Пособие "Как стать девочкой"

— Я дома! — кричит Сакура, бросая ключи в вазу на полке. Из кухни вылетает какая-то уставшая Цунаде, держа в руке лопатку для картошки. — Где она? Женщина беспокойно бегает глазами по телу девушки, после чего молча кивает в сторону гостиной. Сакура решительно направляется туда, притом выражение лица её настолько беспристрастное, что назвать её девочкой-плаксой шестнадцати лет весьма сложно. Движения её полны уверенности, взгляд холоден. Что-то изменила в той, прежней Сакуре эта ночь. Одна ночь и тысячи мыслей. Человек, которого вряд ли когда-либо ещё назовут мамой, сидит на широком диване в гостиной, видимо, чувствуя полную удовлетворенность и комфорт. Хотела бы девушка знать, почему так спокойно и равнодушно выражение лица этой женщины. На долю секунды Сакура, кажется, забывает цель визита и сомневается, стоит ли говорить заранее написанные, как сценарий, слова. Но наступает следующая секунда, и скулы её напрягаются, глаза стекленеют. На чьей стороне преимущество сегодня? Хладнокровная мать и уверенная в себе, повзрослевшая дочь. Исход, который нельзя предугадать. — Почему ты до сих пор здесь? — Сакура держится сильной, голос её словно приобрёл стержень. Она старается не сжимать пальцы в кулаки и не показывать свою озлобленность раньше, чем это нужно. Женщина оборачивается, то ли на самом деле удивляясь, то ли изображая удивление. В лице её Сакура внезапно находит какое-то тёплое, тоскливое выражение, глаза матери будто наполняются слезами и блестят живой виной. Только вот девушка все решила. Ей ли не знать, что скрывается за этой лживой маской. И какой бы родной, полной любви она не казалась, что похоронено под тонной этого притворства? — Дочка, ты… я так счастлива, что ты всё-таки пришла! — она говорит это, пытаясь заставить своё пропитанное враньем, если можно так говорить, тело двигаться в такт словам. Но даже этого скрыть не может. Сакура прекрасно видит, как не хочет она даже глазами двигать, вдаваться в суть этого разговора. Надевая на лицо полуприторную улыбку, она продолжает: — Как только прилетим в Лондон, я куплю тебе клюквенное безе и мы посидим на нашей веранде всей семьёй! — Я с детства не ем клюкву, мам… — оно вырвалось, оно не смогло сидеть в горле. Сакура не подозревала, как горько и больно будет произносить это слово вновь. Как сухо станет во рту от него, и как перехватит дыхание от первой буквы. Идя сюда, она все думала: не слишком ли это — так говорить с матерью? А сейчас все было предельно ясно. — Улетай. Убирайся из моей жизни и будь счастлива там, в Англии. Надеюсь, без меня ты перестанешь хотя бы притворяться. Может быть, в том больше не будет нужды, и ты станешь лучше? Уходи же, ты не… — Я могла многое понять: твою гордость или оскорбленность пусть даже выдуманными обстоятельствами. Но такого отношения к себе я терпеть не буду! Это же просто поразительно! Тебе должно быть стыдно хотя бы перед собой за то, что ты говоришь своей родной маме! Ты превратилась в нечто отвратительное, Харуно Сакура! — Тебе говорить мне о таком? Да чем ты заслужила вообще иметь детей, пусть даже так ужасно воспитанных?! Пусть мне будет стыдно за все это потом, и я не прощу себя, — медленно, но верно девушка переходила на крик, первая слеза искрометно полетела по её щеке, — но все это будет правдой! Ты говоришь мне об уважении? О том, что я должна боготворить тебя? Да что ты сделала для меня? Тебе всегда было все равно! Ты никогда не спросила у меня, как новая школа, завела ли я друзей, нужна ли мне помощь. Ты была необходима мне! Я ждала от тебя хотя бы капельку любви! Сколько времени прошло с моего отъезда? Ты только сейчас вспомнила, что есть у тебя какая-то там дочь?! Девушка не могла больше держать в себе накопившиеся слёзы, слова и всю эту отрицательную энергию. Она всхлипывала, выкрикивая всю свою душу наружу и судорожно размахивая руками, которые дрожали от постоянного плача. Подлетев к дорожной сумке своей матери, она начала сгребать в неё все, что только можно было поднять. Она гневно бросала в неё вещи, глядя сумасшедшими