Sexe et soprano

— Мозаар… Хотелось поправить Сальери буквой «т» — долой французский — да здравствуют немецкий и немецкие оперы!.. но больше все-таки хотелось немедля лечь и раздвинуть ноги. А находились они в заполненной людьми зале; где-то неподалеку прогуливался со своей свитой император, у высокого зашторенного окна рядом стоял зорко наблюдающий за празднеством Розенберг. Директор театра даже не пил ввиду все того же присутствия рядом императора, боясь выдать неприятные закулисные тайны, которые мелькали в его глазах каждый раз, когда Моцарт имел несчастье быть отчитанным. Антонио был совершенно пьян, дышал ему в напряженную спину и склонял голову к такой же напрягшейся задней части тела, хотя намочившая и ложбинку меж ягодиц смазка сделала кольцо мышц расслабленным и по странным непривычным ощущениям мягким. Вольфганг не ждал, что его припозднившаяся натура решит определить себя у всех на виду, и именно тогда, когда он будет играть на клавесине, находясь в центре внимания. Возможно, внимание было не таким и сильным — отмечающие предрождественскую премьеру оперы были повально опьянены, но только Сальери надрался вдрызг! Моцарт не мог выбрать, кого спасать в первую очередь: своего неожиданного истинного или себя? — От вас так сладко пахнет, а я раньше и не замечал… — мурлыкал по-французски герр Сальери. «Вы вообще меня не замечаете», — с обидой подумал Вольфганг. Вторая же половина златокудрой головы кружилась от горячего дыхания в затылок и кричала от радости — теперь заметил! Антонио мог позволить себе выпить столько, сколько захочет уставшая за полный работы день душа, и император не упрекал полюбившегося ему композитора никогда. Все остальные собравшиеся часто напивались до такого же состояния, и им не было и не могло быть до состояния самого влиятельного при дворе герра никакого дела. Звон церковных колоколов, который Амадей слышал, работая на Коллоредо, бил в его голове тревогу. Он не доиграл еще и половину своего нового концерта, а приставания грозили перестать быть просто попытками добиться внимания пробужденного омеги, и нужно было скорее что-то придумать! Рядом как раз стоял столик с напитками… Вольфганг не долго думая потянулся рукой за бокалом. Прольет вино на камзол, вскочит «удивленный», кто-то займет его пустующее место и все будет… — Вы хотите стать еще слаще, мрр? — губы Антонио коснулись его макушки, и Вольфганг подскочил раньше запланированного, опрокидывая бокал сразу на камзолы их обоих — прощай, безупречная репутация всегда с иголочки одетого мсье… Музыка оборвалась. — О, excuse moi, я куплю вам новый камзол! Поедем сейчас же! — Амадей строил виноватое лицо и пытался устоять на дрожащих ногах — смазка, кажется, насквозь промочила кальсоны, намекая заняться делом — делом сотворения новой жизни. Несколько знатных дам вокруг, и в то же время знатных сплетниц обернулись к ним, заинтересованные. Моцарт со страхом в грудной клетке ждал ответа композитора, который смотрел на него, возбужденный усиливающимся запахом, совсем не понимая что происходит и игнорируя растущие на дорогих одеждах красные пятна. Наконец, когда шепот вокруг стих и неловкое молчание скрашивала лишь игра оркестровых скрипок, Антонио тоже заметил внимание, направленное на них. Он вздрогнул, оживился, и привычная рассудительность вместе со страхом быть опозоренным перед всем двором на секунду мелькнула в его глазах. — Поедем, Мозарр, — нервные рычащие нотки возбужденного альфы были слышны в его голосе. Он схватил Вольфганга словно одну из закусок с фуршетного стола и потянул за собой к выходу из залы, подальше от лишних глаз. — Поедем ко мне, — решил пояснить Антонио вкрадчивым шептом на ухо. Вольфганг успел только вскинуть взгляд на сверкнувшего глазами спутника, а затем оказался схвачен за воротник камзола, приподнят и одним рывком прижат к стене. Нос музыканта прислонился к шее, язык коснулся одного из мест на тонкой коже, где могла бы стоять метка. Тело Моцарта потянулось навстречу телу напротив, желанному и любимому. Вольфганг совершенно не контролировал издаваемые ртом тихие, рваные ахи и охи. Его тело начало жить отдельной жизнью, разум поднялся выше облаков, где он обычно получал от ангелов идеи на сочинение новых композиций. Сейчас Амадей пребывал там, где еще не был — в раю. Ему только чудилась ограда блистающих золотом эдемских врат, когда он сочинял что-то совершенно прекрасное! Сейчас он видел само древо жизни. Слезы побежали из глаз от блаженства, разливающегося в сердце. Он