Sexe et soprano

1781. Черные глаза прожигают его насквозь. Почему не горит вся сцена? Вольфганг понимает, что влюбился с первого взгляда, в лучшем случае — в демона: Антонио Сальери выглядит внушительнее. Музыкант чувствует, как сбивается от сдавленной страхом шеи дыхание, и чувствует присутствие в комнате самой госпожи-судьбы. Он шутит над графом в попытке отстоять позиции, и Антонио смеется — смеется без всякой искренности, и похолодевшее сердце леденеет от властности и бушующей в глубоком смехе силы. То ли тьма на сердце, то ли самое непонятное для Вольфганга из окруживших ощущений — ощущение покинутости, заставляет его окликнуть уходящего прочь музыканта. — Сальери!.. Странное чувство, что за одну эту фамилию в его устах он расплатится чем-то большим. Может быть, еще десятками таких же отчаянных вскриков с мольбой быть ближе. 2008. Тихое, задумчивое и прерывистое бренчание гитарных струн поначалу не сильно привлекает внимание Флорана. Но когда Аттья объявляет отдых, решив дать расслабиться проходящим кастинг, он поворачивается, стараясь найти что-то, что отвлечет внимание и успокоит. А находит кого-то. Флоран сразу понимает, что этот «кто-то» — особенный. Нет сомнений, что даже если этот человек не пройдет кастинг, он лучше и ценнее всех находящихся здесь просто одной своей уникальной, непохожей ни на чью другую энергией. Флоран не знает, что с ним, но вслед за охватившим душу светлым восхищением его охватывает темным желанием изучить и, если возможно, присвоить красивого и так выделяющегося среди всех итальянца. Страшно, и страшно горячо. Не в паху, пусть кровь приливает туда — сердце ей полно, оно горит желанием. 178? Вольфганг водит пальцами по шершавому конверту, который он открыл несколько минут назад. Внутри — записка соблазнительного содержания. «Приезжайте», — оканчивается. Вежливое приглашение — неизвестно, приказ или просьба — он не смеет ослушаться. Антонио… Глаза каждую ночь закатываются в экстазе, когда он представляет над собой его. Есть ли смысл раздумывать? Вольфганг медлит только потому что наслаждается предвкушением, томительно легшим на грудную клетку. Если вначале знакомства австриец интересовался герром еще и из-за происходящих вокруг него странных вещей, сейчас его манит тривиальная романтическая заинтересованность. Но это же чувство — сильное и будоражащее кровь, выводит его руками смелые ноты на расчерченных листах. Сальери пригласил его в салон, в котором он прежде не был. Кто бы сомневался, что герр интриган не знает про его быстро увлекающийся новизной характер. Вольфганг не думает, что по адресу будут прелестные девицы. Антонио интересуется своим полом, но пригласил бы он коллегу в такое заведение, не будь там развлечений и на его вкус? Или может, несносный итальянец узнал, что Вольфганг разделяет его интерес? Такие мысли заставили сердце учащенно забиться, и Моцарт, чтобы дрожь не взяла верх над и так слабеющими коленями, поспешил выйти из дома, взглянув перед этим в зеркало. Черный камзол вместо любимого красного, чтобы никто из знакомых не узнал его в череде сомнительных закоулков. Он совершенно не представляет в какое заведение едет, не может доверять человеку, с которым соглашается на авантюру, и тем страшнее… Рубашка под камзолом — лучшая из тех, что висят в шкафу. Туфли начищены, волосы прилично уложены, парик, ожидаемо для салона, можно не брать — в письме Антонио обмолвился. Глаза экстравагантно (для других — дерзко) подведены. Дверь, ключ, лестница, экипаж. Вот — угловое здание без адреса с черными занавесями на окнах, ни одной вывески, только несколько карет у узкого крыльца. — Остановите здесь! — кричит музыкант, приоткрыв дверцу. Выходит, нервно осматриваясь