Бесы

Намордник — Наша Таня

      Такой дряни на душе он, кажется, ещё не испытывал. Ему было стыдно. Стыдно за то, что он не мог простить немца, сидящего перед ним на коленях, как перед какой-то барышней. У него просто не хватало духу искренне отпустить все обиды. Даже будь он таким великодушным, офицер этого не заслужил. Он не заслужил ни доброты, ни снисхождения. Дима понимал это свей дурной головой, а в душе всё равно боролся с тяжестью этой тошнотворной вины и сам же осознавал глупость этих мыслей.       Но, кажется, Михаэля это только позабавило, потому что искренне просить прощения он вряд ли смог бы. Ему не нужно было это. Пусть инженер дует губы и играет в молчанку, он всё равно получит желаемое и заставит его работать, изменяя своей стране. Пусть заливается слезами, устраивает голодовки, да хоть вены вскрывает, его достанут с того света и снова посадят за стол, вынуждая чертить изрезанными руками гениальные разработки, пополняя вооружение Рейха. Просьба простить была непонятой Дмитрием шуткой, веселящей Штокхаузена своей нелепостью.       Даже сидя у ног Сеченова, Михаэль умудрялся смотреть на него сверху вниз со всем своим злорадством. Дмитрий был просто жалким, слабым мусором, который достался ему за особые заслуги, как трофей. Несомненно самый красивый и дорогой трофей, который был удостоен вхождения в его квартиру и места в постели. Но не более. Он не был достоин жалости и уж тем более просьбы простить за все выходки, которые несомненно доставляли офицеру удовлетворение. Он был готов залить все морали и правила своим семенем, наглядно показывая отношение ко всем его окружающим людям.       Дмитрий отворачивается, не в силах испытывать на себе этот проникающий в самую душу взгляд, наполненный радостью и истинным удовольствием. Он всё ещё дорогой деликатес, а мужчина перед ним дегустатор. Но может на это были свои причины? Может он был так воспитан или у него был приказ от начальства? Но почему же Дмитрий должен был терпеть это? Если бы он совершил что-то отвратительное, испортив немцу как минимум жизнь, то он бы ни на секунду не возмутился, понимая, что это заслужено.       Но ведь и сам Сеченов грешил этим. Брат ещё не успел родиться, а ненависть к нему вспыхнула с такой силой, что выжигала в детском разуме все границы. Дима ведь до сих пор не знает, жива ли его семья, а всё равно ощущает, как под безразличием скрывается детская злоба. Может, в немце прячется что-то похожее, что не даёт им даже поговорить без извечной ненависти? В момент инженеру даже становится жаль сидящего перед ним Штокхаузена. Между прочим, он жертвует ради него своими средствами, терпя все истерики, не получая при этом ни капли пользы. Стало стыдно, даже очень, но всё, на что решился Дмитрий, так это на отведение взгляда, давая понять, что он не изменит своему решению, пусть и жутко корит себя за это.       Мужчина встаёт с колен, забирая свои перчатки и отходит от инженера, позволяя ему с облегчением выдохнуть. Они ведь и правда негласно поменялись местами. Теперь Сеченов является узурпатором власти в отношениях между ними. Но если офицер не стыдился ни единого своего действия, то Дмитрию теперь хотелось броситься в ноги Михаэлю и самому просить прощения.       За окном начинало светлеть, а замёрзшее тело наконец согрелось в тёплой одежде. Дмитрий огорчённо смотрит на свою испорченную работу и поднимает пресс-бювар, будто он мог спасти уголок, промоченный чернилами. Инженер с сомнением смотрел на получившийся чертёж, но, кажется, мелкие недостатки, бросающиеся профессионалу в глаза, совсем не смутили вояку, который подхватил лист и удовлетворённо оглядел его.       — Собирайся, тебя приказано привезти в Рейхстаг.       