всхлипнул. — Что с тобой, мое прекрасное юное дарование? — вопросил удивленный Антонио. Он едва мог думать и контролировать себя от выпитого, и все же ослабил хватку, беспокойно оглядывая плачущего и улыбающегося Моцарта. Вольфганг поспешил заверить его, что все в порядке, не желая давать и повода думать, что близость не дарит ему радости. Сальери наклонился к нему, расцеловал мокрые веки, зачем-то слизывая таким же мокрым от поцелуев языком соленую влагу. Антонио был невероятно нежен, и с Моцартом непременно случилась бы истерика и порыв небывалого вдохновения, осознай он произошедшее в полной мере, но тело его продолжало рваться вперед, впервые не к музыке — к другому, в попытке слиться воедино, и, гений, повинуясь плотскому желанию, уткнулся носом в ткань черного камзола на высоком плече, вдыхая ставший родным запах, а оттого успокоился. Антонио не осознавал, но судьба сама встала на сторону Вольфганга, все попытки которого привлечь к себе внимание были до этого дня бесполезными. Сейчас ему не приходилось бегать с громким заливистым смехом пред враждебно строгими очами, и оставалось только нежиться от удовольствия, приносимого крепкой хваткой и вертеть тонкой шеей, предлагая себя. — Мм… — Антонио на пробу сжал зубами тонкую кожу, и Вольфганг дернулся, тихо вскрикнув. Мысли о чем-либо кроме занятия любовью здесь и сейчас рассеялись. — Пожалуйста, — попросил он, направляя умоляющий взгляд на итальянца. Как омега, встретивший своего истинного, Амадей в первую очередь хотел оказаться отмеченным им. Антонио вместо исполнения желаемого припал поцелуем к его губам. Тело юноши совершенно обмякло под чужой силой, грубо придавленное к стене. Вставший член уперся ему в пах, от смазки намокли кюлоты, и обоюдный стон вожделения пронесся по длинному коридору. Если бы Антонио сказал ему отдаться здесь и сейчас, он подчинился бы, забывший свое желание сделать карьеру и понятие репутации, но шаги рядом заставили их отстраниться друг от друга. Моцарт не удержался на ослабших ногах, потеряв опору, и Сальери спас его от падения, успев потянуть вверх за плечи. Руки юноши сжали жабо на шее композитора, коснулись постоянно носимой им броши словно неприступного прежде сердца. — Не отпускайте меня. Антонио крепко прижал Вольфганга к себе, переместив руки с плеч на талию — отказать в просьбе было невозможно. Юношу трясло, чуть ли не лихорадило от усиливающегося вместе с возбуждением жара. Он, в отличие от Антонио, не видел, кто сейчас приближается к ним, и затих в крепких объятиях, зажмурив глаза. Что если император или кто-то из его свиты? Что если Розенберг?.. «Моя жизнь в руках Антонио», — с покорной обреченностью и странным для себя успокоением подумал Моцарт, сжавшись. На шее его еще не было метки, и он не знал, будет ли, но понимал, что как не мог жить без мыслей о композиторе до пробуждения натуры, так не сможет и теперь, зная об истинности и желая счастливого единения больше сочинения музыки. — Да Понте, — заплетающимся от выпитого языком провозгласил Антонио, и Вольфганг понял: Да Понте. Лоренцо здесь был таким же лишним, как и любой, кто мог оказаться рядом с ними в эти мгновения, но радость заставила смущенного Моцарта развернуться и поблагодарить судьбу, а точнее — ее посланца. — Как счастлив я видеть вас… — облегченно выдохнул раскрасневшийся Моцарт. Да Понте откашлялся, кажется даже подавившись перед этим: — Сальери. Мсье Моцарт… Не сочтите меня бестактным, но я крайне не советую вам продолжать в этом месте. Рука Антонио успокаивающе сильно сжала дрожащую талию; он оглядел ласковым взглядом сникшего Моцарта с напротив стоящим членом, облизнул губы, чувствуя нежелание останавливаться юноши как собственное. — Мы уже уходим. И обратите свой непрестанный мыслительный процесс на новые либретто для моих опер, — качнувшись в сторону, но устояв ради безопасности слабого от эмоций омеги рядом, нашелся со словами и справился с тяжелым языком Антонио. Поднятый подбородок, взгляд, предупреждающий о медленном и изощренном тайном убийстве, если поэт станет перечить… Вольфгангу при работе в театре всегда думалось, что нет ситуаций, из которых его любимый маэстро не вышел бы невозмутимым; теперь он окончательно в этом уверился. Но восхищенное сердце радостно забилось от восторга еще на слове «мы». Страх ушел, только возбуждение теперь мелко сотрясало тело. Пунцовый и как всегда переполненный мыслями Лоренцо, только на этот раз переполненный мыслями, которые и из безумных снов не получишь, кивнул. Он