на месте и смотря, как удаляется повозка. Только осенний ветер скользит по узкому проулку. Только он да Антонио будут в этом месте, — вокруг танцует кольцом осенних листьев тишина. Ни звука не доносится из окон домов, прилегающих к темному зданию-их месту встречи. Раздается стук лошадиных копыт и показывается знакомая карета. Пунктуальность — одна из хороших черт композитора. Он любит Антонио не за нее, но из-за нее случается множество пикантных ситуаций, когда хочется соответствовать строгим требованиям первого придворного композитора, но получается лишь дрожать перед его страстными выговорами. — Сальери, — приветствует он коллегу охрипшим голосом. — Моцарт, — кивает тот, расправляя полы камзола. Верх лица прикрывает черная элегантная полумаска. — Где ваша?.. Впрочем, ваше право не следовать моим советам. Вольфганг бледнеет. Забыл, вот дурак. Неужели его так не впустят? И разочаровал Антонио… — Простите мою невнимательность! Я и не думал идти против ваших рекомендаций. Уголки губ Сальери приподнимаются, он с интересом смотрит на Вольфганга, а уши того предательски краснеют. — Но маска! Зачем? Мы разве не одни здесь — тишь да гладь? — Если вы пожелаете, будем не одни. Но лучше дважды подумайте, прежде чем желать. — Вы — сплошная загадка, мсье. Но я вам доверюсь, на этот вечер. — Идемте. Антонио кажется очень довольным и подает Вольфгангу ладонь. Тот кладет поверх свою руку, позволяя сжать ее. Дверь оказывается незаперта, внутри — пустынная зала, несколько проходов и лестница наверх у стены. Все в светло-красных тонах, за исключением черных занавесей и бордовых сидений. — Не побоюсь спросить, дорогой Антонио, вы покровительствуете дамам легкого поведения? — шутливо, но с серьезной догадкой спрашивает гений. — Я не настолько глуп, чтобы вмешиваться в столь преступное дело…или рассказывать такому болтливому повесе. Вольфганг смотрит на композитора с показной обидой. — У меня приятельские отношения с владельцем этого места, — все же отвечает он и ведет Моцарта за собой, не давая достаточно времени осмотреться. — Нам наверх. Наверху коридор, несколько дверей — вероятно, маленьких пыльных комнат, а по центру такая же зала, только большую часть пространства занимает огромная постель. Вольфганг прикидывает, сколько людей может поместиться на лежбище. Здесь точно проводили оргии. На стенах — как странно, никого ведь нет — зажжены свечи в канделябрах. — Вы говорите, что играли, а я не видел инструмента, — говорит Моцарт. Антонио проходит дальше и раздвигает шторы. У окна просторная выемка, в ней старенькое, но натертое до блеска пианино, а сбоку умещается банкетка. — О, оно прекрасно, — не скрывает восхищения гений. Сальери приглашающе взмахивает рукой, а сам отходит. — Я схожу за напитком, а вы играйте, если удобно, — пространно говорит, удаляясь. Мрачной черной лентой туч за окном льется низкая звонкая мелодия. Скоро будет дождь. Тьма распространяется вокруг, пока Вольфганг нажимает на клавиши. Но в тишине еще холоднее, еще неуютней, и он продолжает. Со звоном ставятся бокалы на одинокую, ровную спинку кресла, старший композитор, успевший снять маску, садится, наблюдая. — Как красиво вы играете, — говорит он. — А я ведь завидую вам, Вольфганг. — Сложно не заметить, — говорит тот, непонимающе поворачивая голову. У Антонио взгляд выжидающего хищника. Становится не по себе. С чего вдруг такие откровения? — Но я благодарен и рад вашей похвале. Вы понимаете в нашем искусстве побольше других, — он тушуется, понимая, что сказал неприкрытый комплимент сопернику, — побольше многих. Сальери сводит руки вместе, сжимает в замке. Разве слова неопытного юноши что-то значат для него?.. Или разве признает он его