Проигнорировав вопросительный взгляд, офицер скрутил чертёж и спрятал его в тубус, чтобы забрать с собой. Кажется, что-то в Дмитрии неприятно заныло, а испуг и непонимание отразились на лице, борясь с горделивостью, к которой он прибегнул, чтобы скрыть свою горесть. Что такое Рейхстаг? Зачем его туда везти? Может, это место расстрела? А может приют для бездомных? Или какая-нибудь лаборатория с опытами над живыми людьми? Может, он всё же оказался не нужен и сейчас его отправят на тот свет за ненадобностью? Дмитрий приподнимается со своего места и напряжённо оглядывает немца, надеясь догадаться по его виду о своём ближайшем будущем, но его взгляд лишь разбивается о непробиваемую стену в виде абсолютного удовлетворения на лице Михаэля.       — Что это? Зачем? — Дмитрий не успевает подумать головой, прежде чем слова вырываются из его рта.       — Мне положено молчать.       Дмитрий возмущённо хмурит брови, с недовольством смотря на спокойствие офицера. Если от него хотят избавиться, то, может, это к лучшему? Он очистится от всех своих грехов и уснёт спокойным сном, больше не переживая свой личный кошмар раз за разом. Но он ведь хотел счастья. Он не мог попрощаться со своей жизнью и броситься неизвестно куда, неизвестно за что.       С губ едва ли не срывается отчаянный крик, но инженер берёт себя в руки и собрав последние силы, проглатывает желание выпустить эмоции. Он должен бороться, а не реветь, ведь никто ему, кроме него самого, не поможет.       Подскочив к отошедшему к окну немцу, Дима хватает его грубую, горячую ладонь и тянет на себя, привлекая внимание. Он едва не сворачивается под удивлённым взглядом солдата, чувствуя всё его отвращение и ненависть, что скрывалось за этой улыбкой и спокойствием, но заглядывает в глаза, силясь перебороть его натиск. В тёмных, почти чёрных глазах можно заметить отражение его бледного от ужаса лица и такие же две тёмные ямы вместо глазниц. Он замирает. Не одёргивает ладонь, но и не стремиться сжать её в ответ. Будто находясь под гнётом неопределённости, Сеченов борется с тревогой и наконец расправляет плечи, смотря на Михаэля сверху вниз, снова меняя их ролями.       — Скажи честно, меня не убьют?       Штокхаузен замирает, неопределённо глядя на мужчину, будто ему даже стало стыдно перед этим куском мрамора, который он так грубо запачкал и заляпал своими лапами. Он отводит взгляд, подбирая слова, но затем насмешливо щурит глаза и одергивает руку.        — Может убьют, а может и не убьют. Мне положено молчать. Собирайся, говорю.       Офицер торопливо натягивает перчатки, пряча ладони с какой-то брезгливостью. Он явно опешил от такого напора и широкого диапазона эмоций от жалкого русского инженера, которого привлекли к труду, с оплатой в цену его собственной жизни. Не этого он добивался, когда ломал его душу всем своим весом, заставляя снова и снова возвращаться к самому худшему моменту в жизни. Но скверный характер Советского человека пробивался даже тут. Тряхнув полами пальто, мужчина подхватил тубус с чертежом и вышел из комнаты, судя по шагам направляясь в коридор.       Какое-то облегчение от этой неоднозначности ответа заставили его ожить. Жадная, жалкая душонка отпустила тревогу и даже позволила хозяину снова самоуверенно задрать голову. Он настолько значим для всех вокруг, что с ним носятся, пряча всё с особым трепетом. Он точно будет жить, точно вырвется из этого порочного круга, а затем избавиться от того, кто нарушал его покой.       Сеченов выходит из комнаты следом за Штокхаузеном, видя как его одежда то сминалась в многочисленные складки, то разглаживалась и возвращалась в изначальное состояние от быстрого шага мужчины. Он торопливо натягивает на ноги, замотанные портянками, сапоги и забрасывает на плечо контейнер с чертежом. Солдатская выдержка давала поразительно короткие сроки для сборов. Чего нельзя было сказать о Дмитрии. Потерянно толкаясь в проходе, он натягивает на ноги обувь, едва держа равновесие. Выдержав на себе оценивающий, стервозный взгляд офицера, инженер наблюдает за тем, как он тянется в шкаф и вытаскивает одно из множества пальто и протягивает своему мученику. Одежда была изрядно велика, пахла табаком и потом, но если немец проявляет такую заботу, то стоило бы принимать её молча. Всё-таки, дарёному коню в зубы не смотрят. Но и тут инженер не забывает упомянуть свой характер, принимая верхнюю одежду с таким видом, будто его попросили одеться в мешок из-под картошки.       