Sexe et soprano

Моцарт был везде. Сновал в театре, встречался на — казалось бы — многолюдных улицах Вены, проникал в безмятежные сны, и с недавнего времени появлялся в афишах. «Похищение из Сераля» увесисто гудело литаврами и надрывало уши пилящим скрипку смычком, разносилось по театрам Европы ураганом, каким представлялся Сальери сам молодой маэстро, к ужасу ставилось и в Парижской опере, и в никчемных провинциальных театриках. Антонио часто раздумывал последовать словам из названия оперы и похитить Вольфганга, не из заморского города, но новенькой уютной квартиры с аккуратным фортепиано. Однако, это неизбежно привело бы к проблемам с законниками — пропажа Моцарта не осталась бы незаметной, слишком он громкий. Да и последующая кровавая расправа могла стать заметнее самого исчезновения. Оставалось тихо плести интриги, упиваться вином от собственной никчемности и срываться на мальчишку на репетициях. Он хотел бы срывать голос от восхитительно мелодичного оргазма после минета, но гений был недосягаем от их непримиримого соперничества, и он срывался в горячих перепалках за плотными дверями приемной, а потом, когда сжимающий кулаки от его извилистых издевок музыкант выскакивал прочь, тушил огонь в глотке сигаретным дымом. Моцарт грозился собрать собственную рок-группу. Сальери хватался за голову. Неужели он бросит полюбившийся театр и подастся в эстраду? Прощай, высокая зарплата, дорогой Вольфганг перетянет всю публику на концерты! Так, стоп. Конечно, не перетянет. Делов-то, унизить и растоптать чужую самооценку, умеем и практикуем. Повысить активность Розенберга, укрепив приносимый в приемную кофе, довести его до все более частых нападок на зарвавшегося юношу, и… Нет, так он только быстрее уволится. Нужно было унизить его теми, к кому он собирается уходить. «Теми» были известно кто. Алоизия Ланге, Констанция Вебер, сестрёнка Наннерль, и неизвестно, пригласил ли он в группу отца. Пфф, пригласить этого контролирующего все старикана — глупость для едва разбившего оковы родного дома подростка. Нет, судя по всему, Амадей планировал создать полностью девичью группу, и выступать ее солистом. Отдельная озабоченность — Вебер. Но увезти эту девушку и оставить в непроходимом лесу, или вовсе, устранить там же, было проще простого. Но сначала — прилюдное унижение. Как бы так окатить водой всгоряченного музыканта? Водой… Что ж, вот и оно.

***

Черный джип ехал по магистрали, Антонио Сальери внутри переговаривался со своими людьми на итальянском. Дешевле всего было подговорить на дело его родные, итальянские преступные формирования, тем более, на дело столь незначительное, как прилюдная драка с нанесением травм. Его дворецкий уже перевел предоплату нужным людям, и осталось только обговорить детали. — Я уверен, что Моцарт согласится пойти со мной на городской фестиваль завтра. Можете не беспокоиться. Если понадобится, заманю повышением, — он засмеялся. Такие дела стоило обговаривать с директором театра, да простит его Розенберг. Но старый граф уже терял влияние в Вене, а Антонио укреплял позиции. Никто не смел перечить ему, никто, кроме мальчишки, которого следовало немедленно поставить на место. — Да, отбой, — он сбросил звонок, закинул телефон в карман строгого офисного жакета и выглянул из окна. До квартиры оставалось не так далеко. Его ждали любимые сладости, забытая пачка сигарет и…горы канцелярской работы. Ничего, завтра Вольфганг искупит ему должностные страдания. — Алло, Вольфганг? — он думал позвонить сам, но звонок был входящий, как интересно пришлось! — Да? Выступление? Я только хотел пригласить тебя прогуляться! Прекрасно, значит завтра в парке, договорились.