гений? Разве признает чужеземца-выскочку гения? — Честностью на честность, мсье. Сальери молча кивает, но взгляд его жжет спину. — Будьте хорошим маэстро, Вольфганг, сыграйте мою музыку, — вдруг просит он. Вольфганг смеется, пока Антонио аккуратно снимает бокал с вином со спинки кресла и пьет из него. Пламя в ближних свечах неровно колышется от громкого смеха, но Моцарт без шуток, покорно играет. Антонио садится на кровать, снимает камзол. У гения дрожь по спине от гениальных мыслей-догадок. — Пейте вино, а потом идите ко мне. И Вольфганг слушается. В паузах между томными тягучими нотами осушивает бокал, и играет концерт до конца, а потом вскакивает и подходит к мужчине. — Так и думал, что постель здесь не просто так, — он улыбается. — Почему сейчас, а не раньше? Думал, вы сразу прижмете меня к ней. Антонио проводит руками по его выступающим ребрам под тонкой недорогой одеждой, сжимает, наслаждаясь — наконец-то — реальностью, а не сном. — Хотел, чтобы вы выпили вина, и ваши губы были еще более алыми, чем обычно. Вы ведь подкрашиваете их, Вольфганг? Говорите. — Да, — выдыхает Вольфганг. — Для вас… — он опускается на колени. — Для вас я готов делать многое. Например… — его пальцы стягивают с Антонио кюлоты, а уста касаются выступившей нежной белой ткани кальсон. — Нет. Я хочу взять вас, Вольфганг. Ваших губ на моем «инструменте» будет непозволительно мало. Юноша тихо смеется. Антонио легко сдергивает с худого тела камзол и сажает музыканта на бедра. У обоих выпирает ткань в области паха. — Вы милостивы, — шепчет Моцарт ему в шею, обнимая и приникая всем телом, — но мои губы на вашем… твоем инструменте будут множество раз. — Я милостив от света твоей души, — отвечает Антонио и целует оголившийся верх плеча. Моцарт стонет. Они трутся друг о друга, пока маэстро Сальери не опрокидывает Вольфганга в нижнюю позицию и не начинает раздевать его. И Вольфганг тянется к броши, неосторожно дергая ее на себя. — Осторожнее, — Антонио тянет украшение обратно. — Я сниму сам. — Боитесь за нее, мсье? Прости, я так хочу раздеть тебя… Моцарт резко дергает черный сапфир. — Черт… — выдыхает Сальери, не находя в себе огня злости, но прижимая любовника сильнее и ближе. И свечи гаснут в один момент с растерянным вздохом Вольфганга. Из-под напряженного, навалившегося на него тела Антонио он видит, как они, демоны, появляются вокруг. В причудливых, неаккуратных одеждах, со странными прическами. С плетьями и кнутами. С темной энергией, обволакивающей все пространство. — Приветствуем, герр Сальери, — говорит, по-видимому, главный. — Здравствуй, Массимилиано, — отвечает Антонио и гладит Вольфганга по щеке: — Все хорошо, мой свет, они тебя не тронут. Моцарт бледнеет и не желает смотреть по сторонам, он жмется к Сальери в объятия, и тот с готовностью предоставляет ему защиту. — Вы звали нас, герр? — спрашивает женщина, стоящая впереди других. Антонио приподнимается с постели, не разрывая объятий и прижимая гения к своей груди, и смотрит на вопросившую ледяным взглядом. — Не я, но моя любовь позвала вас, — говорит он с гордостью. — Этот юноша? — спрашивает демон, стоящий позади Массимилиано. — Тот, кого вы так долго желали. Поздравляем, герр! — Поздравляем! — с улыбками, громогласно раздается от остальных. — Вы, отныне, будете слушать и его, — приказывает Сальери. — Докажи, что он твоя любовь, — говорит первая из демониц. — И тогда мы будем слушать герра Моцарта, — добавляет первый из демонов, и в руке его материализуется кинжал Антонио. — Вы будете смотреть? — только и спрашивает он, успокаивающе ведя руками по дрожащему телу, жмущемуся к нему. — До смешения вашей крови. Сальери ласково целует юношу в своих руках, и тот отвечает со страхом