Они снова оказались в подъезде вдвоём, снова Михаэль звенит ключами, которые были только у него и снова шагает широким шагом, за которым Дмитрий едва успевал. Но сейчас его не тащили за руку, даже иногда останавливались, чтобы он мог догнать своего проводника. Сеченов сбился со счёту, сколько уже прошло времени с его последнего выхода на улицу. Может, несколько дней, а может и несколько недель. Всё так же темно, словно выводить его из квартиры можно было только в тёмное время суток. Но теплее. Всё-таки весна брала своё, освобождая землю от снега, пусть холодные северные ветра всё ещё тревожили отросшие пряди на голове, превращая их в гнездо.       Чертежи бросают на заднее сидение автомобиля, а скрипучую дверцу приоткрывают специально для Димы, будто он был какой-то кисейной барышней. Снова машина, в которой они провели наедине двое суток, снова молчание, будто им вовсе не о чем было поговорить. Кажется, Михаэль не воспринял обвинения на свой счёт, посмеявшись над ними, но настроение они ему испортили, пусть даже немного. Так или иначе, Сеченову от того выплеска агрессии в чужой адрес стало как-то легко и даже хорошо. Он даже позволил себе расслабиться, когда мотор сладко взревел, фары перед авто ярко засветились, и машина тронулась с места. Теперь они ехали по совершенно другой дороге, не той, что и прежде.       Снова старые домики, какие-то сады с ещё полуголыми кустами, фонарные столбы у выложенных камнем пешеходных дорожек. Мерседес быстро катил по дороге, сменяя улицы, а вид исторических домиков с красивыми каркасами, маленькими окнами и высокими покатами крыш сменились строгими зданиями с колоннами, гладкими серыми стенами и яркими, красными флагами со свастикой.       На глаза попадает маленькая компания детей. Они стояли вдали от фонаря, прячась в тени от редких машин и просыпающихся прохожих, спешащих на работу как по расписанию. В момент один из них срывается с места и бросается на дорогу прямо перед машиной офицера. Резкий тормоз едва ли не заставляет обоих мужчин врезаться лицами в панель управления. Машина сильно дёргается, а в воздухе чувствуется запах жжёной резины и бензина.       — Kreaturen! Mögest du sterben!       В свете фар показалось напуганное лицо мальчика, которого чуть только что не переехал мерседес. У него был разбит нос и кровь скатывалась на губы и дальше по лицу, которое казалось невероятно грязным и пыльным, впитывалась в одежду. Судя по всему его внешнему виду и поведению, он был, как минимум, из детдома. Неопрятный, никому не нужный. Может, бросаясь под дорогую машину он хотел вытянуть из богатого человека денег за своё молчание или поклянчить на лечение? Как бы то не было, Михаэль не был похож на того человека, который испугается потерять свою должность из-за какого-то там мальчишки, которого чуть не сбил, поэтому лишь нетерпеливо ждал, когда живое препятствие уйдёт с дороги, даже не планируя встать с места и поинтересоваться, всё ли с ним хорошо.       В конце концов автомобиль снова трогается с места и набирает скорость. Они отдаляются от мальчишек, уезжают на другую улицу и вроде бы не пытаются обсудить произошедшее, ощущая друг к другу отвращение, но немец, которому окончательно испортили только начавшийся день, решает высказать всю накопившуюся злость, пусть мужчина был причиной только малой её части.       — Ненавижу беспризорников. С их целеустремлённостью я скоро перестану останавливаться вовсе, проезжая прямо по ним.       Инженер непонимающе глянул на немца, с ужасом замечая в его глазах холод и явную серьёзность намерений. Хотя, может он и прав? Если эти юноши так хотят броситься под машину, то кто Михаэль такой, чтобы отнимать у них возможность покончить с жалкой жизнью таким способом? Они, вероятно, достаточно сильно успели надоесть всем окружающим, так что такая злость была вполне естественна. Дмитрий вновь позволил себе расслабиться, опустившись затёкшей спиной на спинку кресла. Он больше не нервничал о своей судьбе, зная, что его жизни ничего не угрожало, а по пути в неизвестное ему место больше не встречалось детей, желающих прыгнуть под колёса. Но немец решает нарушить и тишину и покой своим голосом, вызывая у Сеченова новый всплеск эмоций.       — Знаешь, если бы я не увёз тебя в Германию, то я бы забрал с улицы одного из этих беспризорников. Не совсем маленького мальчишку, нет, но юношу с красивым тельцем и упругой задницей. Им нет счёта, а если с улицы пропадёт один из этих хулиганов, все только вздохнут с облегчением, а я обрету тело для своих утех.       Глаза Дмитрия округлились в удивлении от такого чистосердечного признания. Но его скорее поразило не содержание слов офицера, а то, что с ним решили поделиться такими сокровенными, явно личными мыслями. Значило ли это, что такая ярмарка откровений приведёт к его смерти, потому что мёртвый секретов не выдаст? Или Михаэль так проникся его слезливыми выпадами, что решил покаяться ему в своих грехах, о которых рассказывал с таким упоением?       Неважно. Неважно, потому что от этих слов в Сеченове полоснуло злой радостью. Необузданное злорадство обуяло всё его худосочное тело, заставляя кровь закипеть, а сухие губы растянуться в улыбке. Он представил, как мальчишку раскладывают в офицерской постели, рвут его внутренности толчками, выкручивают руки до характерного хруста. Ему не жалко ни одного из тех страшненьких мальчишек, которые пытались заработать себе на жизнь таким образом. Если им не жалко свои никчёмные жизни, то ноги они раздвинут без проблем, получив взамен крышу над головой и питание.       Им, в отличие от инженера, нечего терять. У них не было головокружительной карьеры, образования, цели, родного дома. У них не было, нет и не будет той славы, что хвостом тащил за собой Сеченов. Их не жалко, они все расходный материал.       Дмитрий на секунду испугался своих мыслей. Совсем недавно он жалел всех людей, которым мог принести горе своим оружием, жалел мёртвых и живых, жалел себя. Но злость на окружающих поглотила это чувство полностью. Он захотел собственноручно расстрелять каждого неугодного, не подходящего под его стандарты. Один только разговор с Екатериной заставил его руки мелко подрагивать от злости. Инженер жалеет их, отдаёт душу, а они плюются ему в лицо ядом, вынуждая пожертвовать своей жизнью. Ну уж нет, он заслужил счастья больше, чем они все вместе взятые. Он не долго сомневался перед решением о работе на чёртову Германию и добровольно сдался, не желая жертвовать своим чувствительным телом. Пускай они умирают, задавленные немецкими «Тиграми», зато он будет купаться в спокойствии и встретит старость в Европе. Он обязан выбраться, шагая по трупам, иначе вся боль, которую причинили ему люди, не окупится.       Вдруг он оборачивается к немцу, который заметно помрачнел и замолчал, не услышал отклика. Дмитрий встречает во всём его образе похожий склад мыслей, знакомые эмоции, единственного человека, с которым он мог контактировать всё последнее время.       — За что ты так сильно ненавидишь окружающих? — Чистый интерес, никакого упрёка.       Сеченов лишь хочет найти объяснение своим мыслям, подкрепить их действительность живым примером. Может он и вовсе сошёл с ума?       — За то, что они слабее меня. Они не смогли достичь того, чего добился я. Все люди низшего сорта, пока не выгрызут себе достойное место в обществе. Понимаешь меня? — Что-то горючее зажглось в Михаэле, как спичка, разгораясь всё больше, сжигая в нём последние тормоза и давние болячки, — дети не стоят и ломаного гроша. Они не приносят пользу, только мешаются под ногами. Как насекомые. А я ненавижу всех насекомых, поэтому избавляюсь от них.       