заплаканными глазами прямо перед собой и истерично приговаривая: «Уходи, уходи, исчезни же наконец…» — Сакура! Перестань вести себя так! Ты полетишь со мной, и мы будем жить, как раньше! — женщина орала это с такой злобой и гневом, что в этом разговоре уже невозможно было угадать семейную беседу. Она в несколько шагов оказалась возле девушки, схватив ту за одежду. — Дрянь такая! Думаешь, я родила тебя и не смогу справиться?! Дверь распахнулась, и в комнату буквально влетела разъяренная Цунаде, которой, видимо, уже невозможно было слышать этот разговор. Она высвободила племянницу из цепких пальцев женщины и закрыла её своим телом, держа за руку. Взгляд её был, наверное, ещё более свирепый, чем он вообще мог бы быть в какой-то другой ситуации. Ноги по ширине плеч, волосы дыбом. Все это было бы похоже на забавную драку кошек, если бы не было так печально. Сакура дрожала от пережитого страха и шока, она практически бессознательно билась в истерике, сжимая горячую ладонь своей тети. В ней боролись детская обида на безразличие и недоверие матери и дикая злоба на её же слепоту и глупость. С каждой минутой любовь дочери, которая, быть может, теплилась где-то глубоко-глубоко в сердце, стремительно угасала. И Сакура не знала, возможно ли вообще не любить свою мать. Реально ли это — ненавидеть её? — Ты находишься в моём доме, поэтому даже не думай дотронуться до девочки, — вот кто тут на самом деле был тверд и решителен, так это Цунаде. Ей ломаться было не под чем в этой ситуации, потому она не рисковала смягчиться и дать слабину. — А теперь собирай вещи и вернись к своему мужу. Девочка останется здесь, и точка. — Что ты здесь решаешь! Она моя дочь! Какое право, чёрт возьми… — Сакура, выйди, — Цунаде подпихнула девушку к двери, и та медленно поплелась прочь из комнаты, утирая слёзы. — Ты не поняла. Это моя квартира, и моя племянница будет жить со мной. Ты же садишься в самолёт и летишь в жизнь, полную счастья со своим мужчиной. Дочь тебе для этого не нужна. Можешь не строить передо мной заботливую мать. До твоего приезда я все думала, что ты просто стала меньше внимания уделять ребёнку, и в этом ваша проблема. Но знаешь, на самом деле, это ты — нечто невообразимое. Ты считаешь, что носить ребёнка — великое дело, и после этого ты можешь тыкать его в это носом, говоря: «Смотри, что я для тебя сделала»? Так вот для своей дочери ты ничего не сделала. Всю жизнь, сколько тебя знаю, ты пеклась о своём благе. Поэтому сейчас вот твоя сумка, уходи. Цунаде выглядела пугающе, и все, что женщина способна была сделать, — это выхватить свои вещи из её рук, и, ворча что-то, уйти прочь. Сакура сидела в комнате, обняв колени, и смотрела куда-то в пустоту. Она все размышляла о любви и ненависти. И это смешанное чувство не покидало её груди. Ей больше не было так больно, стало куда легче. Только вот это странное ощущение пустоты… «Мама, мама… ну и что я чувствую, говоря это? Я так хочу обнять свою маму. Нет, не ту женщину, которая стояла со мной в гостиной. Я никогда не встречала свою маму. Человека, который любил бы меня безвозмездно, который был бы со мной в той школе, где меня били. Который спрашивал бы, хочу ли я тост с джемом или с шоколадом, нежно улыбаясь. Который гладил бы меня по голове, когда я скучала по отцу. Который рассказывал бы мне о том, что где-то в небе живёт мой дедушка, который играет на скрипке в моих снах. Который верил бы в мои рассказы о волшебных гномах и говорящей бабочке. Но его не было. Мы не встречались». Цунаде решила не заходить к ней. Постояв минуту у приоткрытой двери, она спокойно вернулась к готовке. На душе у неё стало легче, будто бы камень свалился. Ведь теперь, когда все приобрело логическое завершение, девочка наверняка сможет отпустить это и идти дальше, не грустя о прошедшем. Сейчас женщину беспокоило только одно — Саске Учиха, который все ещё выглядел подозрительно на фоне своих прежних похождений. Она была бы рада присутствию хорошего друга рядом с племянницей, да только вот такие кадры на эту роль рассматривать было неразумно. Цунаде ничего уже не