и готовностью бороться за свою жизнь. — П-пр-рости, что тронул брошь, — шепчет он, дергаясь. — Я…н…не д-дума-л-л… — Все хорошо, все хорошо, теперь она не будет угрожать твоей жизни, после того как мы займемся любовью. Моцарт просто плачет, не выдерживая навалившихся обстоятельств. Молитвы крутятся в голове, но язык не поворачивается вымолвить имя отца небесного, когда они… Они — настоящие, стоят вокруг, смотрят, и только Сальери, которого он безмерно любит, но которого так мало знает, загораживает его бренное тело от вестников тьмы. — М-мы п-попадем в ад, Антонио? — Нет, любовь моя. Я обещаю. Все устроено не так, как говорят сейчас в церкви. И Вольфганг судорожно цепляется губами за губы напротив, вновь позволяя повалить себя на покрывало. В руке Сальери появляется кинжал, одновременно пропадая из руки Массимилиано, но Вольфганг этого не видит, поцелуями передавая свой страх, впивающимися в крепкую ткань рубашки пальцами и стопами, что рывками скользят по черному покрывалу. — Тише, тише, мой милый, — успокаивает его Антонио, отрываясь от дрожащих уст, — я должен порезать кожу на наших запястьях, и тогда они уйдут. Вольфганг молча тянет вперед дрожащую руку, задирая рукав. Первый композитор делает порез сначала на своей вене, и так украшенной чередой шрамов, а потом и на вене юноши под ним, и складывает руки вместе, давая каплям слиться в одно. Демоны позади них в один голос распевают что-то на незнакомом языке. Вольфганг, и так дрожащий от ужаса, мечется под Антонио. Тот успокаивает его все теми же поцелуями и объятиями, пальцы рук переплетает, нажимая на ладонь. Грудная клетка гения вздымается, и Антонио не уверен, что тот удержится в сознании, но вот — свечи вспыхивают до потолка и затухают, оставляя их наедине. Сальери сжимает юношу в своих руках, а тот рыдает, молясь и обнимая его в ответ. Ветер из вдруг распахнувшегося окна завывает, стекла бьются, осколками спадая вниз, но все, что волнует сейчас двух избранников музы и мироздания — близость, разгораящаяся в их переплетенных телах. Поцелуи переходят сначала на шеи, потом на снимаемые рубашки и уже на кожу, которая становится понемногу совсем свободной от одежд. Вольфганг покорно раздвигает колени, слюна с пальцев Антонио ложится меж двух полуокружностей, и тела их сливаются воедино, как несколько минут назад смешалась воедино кровь. Брошь в складках одежды сверкает, отражая свет взошедшей новой луны. 2011. — Начнем разговор здесь? — спрашивает Микеле, стягивая чулки. — Нет, — отрезает Флоран, засматриваясь. Он и двух слов не может связать, когда Микеле рядом полураздет. Ни к чему заводить серьезный разговор прямо сейчас. — Мы зайдем за кофе и все обсудим по дороге. Локонте продолжает снимать костюм, крутясь перед зеркалом; Флорана вновь накрывают с головой чужие воспоминания. 178? — Антонио… Ах… Аах… Ах! Да! — Моцарт гнется под телом Сальери, ритмично постанывая. Он чувствует как все ноты ускользают из головы, чувствует себя совершенно свободным, несмотря на то что после будет писать музыку под чужим надзором. Здесь и сейчас он счастлив без всякой музыки, Антонио и его любовь дороже небесного дара. Да простит его Господь. Его душа знала на что идет, поддаваясь Сальери и его демонам в их первую ночь. — Ты мой навсегда, — рычит ему на ухо маэстро, входя в тело быстрее. — Да! Да! Если раньше свобода являлась для Вольфганга необходимым условием существования, то сейчас он не тяготится властью над собой. Он все еще видит мир светлым, но с холодным рассудком, а не бредово-идеалистическим настроем, хотя таковой просто-напросто свойственен его душе. Но когда Антонио рядом, все хорошо. Антонио показал ему, что свет может и ослеплять. Если бы он тогда