***

Размах концерта на фестивале был нешуточным. Толпы людей сновали у ограждения перед сценой, где пока включили фонограммой бесвкусную популярную музыку. — Антонио! Привет! — запыхавшийся юноша бежал ему навстречу, а за ним поспевали трое девиц. — Здравствуй, мой милый, здравствуйте, дамы, — Сальери предвкушающе улыбнулся. — Пройдемся? И они зашагали по людной тропинке, усеянной цветами, к фонтану, где взгляд Антонио успел найти своих людей, и замдиректора театра качнул им головой, мол, «начинаем». — Может отойдем от фонтана? Не хотелось бы намочиться перед выходом на сцену, — предложил Вольфганг своим спутникам, делая несколько шагов назад. — Нет, зачем же, капли на нас едва попадают, и тут хорошо, прохладно, — Антонио приостановил его, положив руку на плечо — сигнал. Тут же к ним ринулись двое его людей, размахивая кулаками. — Ты! Со своей никчемной музыкой! Получай! — застывшему в непонимании Вольфгангу прилетел удар в щеку, потом в нос. Второй подговоренный растолкал завизжавших Вебер и рвущуюся защитить сестру музыканта, пока Моцарт получал уже по ребрам. Раз, и мальчишка летит прямо в фонтан!.. Люди, стоящие вокруг, отходили в сторону, но снимали на камеры и улыбались. Антонио снова едва заметно кивнул, теперь уже, мол, «бегите», и кинулся вытаскивать из фонтана коллегу. — Вот так, Вольфганг, аккуратно, опирайся на меня, — музыкант пошатывался, с трудом вылезая за бортик. Он смотрел вниз расфокусированным взглядом. — Козлы! Я им ничего не сделал. Не нравится моя музыка… кха-кха… — кровь стекала из-под носа и рта, мешая говорить. — Боже, Вольфганг! Я вызову скорую! — Наннерль достала телефон и занялась разблокировкой. — Мы уже вызвали! — в один голос вскрикнули сестры Вебер, — но они же уйдут! Антонио молча приобнимал дрожащего вымокшего Моцарта, радуясь близости. Намочились пальцы и черный дорогой пиджак, но это ничто, по сравнению с тем, что мальчишка жмется к нему в поисках тепла. — Девочки… Идите на сцену без меня, — выдавил он, перед тем как осесть на асфальт, прислонившись спиной к ногам Сальери и хватаясь за — очевидно — поврежденные ребра. — Я запомнил их лица. Оставлю Вольфганга врачам, а там поеду в полицию, разберусь, — аккуратно соврал Антонио, удерживая присевшего музыканта за плечо. — Мы-мы… Вольфганг! — чуть не плача, воскликнула Констанция. — Не будем выступать без тебя! — Идите, иначе опозоримся, мало того что опоздаем, кха! — прикинул он на них. С ледяным холодом на сердце и такими же холодными от воды руками Сальери сдерживал расползающуюся по лицу улыбку. «Твоя репутация, Моцарт, уже фальшивит». — Присмотрите за ним, Антонио! — наказала ему Алоизия, успокаивая ревущую Наннерль. И девушки медленно зашагали прочь, то и дело оборачиваясь. Антонио водил руками по плечам Вольфганга, даруя успокаивающую ласку. Пока возможность есть, ей нужно пользоваться. Боже, вымокший и в крови, злой, мальчишка был еще красивее. Антонио очень хотел его. Но вот уже запела сирена скорой помощи. Приобняв вздрагивающего музыканта уже за талию, Сальери потащил его навстречу машине.