спустился по парадной лестнице вниз первый и, спустя минуту, когда очередной поцелуй имел возможность быть увиденным, по лестнице сошли и композиторы. *** Моцарта небрежно швырнули на черное покрывало широкой к его восторгу постели, и он совершенно не обиделся. До этого места его несли на руках аккуратно прижимая к себе и, хотя хозяин особняка несколько раз оступался от опьянения алкоголем и его запахом на мраморных ступенях, ни разу не уронили, а только успокаивали, насколько это было возможно, возбужденным мурчанием на ухо: «Почти дошли, милый, Амадео…mon amourrr…». Вольфганг вновь хотел плакать от нежности в этом голосе, которая никогда прежде не доставалась ему от придворного композитора. Он не позволял слезам проступить на глазах — нет, не сейчас! Антонио наконец-то обратил на него внимание и был счастлив его присутствию рядом, а не раздражался. Сальери отрывался от губ Вольфганга только когда в очередной раз рисковал чрезмерно наклониться и приземлить на жесткий мрамор свою ценную ношу. Еще в экипаже юноша расцарапал ему всю спину, абсолютно не контролируя влечение. Запах альфы, пробудившего в нем животное начало, пьянил лучше крепкого питья. Сальери позволял себе только целовать красивые губы и без серьезных мыслей тереться об извивающееся от жара тело. Начни они там, кучер… Нет, и представлять страшно, что он сделал бы с кучером, увидь мужчина больше положенного. Сейчас Антонио быстро раздевался; терпения не осталось никакого, а спина болела, потому что он великодушно позволил повредить ее юношескими ногтями сквозь рубашку (камзол пришлось снять, иначе от жара задохнулись бы оба). Вольфганг лежал на покрывале тяжело дыша, откинув голову назад и широко расставив ноги. Руки его тянулись к промежности, гладили намокшую ткань и касались сжимающегося и разжимающегося кольца мышц, быстро переходили к стоящему члену, но возвращались обратно, не понимая, как одновременно успокоить возбуждение в двух местах. Антонио тем временем остался совершенно голым и, сдерживаясь из последних сил, оглядел юношу, прежде чем начать — пока он снимал одежду взгляд метался от нее к красивому телу, не получая должной удовлетворенности. Вольфганг кусал губу, постанывая от собственных прикосновений и присутствия рядом свободного от одежды и работы Сальери, а когда заметил взгляд, направленный на него, приподнял бедра, потеряв всякий стыд (если он вообще когда-то был). Антонио улыбнулся, мысленно одобряя — он не любил долгих, наскучивших ему прелюдий. Сальери прыгнул на постель, навис над Моцартом, смял его губы в быстром страстном поцелуе и вжался телом в тело, лежащее под ним, пока еще без проникновения. Когда он поспешил раздеть омегу, тот засопротивлялся, оставшись в кальсонах, и это было бы ему противно — пошло играть в соблазнителя, если бы под ним лежал кто-то другой, а не Вольфганг. Сейчас он мог наконец растлить неиспорченного мальчишку, этого дерзкого ангела, как по непредвиденной ошибке упавшего с небес, и по-настоящему сделать его падшим. Сколько бы Вольфганг не слыл в свете распутником, он смущался каждый раз, когда дамы намекали ему на что-то большее, чем поцелуи, и всячески избегал разговоров о телесной любви, развлекая девушек вместо ответов на двусмысленные вопросы веселыми мелодиями клавира. Честно говоря, Антонио самому хотелось задать некоторые вопросы касательно половой жизни Вольфганга, но раньше должность и обстановка не позволяли. Он стянул с худых ног липкое от связующей жидкости исподнее, отвлекая наивного и, по-видимому, не искушенного юношу россыпью поцелуев на торсе. С каждым прикосновением губ Вольфганг все меньше удерживал руками дурацкие кальсоны и все больше вжимался членом в пах Антонио. Когда одежда была отброшена к стопке таких же ненужных сейчас партитур на столе, Сальери поймал мнущие простыни руки и свел вместе, удерживая за запястья. Он вслушался в неровное дыхание, с любовью и желанием всмотрелся в чуть испуганные глаза и спросил: — Вы девственник, Вольфганг? Вольфганг зарделся горящими жаром щеками еще больше, прикусил губу, отвернул голову в сторону, не выдерживая взгляд, делающий его словно насквозь видным, и слегка склонил подбородок. — Сегодня вы потеряете свою невинность, — с явным удовлетворением в чувствах почти пропел Антонио, ведя одной рукой по члену юноши и смотря на то, как он извивается, не отрывая опущенных глаз от покрывала, а второй продолжая удерживать его за запястья. — Имейте совесть, герр! — спустя минуту медленных ласк зашипел