приблизилась, присела на корточки вровень с матрасом и потрясла его за плечо — страшно острое. Он слегка шевельнулся. Его грудная клетка размеренно поднималась и опускалась. Она облегченно выдохнула, осознав, что всё это время задерживала дыхание. Чуть смелее принялась его тормошить. Наконец Саша проснулся и неторопливо сел на матрасе. Сначала он будто вовсе не заметил её, слегка скользнув взглядом — таким пустым, что у неё по спине поползли мурашки. Он вообще видит, слышит её? — Сашенька, — негромко произнесла она, глядя ему в лицо, чувствуя, как сжимается сердце, — это я. Я пришла, как и обещала. Он смотрел на неё в упор, и в то же время его водянисто-размытый взгляд, какой она видела у всех в этом городе, будто проходил сквозь. Равнодушно оглядел её всю, будто она была лишь плодом его воображения, и слегка наклонился вперед. Медленно, как во сне, протянул руку и коснулся её лица. Пальцы, ледяные и шершавые, тряслись. Она накрыла его ладонь своей, казавшейся такой горячей. Саша замер и наконец удивленно уставился прямо на неё. — Маша? Голос был сиплый, низкий и как будто простуженный. Маша кивнула, чувствуя, как в уголках глаз собираются слезы. Она очень, очень давно не плакала, но сейчас ком в горле будто перекрыл кислород, лишая воздуха, и очень болело в груди. Саша тем временем, видимо, наконец осознав, что это не сон, что она, настоящая и теплая, на самом деле здесь, внезапно дернулся, издав неясный звук — то ли стон, то ли всхлип — и резко обнял её, утыкаясь лицом в изгиб шеи. Она чувствовала, как колотится его сердце, и тоже крепко прижала его к себе, стараясь не давить слишком сильно, чувствуя его ребра даже сквозь толстые слои одежды. Живой. Саша тем временем что-то неразборчиво бормотал в её волосы, содрогаясь всем телом. Она мягко гладила его по спине, по волосам, шептала что-то бессмысленное, успокаивающее, но такое нужное сейчас. Они не знали, как долго это длилось, но вот он наконец отстранился и посмотрел на неё. Его глаза были красными, но сухими. — Не плачь, — тихо произнес он. Она даже не знала, что плачет. — Всё хорошо. Всё закончилось. — Мне казалось, это я буду говорить тебе эти слова, а не наоборот, — Маша попыталась усмехнуться, но скулы будто свело. Она хотела снова его обнять, но он вдруг отодвинулся. На её вопросительный взгляд неохотно пояснил: — Не набралась бы ты от меня. Маша сначала даже не сообразила, о чём это он. Потом, когда дошло, не смогла сдержать истерического смешка: — Глупый, плевать мне на это. — Ей и правда было абсолютно плевать на каких-то там вшей, и в доказательство она посильнее прижалась к нему, наскоро вытирая слезы. Он слегка улыбнулся и вместо ответа погладил её по голове. Вид у него был немного ошарашенный, будто он всё еще сомневался, взаправду ли это. Маша тем временем окончательно пришла в себя и принялась вытаскивать из вещевого мешка пайку хлеба, сахар, чашку и бинт — она успела заметить довольно глубокий порез на Сашиной руке, который стоило бы обработать. Он молча подвинулся, наблюдая за её действиями. Стараясь не смотреть на то, как расширились Сашины глаза при виде хлеба, она подбросила дров в буржуйку, поставила кипятиться чайник и опять присела на матрас рядом с ним. Помолчали. Саша был странно спокоен, ей даже на одну секунду, которую она потом вспоминала со стыдом, показалось, будто он не очень рад её видеть. Но, вглядевшись в его глаза, потухшие, обведенные черной каймой во впадинах глазниц, она нашла там такую непроходимую усталость, что только теперь смутно начала осознавать, что он пережил и почему у него нет сил на эмоции. Совсем нет. — Саша, — проговорила она слегка дрогнувшим голосом, взяв его за руку. — Теперь, когда блокада снята и всё закончилось, — Надо повторять ему это почаще, сказал внутренний голос. — Мы поедем ко мне в Москву, там ты сможешь восстановить силы, подлечишься, а потом поживем у меня, хорошо? Он кивнул, глядя на их соединенные руки. — Поэтому сейчас, — продолжила она, собираясь с мыслями, — Мы с тобой немного отдохнем, поедим, а вечером поедем. Саша опять кивнул. Спутанные волосы скрывали лицо. Она ободряюще сжала его ладонь и встала проверить, закипела ли вода. Когда она возвращалась обратно с кипятком, то обнаружила, что Саша натягивает калоши. — Куда ты? — Удивленно спросила она. Он поднял лицо: — Нужно позвонить на завод и в управление, предупредить об отъезде, сказать, кому передать дела… У меня телефон давно не работает. Нужно идти на почту, это в полукилометре отсюда. — Давай я схожу вместо тебя! — Сразу же предложила она, садясь рядом. Он покачал головой: — Не надо, вдруг нужно будет дать инструкции, объяснить что-то… — Тогда я с тобой пойду, — решила она. Теперь, когда он был перед ней, было невыносимо расстаться даже на