***

На следующий день он имел удовольствие наблюдать в сети ролик с двумя сотнями тысяч просмотров — ролик, где его любимый начинающий музыкант получает по заслугам. Но дома не сиделось. Антонио прикупил букет красных роз — чем прозрачнее намек, тем быстрее он добьется желанного, — и поехал в больницу. Медсестры без труда пропустили гостя в дорогой одежде и с букетом цветов. Одного выработанного взгляда свысока хватило, чтобы никто не стал приставать с вопросами. — Вольфганг, привет. Как себя чувствуешь? — начал он, заходя внутрь палаты. — Если наш театр все еще не загнулся без меня — прекрасно, — отшутился больной, вынимая наушники из ушей и нажимая на экран телефона. Антонио успел услышать музыку, льющуюся по проводкам — новая песня, которую Вольфганг уже присылал ему, и которую вчера провально исполнили девушки на сцене, потерявшие солиста. «Je dors sur des roses». Видимо, настроение у Моцарта было не очень, раз он слушал это. — Театр жив и здоров, а ты? — Антонио присел на стул у узкой койки. — Сломаны ребро и нос, на втором ребре сильный ушиб, но иду на поправку, — коротко разъяснил он, улыбаясь. Всегда когда Антонио был рядом, Вольфганг улыбался. Казалось, не было причин, чтобы писать грустные песни. И все же, они встречались не так часто, чтобы Сальери мог быть уверен в позитивном настрое Моцарта. — Сожалею, что не успел среагировать. Я уже подал заявление в полицию, их ищут, — он решил подсластить пилюлю. — Очень…мило с твоей стороны. И…розы? Антонио забыл, что держит в руке букет, пока разглядывал светящееся радостью лицо. — Тебе. — О, спасибо! — Вольфганг потянулся за букетом, но тут же ойкнул и схватился за бок. — Держи, — Антонио сам передал цветы, соприкоснувшись кончиками пальцев. Вольфганг вдохнул в себя аромат, поднял сверкающие счастливые глаза: — Пахнут твоим парфюмом. Замдиректора удивился. — Ты так хорошо помнишь его? — Да нет. Просто когда ты зашел, от тебя уже тянуло духами, а от роз запах тот же, — соврал он. Сальери несколько погрустнел, но виду не подал. Вольфганг потянется к уверенному в себе мужчине, а не влюбленному размазне. — Я подумал, цветы подойдут к твоей новой песне. — Да, подходят. Не разозлишься, если я посплю на них? — Не проколи свои и так больные ребра. Они помолчали, улыбаясь. Сальери медленно озирался, осматриваясь. Моцарт же просто опустил голову, как будто осознавая свою незащищенность. — Твои вчера выступили без тебя. — Ага. Ужасно. Я успел посмотреть запись, которую ты прислал. — Ничего, ты ведь подлечишься и… Вольфганг вздохнул. — И что? — И снова сможешь работать с театром. Бросай задумку с группой. Кто теперь захочет слушать вас? — Мой удел — это путешествовать с группой, Антонио. Не сидеть в твоей приемной. Но да, вряд ли теперь хоть кто-нибудь станет нас слушать. — Просто знай, что трость Розенберга всегда может обеспечить тебе путешествие через ближайшее открытое окно…и прямо на куст с твоими любимыми розами. — Я люблю тебя, Антонио, — улыбнулся Моцарт, но уже то ли устало, то ли принимающе. И так же очаровательно. Вдохнул в себя запах цветов — запах его парфюма. Сальери вздрогнул от услышанного и увиденного, но потом, поняв, что это комплимент его юмору, успокоился. Впрочем, время его пребывания здесь было ограничено. — Я пойду. Выздоравливай, — сказал он, вставая. — Уже? Останься, расскажи какие новости, — запротестовал Вольфганг, приподнимаясь на локти и снова ойкая. Сальери бы остался, но он должен был встретиться с людьми, из-за которых Вольфганг очутился здесь. Благодаря которым. Дверь перед койкой Амадея захлопнулась без ответа. Антонио часто уходил так, и Вольфганг только тяжело вздохнул, вновь утыкаясь носом в красные бутоны и с нежностью водя руками по лепесткам.