на него приятно охрипший Моцарт. Алкоголь брал свое; у Антонио перед глазами все несколько кружилось, и он и без слов Вольфганга знал, что нужно поторопиться, иначе есть риск заснуть посреди любовного акта — а такого удара по репутации он допустить не мог. Сальери милостиво отпустил запястья юноши, провел ладонью по горячей щеке, повернутой к нему, заставляя гения вздрогнуть и поднять взгляд, коснулся губами лба (обычно он никогда не целовал пассий в лоб, но на обдумывание времени и сил не было), а затем поднялся, пытаясь найти на столе с партитурами флакон оливкового масла. Он всегда стоял там плотно закрытый, и музыка от постоянных возникающих в голове страстных образов, которые он коллекционировал многими ночами, делалась такой же страстной. — Антонио, быстрее… Сальери проигнорировал просьбу. Провинившийся гений, неопытный омега, безалаберный композитор… Вольфганг должен подчиняться. Сколько он хотел этого, сколько представлял Моцарта на коленях перед собой — сексуально или нет — характер юноши не давал повода усомниться в том, что несмотря на маленькое тонкое тело он станет альфой. К счастью, небеса решили отыграться за несправедливо данный талант. Антонио вылил на руку треть содержимого флакона, вернулся на постель и без предупреждения ввел два пальца в Моцарта. Тот ахнул и застонал во весь свой высокий звонкий голос, выгнувшись дугой. Естественной смазки было так много, что масло оливы можно было и не использовать, оставалось только растянуть стенки входного отверстия, чем композитор и занимался, чувствуя, как сбивается уже его собственное дыхание. Помучив юношу тремя пальцами, Антонио вошел, удерживая рванувшиеся куда-то в воздух руки гения своими и наслаждаясь громким вскриком, смешанным со стоном. Все вокруг задвигалось в такт резким толчкам, соединяющим их тела; только расслабленное сознание было полностью сконцентрировано на гении, который этой ночью терпел поражение и был в его власти. Было что-то странное в том как Антонио всеми силами старался высвободить из хрупкого тела больше сладких стонов, а о себе забывал. Он чувствовал удовольствие по мере того как его получал Вольфганг. Но все кружилось, кружилось, кружилось, словно вихрь снежинок за окнами экипажа, в котором они доехали сюда. И Сальери ускорил темп. Вольфганг подмахивал бедрами, горячий и потный; млел, но взгляда уже не опускал. Хотел ли он доставить удовольствие себе или ненавидимому композитору — неважно — все важное растворялось в удовольствии, которое получали оба. Пик наслаждения приближался неумолимо, а Моцарт… умолял Антонио, хотя он и не думал издеваться, сдерживаясь, проходясь мимо места высшего наслаждения или причиняя боль слишком жесткими движениями. Глаза музыканта слезились, одновременно выражая абсолютное счастье. Смотря на эту неподдельную искренность, Антонио чувствовал себя плохим человеком. Чувствовал, как тяжело его сердце, обремененное годами интриг. Моцарт приподнял голову и попытался поцеловать его, сопротивляясь продолжению движений. В сердце Антонио была сейчас только похоть, но он ответил, не слишком чувствуя вину. Переход к мягким действиям контрастом усилил возбуждение, и они снова двигались в такт, и Вольфганг снова просил. Снова шепотом, едва слышно, будто боясь говорить вслух. Сальери было уже все равно на то, что происходит в труднопонимаемой голове гения, он хотел быстрее прийти к разрядке. — Громче, Вольфганг, — сказал композитор, желая, чтобы стоны разносились по всему этажу поместья. Может, их даже услышат слуги. Пусть знают, перед кем пал гений! Пусть смотрят на него — победителя, восторженно, с ещё большим раболепием. — Я хочу быть вашим, Антонио, — поняв его не так, ответил Моцарт. Вот о чем стеснялся просить вслух юноша… Это было приятнее стонов. Антонио припал к желанным губам, одновременно водя рукой по члену Вольфганга и двигаясь с явным намерением сломать постель, полностью подминая под себя худое тело. И вот — Сальери излился внутрь Моцарта, чувствуя, как кончает и его юный любовник. В ту же секунду кожа на шее омеги, близ ключицы, была нещадно сжата зубами и прокушена; гений издал тихое «я люблю вас» и зашелся громкими стонами, мелко дергаясь. Не было никаких сил приподняться и выйти из покорного тела. Как будто что-то удерживало их вместе. Вольфганг, продолжая вздрагивать и стонать, умиротворенно обнял Антонио, притираясь еще ближе. Сальери устало уложил голову на подушку, закрыл глаза, и слабость вместе с разлившейся по телу негой погрузили его в сон.