секунду. Он, видимо, прочитал что-то такое в её глазах, потому что сразу согласился. — Только сначала давай чаю попьем, — предложила она, вспомнив о кипятке. Саша жевал хлеб невозможно медленно, с очень сосредоточенным выражением. Она изо всех сил старалась, чтобы жалость не отразилась на её лице, чтобы не смутить ещё больше — знала, какой он гордый. Наконец, закутавшись во все имеющиеся в доме шали, они вышли на заснеженную улицу. Шли медленно. Затем очень долго и нудно пытались связаться с руководством, а когда наконец получилось, Саша битых полчаса провёл, объясняя, что и где лежит в его кабинете, и какие ящики ни в коем случае не стоит открывать. Когда он наконец вышел от телефонистки, то, устало выдохнув, повалился на стул рядом с Машей и немного воспрял только при виде так предусмотрительно взятой ей из дома плитки шоколада. — А ты что думал? Вот, держи, и обратно пойдем, — совершенно серьезно сказала она. …Маша и сама не заметила, откуда на скользкой, обледенелой мостовой появилась эта полуторка. Она вдруг на что-то отвлеклась, переходя дорогу, и успела увидеть только мелькнувшие фары, услышать отчаянный Сашин крик «Берегись!» и толчок в спину, после которого она полетела в сугроб. Слегка придя в себя после падения, она огляделась. Машина затормозила ровнехонько на том самом месте, где она стояла, и если бы что-то не отпихнуло её с дороги… Саша стоял, прислонившись к стене дома, тяжело дыша, с таким видом, будто собирался упасть в обморок. Это он успел её оттолкнуть? Откуда и силы взялись… — Ты как? — Пробормотал он, немного отдышавшись. Его колени заметно дрожали, и он оперся на них ладонями. — Я… в порядке… спасибо, — растерянно проговорила она, во все глаза глядя на него, ещё не совсем сообразив, что вот только что она избежала столкновения с доверху нагруженным грузовиком. Круглолицый, широкоплечий шофер в солдатской шинели торопливо выскочил из кабины, смешно матерясь и осматривая их: — Вы куда, чтоб вам пусто было, под колеса лезете? Не видите, что ли, машину? А если бы я сбил кого? Вам то что, а у меня задание, ко времени нужно поспеть. Ну, целы, что ли? — Целы, — подал голос Саша, а Маша слабо кивнула, но шофер продолжал с сомнением разглядывать их парочку — её, сидящую на снегу, и его, с трудом держащегося на ногах. Он внезапно кинулся к кабине и, вытащив огромный вещмешок, начал спешно вытаскивать и впихивать им в руки продукты: — Вот, возьмите! Бери, браток! Я вёз… Да что говорить. А вам пригодятся. Возьмите! — Нам не нужно, спасибо, мы скоро уезжаем. Отнесите их своей семье… — Начала было Маша, но её резко перебили: — А их нет, понимаете? Никого нет. Я собирал, мне ребята надавали, думал, успею… Мне зачем они теперь? — Выплюнул он сквозь зубы яростно, зло, и запалил самокрутку подрагивающей рукой. Саша отрешенно, особенно ни к кому не обращаясь, проговорил: — Так бывает. Машу даже холодом пробрало от обыденности, с которой он это произнес. Как что-то совсем привычное и оттого вовсе не удивляющее. Слова были жесткими, но в его глазах промелькнула горечь. Столько же бедных жителей его города разделило подобную судьбу? Сколько же… Сколько же самому Саше пришлось увидеть? Она хотела взять его ладонь, но он выпрямился, отлепился от стены дома, на которую опирался, и тяжело поглядел на шофера: — Здесь, в конце улицы, школа. Дети будут очень рады, если вы отнесете их туда… — Он промолчал, подбирая слова, и закончил, глядя тому в глаза, — Мне жаль. Усатое солдатское лицо шофера на мгновение исказилось, но он быстро совладал с собой, кивнул им обоим и, ловко запрыгнув в кабину, завел машину. Саша заметно покачнулся, и Маша тут же подскочила к нему, подхватывая под руку. Они неторопливо двинулись дальше, к дому.

***

Двигатели взревели, и самолет, набирая скорость, оторвался от земли. Внизу, постепенно отдаляясь и растворяясь в легкой дымке, оставался его город — теперь наконец свободный. Всё происходящее воспринималось словно в полудреме, когда всё осознается, но не с полной ясностью, и очень хочется либо наконец проснуться, либо провалиться в глубокий сон. Сквозь эту же отупляющую, сонную пелену Саша понимал, что они улетают из Ленинграда, потому что ненавистное блокадное кольцо наконец прорвано, и что Маша сидит рядом с ним на скамье, протянутой вдоль иллюминаторов. — Устал? — спросила она его. Он не знал, как ответить на этот вопрос. Казалось, усталость уже так давно стала его неизменным спутником, что он и не помнил, когда чувствовал себя по-другому. Но Маша и не ждала ответа. — Ложись, попробуй уснуть, — предложила она, притягивая его за плечи. Саша опустил голову на её колени. Они были такими мягкими. По-прежнему болела и кружилась голова, его знобило, но это не имело значения, потому что всё наконец закончилось. Они летели в Москву.