***

— Ну, девочки! Раз, два, поехали! — музыка полилась из динамиков, зазвучали барабанная установка, синтезатор и гитара. …Tatoue-moi sur tes seins Fais-le du bout de mes lèvres Амадей представляет, как целует оголенную от строгого наряда грудь Антонио, как целует его руки, как опускается, скользя вдоль шва брюк по паху, перемещая вниз центр вселенной. Как Сальери стонет, хватает его за взлохмаченные ласками волосы, зовет его, не грубо, но обольстительно-музыкально — «Вольфганг», пропевает его имя несколько раз, вцепляется пальцами в плечи, гладит по подбородку, заглядывая в обещающие глаза… «Я люблю тебя, Антонио». Он ведь тогда признался. И Сальери ушел, ничего не дав понять. Почему, почему так сложно быть с ним вместе? Почему одновременно хочется быть как можно ближе, и страшишься этого? — Молодцы, снято! — закричал довольный постановщик. Они сняли клип! Сняли свой первый клип! После объятий и многочисленных визгов вся компания выпила по бокалу, а то и двум, шампанского. С приятным головокружением в голове и наконец переставшими болеть ребрами, Вольфганг вышел на парковку, все еще представляя в голове Антонио и себя. Он не смотрел куда шел. Обычно после репетиций он становился в любом безлюдном месте и вызывал такси. Сегодня в этом месте было до странного безлюдно. Стояла тишина, по всему периметру не было прохожих, а еще прямо за углом студии расположился шикарный джип Антонио. Что он тут делает? Вольфганг подошел к машине с тонированными стеклами. Пассажирская дверь открылась. — Привет. Тебя жду. Залезай, — Антонио вылез наружу и галантно-пригласительно взмахнул рукой. — Как узнал про съемки? — в растерянности спросил Моцарт. Минуту назад он представлял красивые картины, сладость от которых передается ему ночами. И тут — вот — главный участник этих картин. Щеки заалели. Антонио с улыбкой оглядел его удивленное лицо и с ней же запихнул расслабленное алкоголем тело на сиденье. — Что ты… — Тихо, — Сальери приложил палец к его губам, провел по расщелинке между. Вольфганг возбужденно вздохнул. Не пойми откуда взявшиеся атласные ленты легли на его запястья, сильными руками Антонио обвились поперек вен змеями, туго затянулись, заскрипев от натяжения. Моцарт не сопротивлялся, и Антонио, кажется, был доволен. Антонио — человек, который всегда внушал ему доверие, сколько бы злых слов между ними не было сказано. Антонио — человек, с которым он часто представлял себя беспомощным и связанным. — Зачем?.. — все же поинтересовался Вольфганг. — Ты поймешь. Ничего плохого я не сделаю. Едем в мою квартиру, — он захлопнул дверь и пересел на водительское сидение. Машина с рыком завелась. Вольфганг боялся, что Антонио зарычит на него так же, но одновременно хотел этого. Когда они подъехали к краю парковки, он имел странность увидеть людей в черных пиджаках, провожающих их кивками. В руках у одного был пистолет. — Антонио… — позвал Вольфганг, намереваясь спросить о таких интересных связях. — Молчи, дорогой. Дай мне насладиться. Моцарт дернул руками, чувствуя себя непередаваемо хорошо. Свобода, которую он так любит, и в которой его ограничили. Было что-то сладкое в том, чтобы сдаться и принять правила ведущего. И хотя Антонио любил сладости, Вольфганг был уверен, что для него эта инициатива тоже слаще любых конфет. Они ехали в полном молчании, но напряжения не чувствовалось. Словно герои триллера, которые привыкли к резким поворотам, и на неожиданности реагируют больше с интересом их исследовать. Вольфганг горел интересом исследовать брюки Антонио. Перед выходом из машины Сальери накинул на его руки свой пиджак, оставшись в такой же черной бархатной рубашке. На нужном этаже они мило поздоровались с проходящей мимо женщиной, и как ни в чем ни бывало зашли в квартиру номер восемнадцать. Из зашторенных окон едва пробивался свет, огромный коридор терялся в сумерках. Вольфганга вели обняв за талию и крепко прижав к себе, и он касался своими волосами чужих скул, готовый петь от нежности или от ударившего в голову шампанского. Его усадили на черный, как и почти все окружавшее их, стул. Антонио встал напротив и опустился на колени. Провел рукой по поясу, удерживающему джинсы. Вольфганг зачарованно наблюдал. — Хороший музыкант, — похвалил Сальери. — А теперь к делу. — Ближе к телу, ближе… — решил пошутить развеселившийся Моцарт. — Слушай меня, я ведь знаю теперь, что ты можешь быть послушным, — приказал Антонио, перебив. — У меня к тебе предложение. — Что, так сразу? Антонио отвесил «гению» легкую пощечину. Тот недовольно скривил губы, но кивнул. — Я вхожу в твою группу и мы работаем вместе. А иначе сегодня же вечером всех твоих подружек отвезут в лес. Как ты понимаешь, там они и останутся. Видел у моих людей пистолет? Вольфганг побледнел. Антонио ликующе улыбнулся. — Видел. Тогда еще одно. Мы прекращаем наше соперничество и вместо этого трахаемся каждый день. Доволен? — Антонио расстегнул молнию на чужих джинсах, с улыбкой провел рукой по выступающему члену. — Я, в целом, не против, — спустя несколько секунд наслаждения уклончиво ответил Вольфганг, — но меня напрягает, что у тебя столько связей. Ты в любой момент можешь убить меня. И я под твоим контролем. — Тебя сложно убить, полиция сразу заметит. А контроль…разве тебе не нравится? — Сальери приподнялся, потянул вверх за атласные ленты, так, что Вольфганг тоже привстал. И Антонио подхватил музыканта за бедра, прижимая к своему паху. — Тот букет красных роз. Я догадывался! — А по нашим огненным перепалкам ты не догадывался? — Я думал, ты прибить меня хочешь, — честно сознался Вольфганг. — Я хочу тебя, — ответил Сальери, повелительно целуя его. — А ты меня. — А я тебя, — согласился Вольфганг. Антонио понес его на постель, где немедленно раздел снизу, а сам оголился полностью. На шею юного музыканта красиво лег кожаный ошейник. Они целовались перед огромным зеркалом, и Антонио нравилось смотреть на смущение Вольфганга, нравилось слышать покорные стоны. Только вот чувства отмщения ему не хватало. Поэтому, наученный опытом, Сальери потащил мальчишку под душ, конечно, прихватив по дороге смазку. — Что ты делаешь?! — кричал возмущенный Вольфганг, пытаясь уйти от холодных струй. — Люблю тебя, — смеясь и целуя его отвечал радостный Сальери. Через несколько минут, когда температура душа милосердием Антонио сменилась на теплую, оба кончили фонтаном. Через несколько месяцев, когда Антонио совместно с Вольфгангом занимался сексом и написанием новых песен, вышел «Le bien qui fait mal».