***

За окном светало. Декабрьское рассветное солнце красило морозное стекло лучами и заставляло то волшебно блестеть. Вьюга на улице улеглась, но холодной тревожной поземкой готовилась разразиться в душе Моцарта. Он приподнялся, осматриваясь. Впору было насторожиться, проснувшись в незнакомой комнате, но спокойствие ощущалось слабее только счастья, отдаваясь болезненностью в шее. Кожа была неприятно липкой, а простынь мокрой, перепачканной в семенной и связующей жидкостях. Слева раздавалось тихое дыхание спящего Антонио. Вольфганг перевел взгляд на милого его взору маэстро, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Бедный композитор не представляет масштаб случившегося. Моцарт поспешил отвести изучающий задумчивый взгляд от него, боясь разбудить подступающими к горлу громкими всхлипами осознания, тихо скатился с постели, надел вещи, лежащие рядом с партитурами, и метнулся прочь, пока лицо любовника сохраняло безмятежность. Герру придворному композитору по приличиям венского общества не должно иметь супруга, а тем более ребенка от него. Слезы катились по щекам сбегающего вниз по лестнице Амадея. Ночь, ставшая самой счастливой в его жизни, обернулась ожидаемыми последствиями, которые он безропотно принял, расслабленный инстинктами. Но Вольфганг совершенно не жалел.

***

Ничто не могло передать степень ужаса Антонио, когда тот проснулся на липкой, промокшей насквозь простыне. Рядом не обнаружилось ни мадам, ни мадмуазель, ни месье, которые могли бы объяснить произошедшее. Конечно! С омегами он никогда не спал! Бесплодные и не имеющие запаха беты были спасением его страстной натуры. Он не хотел иметь детей от посторонних в его жизни женщин. И сейчас Антонио охватил ужас, какой он редко чувствовал даже когда интриги шли против него. Что было вчера? Антонио помнил только Моцарта за клавесином на приеме. Разноцветную толпу, потом будто случилось что-то… Но как всегда, в его голове все затмевал один только образ светящегося озорной и ласковой улыбкой Моцарта. Только в этот раз образ был ярче, как будто он смог рассмотреть красивое лицо ближе… Да нет, быть не может… Моцарт? Моцарт — омега? Нет, такое только присниться могло. Выходит, композитор просто привиделся ему в сладком послеоргазменном сне. Но кто был с ним этой ночью?.. И какой шанс, что не случилось сцепки? Антонио доверял себе, но если он напился до беспамятства, а рядом с ним был не просто омега, а текущий омега, скорее всего, нужно искать человека, носящего сейчас его наследника. Как назло, запах омеги уже исчез, и пахло только ночью любовных утех. «Любовных»!.. Нужен ли ему кто-то, кроме Моцарта? Моцарта, который еще совсем ребенок, не определившийся с натурой, и знать не знает о его развращенной похоти и сокрытых глубоко чувствах. А ведь музыкант, крутящийся всюду, мог помочь и подсказать Антонио, с кем он ушел с бала в прошедшую ночь. К Розенбергу с его цепким взором обратиться не представлялось благоразумным — его ловкий язык в два счета выведал бы, что за беда случилась, а она не для излишне громких возгласов-удивлений директора театра (а для того, чтобы Антонио очередной день хотел перерезать вены своим красивым, созданным как будто специально для кровопускания кинжалом)…

***

Две недели Вольфганг провел в тоскливых попытках сочинения не драматичных композиций. Это не оборачивалось успехом и не помогало забыть о зреющей в нем жизни и метке на шее, которую он щепетильно скрывал за высоким воротом рубашек. Поначалу накатывала тошнота от паники, страха и безвыходности положения, желудок отказывался принимать еду. Вольфганг знал, что мог избавиться от бремени, выпив дорогую, но быстродействующую травяную настойку. Но он не мог поступить так с ребенком Антонио. Все злые мысли проходили, стоило только увидеть итальянца. Вместе с тем Вольфганг был вынужден бороться с желанием быть как можно ближе к Сальери, — к концу первой недели он просто ворвался в кабинет композитора, подсел к тому за клавесин и повис на локте. Оставалось только замурчать мартовской кошкой, но было только начало января. Сальери, который к счастью, или все-таки к сожалению, ничего не помнил (до такой степени, что пошел спрашивать у него — соперника, с кем ушел с бала), но пребывал всю первую неделю со дня рожденственской премьеры в нервном и напряженном состоянии, расслабился, только устало покосился на Моцарта. «У вас очень красивый почерк», — объяснился тогда Вольфганг, делая вид, что заинтересован партитурами и склоняясь к ним (и одновременно к плечу Антонио). За окном вновь завывала вьюга, как в ту ночь, и сердце австрийца охватило жаром, который вскоре распространился теплом на всю грудную клетку. Пока Сальери наигрывал сонату, как будто специально не сильно перемещая руки, чтобы Вольфгангу было удобно опираться на него, юношу разморило теплом. Пространные мысли в духе «что же делать дальше?» наконец оставляли его. Некоторые из них едва просачивались сквозь уютное тепло бархатного камзола и терпкий запах крепкого черного кофе, находили ответ в подсознании «быть как можно ближе»; и Моцарт заснул, склонив голову на подставленное плечо.