смогло бы удивить, потому она решила проверить Учиху на пригодность. Ведь учитывая последние события, он мог оказаться вполне достойным человеком на роль друга. Определённо, просто друга! «В таком возрасте глаз да глаз нужен!» — размышляла женщина, ворча себе под нос «ага» да «угу». Таким образом, обстановка в доме устаканилась на ближайшие несколько дней: Сакура потихоньку приходила в норму, а Цунаде принимала на себя груз ответственности за её дальнейшее воспитание. Детей у неё не было, потому этот процесс она контролировала очень тщательно. Нельзя же было упустить свой последний шанс как матери, в конце концов. — Саске, скажи мне, когда у нас в доме будет женщина? — Итачи наступил в гору грязных носков в проходе между кухней и коридором. — Вопрос взаимный! Итачи, что за хрень?! — послышался грохот: похоже, Саске снова навернулся на грязном скользком полу. — Надеюсь, ты не девственник, иначе мне придётся привести сюда тупую блондинку для уборки. Итачи надоело такое отношение и эти мерзкие шуточки, потому он стремительным шагом добрался до комнаты брата, грозно посмотрев на того из прохода. Учиха-младший игриво помахал братцу с пола, где он сам лежал в весьма интересной позе. Итачи это ну совсем вывело из себя, поэтому он злобно схватил его за ухо и стал поднимать на ноги, приговаривая: « Геем он прикинулся, ублюдок малолетний. Кто так с девушками поступает». По итогу лёгкой драки, в которой преимущество было очевидно не на его стороне, Саске оказался запертым в туалете. Там он, оставив некоторые попытки выбраться, поник. За последние несколько дней он около сотни раз прокрутил в голове ту ночь и тот разговор ранним утром.

Flashback

Я открываю глаза и чувствую, что дрожу от холода. Её нет рядом, и я замёрз. Куда она исчезла? Эта девчонка… — Сакура, — зову я. В ответ тишина, венчанная тихим шелестом деревьев снаружи. Надеюсь, она сейчас не делает какую-то глупость. Встаю и отряхиваю штаны. В комнате её нет, окно закрыто. Иду по коридору, переступая через обломки стен, мусор. Сколько всего проносится в моей голове, прежде чем я нахожу её сидящей на полуразваленной деревянной балке высоко под потолком. Кажется, она спит. А может быть, просто сидит с закрытыми глазами. Хмурюсь: не хватало ей упасть оттуда и переломать свои ноги. Где её мозги, когда они ей так нужны? И почему я злюсь на неё. Ладно, я не буду ругаться сейчас, на это будет время и потом. Лезу вверх по деревянным обломками балок к той уцелевшей, на которой она сидит. Только прикасаюсь к её руке — глаза открываются. Она не смотрит на меня. И о чем она думает в без малого шесть утра? Я думаю, что слова здесь лишние и что я не такой уж умелец говорить, поэтому просто сижу рядом. — Мне стоит уехать с ней и попробовать начать там все сначала? — она поворачивается, и я вижу пустые, тусклые глаза без тени каких-либо эмоций. Она устала. И эта усталость сочится отовсюду. Я не хочу, чтобы она думала, что я уговариваю её остаться. Безусловно, я хочу быть рядом с ней, видеть её каждый день, говорить с ней и обнимать её. Я хочу, чтобы она осталась. Но не ради неё, а ради себя, а сейчас это не так важно. Важнее, хочет ли она снова быть со своей матерью и жить как-то по-другому. Не так, как мы живём сейчас. Я молчу. Мне кажется, она видит мои мысли, потому что взгляд её становится мягче и приобретает какой-то лучик теплоты. Я говорю, что не могу решить за неё. Наверное, я что-то сделал не так, потому что она опять поникает. А может, просто не хочет или не может справиться сама. Моя рука замирает в паре сантиметров от её руки, и я решаю, что сейчас ей это не нужно. Я собираюсь уйти и оставить её принимать решение, которое она посчитает единственным правильным. Поворачиваюсь спиной, и её руки обхватывают меня сзади. Лопатками я чувствую её голову и понимаю, что сейчас ещё не время оставлять её одну. Еле заметные всхлипы вводят меня в неприятный ступор. Терпеть не могу эти слёзы, они пугают меня, потому что я не умею утешать. Мы сидим так ещё какое-то время, и, кажется, именно сейчас она принимает решение.

End of flashback