подписал договор с Констанцией… Нет, он не будет думать сейчас об этой злой мошеннице и ее семейке. Сейчас он весь… сейчас и всегда он принадлежит Сальери, который и сам рискнул ради него всем и не женился в далеком юношестве. Ладонь звонко шлепает по бедру, зубы кусают шею. Моцарт дергается. — Твои мысли слишком далеко, Амадей. Спустись с небес, мой гений, — ласково просит итальянец в противовес жестким действиям. Он глядит на него своими темными омутами, которые напугали Вольфганга в первую встречу, но теперь Амадей видит в них помимо желания Антонио свою тьму. Свое же желание. Как глуп он был, страшась взаимной страсти. И как сладко оказалось падение с небес. Антонио целует его отрывисто и с нажимом несколько раз, и Вольфганг не может сдержать улыбки. 2011. Флоран поднимает мужчину с пола вместе с крепко сжимаемой в руке брошью и кидает потрясенный взгляд на искрящийся телефон под столом. Халат, видимо в спешке накинутый, не прикрывает полностью пах. Взгляд, который он позволяет себе не контролировать, скользит по худому гибкому телу во время того как он переносит Локонте на кровать. Микеле вообще никогда свои глаза не контролирует, стреляет ими в кого захочет, так почему он должен отводить их? Он разрешает себе еще больше — убирает с век спавшую на них челку, наверняка неприятно ощущающуюся, и сердце подскакивает, а рот раскрывается в резком вздохе — Микеле секундно трется головой об его руку и длинно стонет: — Сальери… Щеки горят адским пламенем, но Мот руки со лба не убирает. А итальянец кусает губу. Дал, называется, артефакт в надежные руки. А лучше бы Локонте ему уже наконец дал. Ведет себя хуже девушки. Не поверил, что Флоран становится больше Сальери, чем Флораном — сам виноват. Теперь вот пусть смотрит красочные воспоминания очевидно какого содержания, и неважно, отличается итальянец любовью к гей-порнографии или нет. Флоран попытался вытащить брошь из крепко обхватившей её ладони, но Микеле застонал так пошло, что он отдернул руку от неожиданности. И в ту же секунду услышал один из привычных демонических голосов рядом: — Не стоит. Он проснется, когда увидит все, что видел ты. — Ах, ну ладно, — без вопросов решил Мот и сел на край постели в ожидании. Должно быть, Микеле действительно будет только на пользу увидеть волшебные сны и понять, что другой, невидимый обычным людям мир, существует, что есть демоны, есть магия, что брошь защищала двух композиторов, что чудесным образом досталась вместе со сценарным костюмом ему самому и стала защищать и передавать черты характера реального Антонио Сальери. Что Микеле тоже удостоился ее влияния как исполнитель роли Моцарта. Что зеркала и техника бьется вокруг Флорана Мота не просто так, не просто так на выступлениях им постоянно, почти необъяснимо, везет. Что есть причина, по которой от Микеле уходят все потенциальные партнеры и по которой они с Мотом постоянно остаются наедине в компрометирующих позах. Что Флоран стал смелее, мужественнее и опытнее не за одну ночь, а пока целый год носил на себе брошь. В этих размышлениях Мот не заметил, как заснул на подушках рядом с Микеле. А проснулся он от настойчивых поцелуев в нос и смешков с итальянским акцентом. — М? — сонно протянул Флоран, не понимая, что от него требуется. — Нам надо переспать, — безапелляционно заявил сверкающий глазами Локонте. Флоран притянул его в нормальный поцелуй, радуясь удивительному везению. Удивительному для непосвященного человека, но пока они занимались сексом, рядом игриво поблескивала в свете заоконной полной луны брошь. (А демоны невидимо наблюдали, гордясь проделанной работой и выполненным обещанием геррам Сальери и Моцарту, по которому они всегда должны быть вместе).