***

Когда минула первая неделя январских празднований, Вольфганга стало тошнить уже не от тревожных мыслей, но от еды. Он не мог есть ту худую пищу, что радушно предлагали ему за завтраком женщины семейства Вебер. Вольфганг в свободное время слонялся по кондитерским, по лавкам со специями, добавляя купленное к обыденному рациону. Снежинки летели в лицо скопом, холод пролезал под тонкий камзол, но каждый день он упрямо шел в кафе, заказывая по нескольку чашек крепкого кофе. Он вдыхал в себя горячий пар с упоением, с каким вдыхают в себя запах промерзшей хвои, а после возвращался в арендованную квартиру, где выпитое рвалось обратно из горла. Запаха Антонио не хватало. Сальери, несмотря на то что вокруг царила легкая атмосфера безделья, нервничал с каждым днем все больше. Вольфгангу было его жаль, но он боялся признаться: что омега, что был с композитором в рождественскую ночь, что носит его ребенка, что жить не может без своего вечного соперника. Не было ни дня, когда он действительно думал бы о совершении признания, но каждый раз, когда дверь заветного кабинета в широком коридоре Бургтеатра была приоткрыта, Вольфганг заходил внутрь, шутил в своем привычном стиле с комом в горле, отвлекая от проблемы насущной, как всегда тепло улыбался и соревновался за игрой на музыкальных инструментах (иногда это была скрипка). Антонио скрипел зубами, проигрывал в игре за клавесином, колко и метко бросался как снежками холодными, хорошо прикрытыми для непроницательного человека оскорблениями, от которых руки Моцарта дрожали, а глаза застилали слезы (он спешно отворачивался), иногда позволяя маэстро выигрывать скрипичные соревнования. «Вы уже победили. Прошу, позвольте мне превзойти вас в том, в чем я хорош», — каждый раз хотелось сказать Вольфгангу после обидных поражений. Он чувствовал себя совершенно раздавленным, проигрывая на своем поприще, и только едва уловимый кофейный запах поддерживал в нем жизнь. Свой же, наконец появившийся — засахаренного яблочного мармелада, с лихвой маскировался вычурными лилиевыми духами, незаметно позаимствованными у мадам Вебер. Антонио духи не оценил и запретил подходить близко («У меня раскалывается голова от вас!»), а Моцарт задыхался без запаха композитора. Ему становилось дурно, не приди он день в кафе или не встреться в театре со своим любимым маэстро. Порой приходилось сесть или опереться на стену, как это часто делал Антонио на балах, замирая. Редко когда омеги, носящие ребенка, выживали без запаха своего истинного.

***

Оправившись от шока, Антонио оделся, погладил неизменную черную брошь на жабо перед зеркалом. На него смотрел тот же испорченный интригами и коварством человек, только к черной тяжести на сердце прибавилась тревога, плохо скрывающая панику. Приказав убрать постель, Сальери опросил всех слуг. Но никто, ни один из них не видел, с кем он приехал с празднования и кто выходил утром из его комнаты. Оставалось только просить помощи у везде снующего Моцарта. Слишком личная ситуация, чтобы пользоваться связями с такими же лицемерными, как он сам, людьми. Были еще либреттист и кучер, но Да Понте любил выпить и сам мог помнить меньше его. Кучер простыл и подхватил лихорадку к утру, о чем передавала записку его жена. Спрашивать бредящего человека себе дороже. А после — он ведь не вспомнит ничего. Как будто вся вселенная против! А Моцарт, наверно, сочиняет очередной шедевр! К юноше, в театр, Антонио и направился. Музыкант, несмотря на выходной день, должен был быть там, если не слег от похмелья. В его дешевой квартире не было клавесина, так что Вольфганг решил пользоваться благосклонным разрешением Антонио работать на праздниках в его кабинете. Все, чтобы юноша потерял бдительность и пал жертвой его интриг. Может быть стоило смазать хорошим ядом клавиши, но Сальери хотел больше, чем устранить соперника. Если ненависть и зависть были совместимы с любовью, то он любил.

***

Моцарт отшутился по поводу его вчерашней нетрезвости и ничего не сказал, зато занял клавесин и надушился духами так, что другой человек задохнулся бы. Запах лилий — мальчишка в своем «гениальном» репертуаре! Сальери собирал некоторые нотные листы со стола, пока Вольфганг кашлял. — Простыли? — спросил он насмешливо. Пусть отвечает за болящую теперь голову. Музыкант бросил на него острый, расстроенный взгляд, схватился за горло, всхлипнул и закашлялся еще больше. Антонио вздохнул, подошел ближе (кашель Моцарта перешел в неровные шумные вдохи) и открыл окно. Потом произнес наставнически: — Учитесь пользоваться парфюмом. И ушел с листами под подмышкой, хлопнув дверью. Краем глаза он видел, как Моцарт зажал себе нос, а когда вышел за дверь, раздался громкий всхлип и снова кашель. Как из-ниоткуда к сердцу прилила жалость, но Антонио привык игнорировать высокие светлые чувства. Ситуация не прояснилась. Нужно было ехать к Розенбергу, пока следы не остыли.

***

Розенберг сидел в кресле у камина и взбудораженно пил любимый чай, Антонио нервно расхаживал вокруг. — Я не мог уйти вчера с Моцартом. — К сожалению, могли, он ведь пролил вино на ваш камзол, — Орсини сделал паузу, припоминая лучше, — и на свой. — Черт! — гневно крикнул Сальери, резко разворачиваясь на каблуках и идя в другую сторону. Он мог не сдерживаться в стенах этого здания. Розенберг был его другом, соучастником большинства интриг и содержателем таких же «немых» для чужих ушей слуг, каких содержал Антонио. Граф истерично засмеялся и отпил еще чая из чашки, постучал тростью по полу. — Тише, тише, мой дорогой друг. Наследник — это не так плохо, вы не думаете? Антонио зарычал. Розенберг, веселясь, с громким звуком отхлебнул из чашки. — Что если на нем метка? — спросил Сальери, широко махнув рукой в сторону. — На вас ее нет. — Вы не понимаете. — В вас теплится надежда на чистую и искреннюю любовь, Антонио? С вашим черным соперничеством? Антонио схватился руками за голову, остановился у окна, приложился лбом к ледяному стеклу. Стало немного легче, и он развернулся обратно. — Опустим чувства. — Вы сами знаете, как важен контроль над ними, — парировал граф. Теперь с Антонио говорили наставническим тоном. Сюда бы еще Глюка с Гассманом, царство небесное второму. — Розенберг, поговорим лучше о том, что делать с ребенком. — Я советую вам избавиться, пока возможно. А лучше сразу от двух — Моцарт такой же ребенок… Антонио сел на диванчик рядом, осторожно взглянул на старика, раздумывая, говорить или нет. — Ничего особенного не случится, если двор узнает, что это наш с Вольфгангом ребенок. — Вы сдурели, Антонио! Вы — наивный мальчишка, такой же как Моцарт! — крики разнеслись по всему поместью. — Я попрошу вас, — надавил Сальери, прикрыв глаза. — Вы не в сказке, дорогой. Вас выгонят со двора…без брака. Такие союзы в Австрии были очень давно, и уважением не пользовались. Антонио долго посмотрел в глаза напротив. — Прошу. Помогите подготовить почву. Розенберг выронил чашку.

***

Первым делом он решил выждать две недели и сводить Моцарта к врачу, предварительно связав, чтобы не вырывался. «Может, мальчишка разумнее вас и хочет оставить все в тайне до срока, а потом уехать к черту на кулички» — неуверенно выразил надежду на мнимое благоразумие Моцарта Розенберг. Орсини был настолько шокирован, что предположил, что Моцарт может быть благоразумен. Антонио терпеливо ждал. Не было возможности узнать, есть ли метка на шее композитора, но носимые им постоянно высокие воротники говорили однозначно. Антонио нервничал, злился на запах духов, что он скрывает настоящий запах Моцарта, раздражался, что он-то опять в выигрыше и его запах чувствует, раздражался на свои проигрыши в самовольно устроенных музыкальных состязаниях. Вольфганг был не очень рад его нервным оскорблениям, но все они по сути своей являлись очень тонкими указаниями на женственность юноши и опасную для их репутации беременность, и обижаться на правду, которую так любил, он не мог — Антонио знал. Сальери вновь завидовал, вновь ненавидел, вновь хотел целовать растягивающиеся в светлой грустной улыбке губы, сжимать в сильных руках хрупкое тело, не давая сбежать. Моцарт и не сбегал — приходил работать в театр каждый день, и Антонио был спокоен. Две недели шли медленно, а третья начиналась роскошным балом при участии императора. Антонио понимал, что к врачу нужно будет ехать после — он готовил к торжеству оркестр (что занимает время), а за Моцартом следовало внимательно следить. С его подачи за музыкантом присматривал все еще ни о чем не знающий Да Понте. Розенберг через день присылал письма с просьбами одуматься, но Антонио оставлял бумаги без ответа. Он любил, ждал ребенка от своего любимого, и ожидал, когда откроется истинность. Ожидал, когда Моцарт со стыдом признает свое поражение и свою любовь. Хотя, признаться, моменты, когда Вольфганг искал заботы от него и получал ее, были не менее приятны. Бал, знаменующий начало нового театрального сезона, пришелся на разгул снежной погоды. В главной дворцовой зале все еще стояла украшенная ель. Камзолы и платья аристократии украшали блестки, и Моцарт впервые выделялся непримечательной одеждой и отстраненностью. Он был как гибнущий цветок, который, того и гляди, затопчут. Что ж, при таком раскладе событий Антонио убил бы своего либреттиста. Сальери не смог сдержать порыв, и оставил и так хорошо справляющийся оркестр. Вольфганг стоял в нескольких метрах впереди, затуманенным взором смотря на него. Чем ближе подходил Антонио, тем печальнее становилось его лицо, и потом… Моцарт пошатнулся и начал падать. Сальери, конечно, успел подхватить его. По залу пронесся шепот. Розенберг позвал врача. Да Понте подбежал на помощь. Руки Антонио залезли под ворот серого камзола, разорвали шнуровку рубашки на шее Вольфганга, и багровая отметина показалась у выпирающей ключицы.

***

Вольфганг сидел у камина в гостиной поместья Антонио, укрытый одеялом. В его руках находилась чашка теплого черного кофе. Сальери расположился в кресле рядом, мрачно смотря на него. Лицо Моцарта не выражало никаких эмоций. Его только что осмотрели у придворного врача в присутствии любовника, истинного, соперника — называй как хочешь, и весь двор с лёгкой руки Антонио, а следом — императора, знает теперь его истинную натуру и положение. Кто бы знал, что Иосиф только повеселится! Но Вольфгангу было не до смеха. Император — не весь свет. В нынешнем венском свете он был первой омегой мужского пола. Был шутом, а стал… Кем? Собственностью главного придворного композитора? Как ему сочинять музыку теперь, когда каждый год он будет по природе своей безрассудно ложиться под сильное тело Антонио, забывая про разум? Вольфганг сделал большой глоток, намереваясь обжечь горло, чтобы не дать слезам пролиться из глаз, но те выступили на лице, обжигая бледные щеки больше находящегося в чашке напитка. Антонио подскочил к нему так же быстро, как несколько часов назад на балу, присел на колени и взял за тонкие подрагивающие руки. Тут же стало легче. Проклятая истинность, он не хочет и не сможет сопротивляться, если тот сейчас… Сальери отставил чашку на столик, стер слезы с его лица и накрыл мокрые губы своими. Одеяло сползло с колен, когда поцелуй стал глубоким и тягучим и Вольфганга прижали к спинке кресла. Он дрожал, подаваясь всем телом навстречу, к любимому запаху, теплому камзолу и человеку. Антонио поцеловал его в растрепанные и мокрые от растаявших снежинок волосы, потом отстранился, касаясь губами рук, и всмотрелся в заплаканные глаза. — Я люблю тебя, Антонио, — только и смог выговорить признание музыкант. Сальери притянул его в крепкие объятия, одновременно отвечая: — Я люблю тебя, Вольфганг. Они сидели так — Антонио на коленях перед ним, а Вольфганг — на кресле, в обхвате его сильных рук, пока нервная дрожь не ушла с тел обоих. И тогда Антонио отстранился, доставая из кармана такую же бархатную коробочку, как ткань его камзола, только синюю цветом. Моцарт снова дернулся, но Антонио сжал одну его руку и улыбнулся, смотря как никогда тепло — гению пришлось угомониться. Выпрямив наполовину одно колено, Сальери вновь коснулся его рук губами. — Вольфганг… ты — моя истинная любовь. Так стань еще и моим мужем. Вольфганг несмело кивнул, ничего точного не отвечая. — Антонио, я хочу, и пусть останется в прошлом наше соперничество. Сальери скорее выдохнул, чем ответил, его улыбка дрогнула: — Да! «Тоже волнуется, тоже хочет», — подметил Моцарт, улыбаясь. — «Как же я люблю его. И не могу без него». — И пусть свет говорит что хочет, на нашей стороне сам император Австрии. Я согласен! Они обручились и жили долго и счастливо, а Моцарт вечером того же дня смеялся, задумавшись — Антонио Сальери никогда просто так не встал бы перед ним на колени.