Казалось, инженер прощупал какую-то запретную тему, которую не стоило затрагивать, потому что чернильные глаза нездорово заблестели, а перчатки натянулись на острых костяшках, показывая крайнее напряжение. Сеченов прислушивался к словам офицера, с чем-то соглашаясь, с чем-то нет. Но общая мысль быстро сформировалась и спряталась на подкорке. Может, он был прав? Он ведь и правда сильнее, а всё вокруг него не могут даже попробовать сопротивляться ему.       Но поток мыслей сменяется на другой, когда машина подъезжает к масштабному зданию с колоннами. Дмитрий ещё не может оценить этот восхитительный плод архитектуры чужой страны в полный рост, но уже из машины с восхищением смотрит на всё это величие, которое нельзя было проигнорировать.       Выйдя из авто и встав на мощёную дорожку, Сеченов покрепче сжал неуверенно дрожащие ладони и задрал голову. Всё его тело не могло сравниться с этим величием, этой грандиозностью и размахом. Последний раз он ощущал такую ничтожность перед зданием после переезда в Москву. Он, не скрывая, раскрывал рот, проходя мимо огромных стен кремля, ещё не зная, что будет работать за ними. Но сейчас это было совершенно другой уровень. Даже закуривающий рядом офицер показался совершенно крохотной блохой, что не могло не вызвать у Димы злостную улыбку. Немец казался таким огромным, массивным, но его устрашающий вид рассеялся на фоне чего-то по-настоящему великого. Сеченов неловко запахнул пальто и весь сжался, как самый маленький человек. Его и без того сутулые плечи ещё больше опустились, под грузом несравнимого стыда от своей мелочности.       Утоптанный мокрый снег на дорожках неприятно поскрипывал от их шагов, когда они продвигались мимо обедневшего от холодов зимы сада. Холод от земли тянулся вверх, морозя и без того продрогшее тело. Штокхаузен уверенно шагал впереди, явно ходя по этой тропе не один раз, большими затяжками выкуривая сигарету, но периодически воровато оглядывался, встречаясь с Дмитрием взглядом, проверяя, на месте ли он. Немного позади за ним тащился инженер, с любопытством и живыми, горящими глазами разглядывающий всё окружающее. Взгляд неприлично долго задерживался на прохожих, словно он не был уверен, что они настоящие, а не плод его больного воображения, на высоких, облысевших деревьях, на которых щебетали птички, на проезжающих автомобилях, коих было весьма в большом количестве в продвинутой стране. Он будто очнулся от долгого сна и попал в будущее, которое так долго взывал. Необузданная радость забилась в унисон с его сердцем, перед лицом в темноте закружился горячий пар от дыхания, а весь он покрылся болезненными мурашками, будто в него воткнули иглы в попытке привести в чувства. Он был похож на ребёнка, которого наконец вывели на люди и он с голодом впивался во всё интересное своим пытливым взглядом.       Чем ближе они подходили к Рейхстагу, как назвал его Михаэль, тем больше неосвещённое ранним утром здание казалось ему красивее. На мощном, устойчивом фундаменте крепко стояли многочисленные этажи. Толщина цоколя, кажется, могла превзойти рост Дмитрия в несколько раз. Уложенный крепкими кирпичами, правильной формы, он мог выдержать любые невзгоды и хранил в себе многовековую историю, славясь своей надёжностью.       Массивности зданию придавали угловые башни, которые упирались в небо флагштоками с горящими в тьме красными флагами. Сильный ветер раздувал их, а яркий краситель с чёткими линиями свастики были видны даже издалека, завораживая всех прохожих. Дмитрий замер, задрав голову к флагам и уставился на полотна, похожие своим видом на огоньки пламени.       Они горели среди тёмного неба, а люди, проходящие мимо, то и дело с надеждой взирали вверх, словно загадывали желание о своём стабильном будущем. Наверное, для них такой режим был единственным правильным, спасшим их обедневшую страну. Дима ведь помнил, как обошлись с Германией, которую обвинили во всех смертных грехах. А теперь у немцев появилась работа, общие взгляды и лидер, ведущий их вперёд. Кем бы сейчас был Михаэль, если бы не Гитлер? Он вряд ли жил бы в тёплом доме и водил личное авто. Куда вероятнее то, что он стал разнорабочим, перебирая работу за работой из-за смены кадров и безработицы, сидя в запасе жалкой стотысячной армии. В Сеченове проснулась жалость ко всем окружающим его людям. Он перестал злиться на них за то, что они так просто подчинились своему фюреру, ведь у них не было выбора. Так когда-то случилось и с СССР, когда посреди Первой мировой Николая II свергли, чтобы восстановить мощь страны и объединиться для победы над странами Тройственного союза.       — Сколько тебе лет? — Странный вопрос, который вполне мог объяснить многое, натолкнув Дмитрия на новые размышления, раскрывающие ему глаза.       Немец остановился, едва не заставив Сеченова врезаться в его крупное тело, и развернулся к невольному спутнику, как-то сомнительно глянув на него.       — Сорок два. — Неуверенно, протяжно ответил мужчина, будто ждал подвоха или осуждения за что бы то ни было.       Михаэль помолчал, всё ещё с интересом глядя на привлёкшего к себе внимание инженера, в пару затяжек докуривая сигарету. Он ждал не то вердикта, не то объяснений, пока в голове Дмитрия картина складывалась пазлом.       Они были ровесниками, как инженер и предполагал в их первую встречу. Они оба застали одни и те же события, находясь по разные стороны конфликтов. Один гордился своей родиной, восторгаясь силой солдат, а другой на себе ощущал вкус проигрыша, едва держась за свою жизнь.       Обида на крохотный момент отступила, позволяя снова трезвым, чистым взглядом посмотреть на замершего офицера. Может, он был просто обиженным мальчишкой, который вымещал свою злость, прикрываясь принципами? А может, отыгрывался за кого-то родного, кого очень любил? Может ли насилие вернуть утерянную любовь? Ни на один из вопросов ответить Дмитрий не мог, то не имея достаточно знаний о прошлом немца, то не желая приходить к своей снисходительности, всё ещё не совладав со злостью и эмоциональностью.       — Мы можем идти, neugieriger Junge?       Михаэль криво улыбнулся, выбрасывая окурок прямо на заснеженную дорожку Дмитрий как-то смутился насмешливому тону Штокхаузена и, поджав губы, закивал. Стало отчего-то стыдно перед немцем, но все чувства плавно стекли под ноги, как грязь на снегу, становясь неважным.       Они снова зашагали вперёд, приближаясь к Рейхстагу так близко, что Сеченов беспрепятственно смог разглядеть, что окна, обрамлённые каменными наличниками с правильной геометрией и красиво вымощенными рамами, были замурованы. Сквозь них нельзя было заглянуть внутрь, они не пропускали свет и казалось, что здание и вовсе фальшивка, пустой каркас, какие стояли в Москве на каждом углу в попытке спрятать город от обстрелов, замаскировав его. Но эти мысли опровергали входящие и выходящие люди, которые как тараканы бежали по своим делам.       Высокий портик напоминал здание Большого театра до его разрушения и не мог не вызвать у Димы слабую улыбку. Резкий поток ветра лишил его возможности дышать и он лишь безвольно сжался, сильнее кутаясь в тонкое пальто. Портик накрывал фронтон с загадочными лепнинами и выбитой фразой на непонятном Сеченову языке «Dem deutschen Volke». Его удерживали шесть сероватых колонн с каннелюрами, опираясь на резные капители. На самом верху, на стыке портика со зданием возвышались резные навершии, напоминающие фонарики, стоя наравне со статуей гордого орла, который строго глядел на всех прохожих.       Мужчины неторопливо поднялись по длинной лестнице, которая вела ко входу зданию. Уже на последних ступенях Дмитрий едва ли мог отдышаться и с трудом перебирал ногами, пока Михаэль даже виду не подал, что устал, хотя инженер был уверен, что не смотря на физические данные, возраст должен был взять своё.       Не смотря на ожидания, что внутри красивой оболочки не окажется ничего потрясающего, инженеру пришлось пересмотреть свои взгляды. Когда двери перед ним открылись и он смог лишь в восхищении приоткрыть рот и захлопать глазами, будто пытался развеять галлюцинации, которых на самом деле не было. Огромный зал был освящён яркими лампами в попытке компенсировать отсутствие естественного света. От главного зала разбегались длинные коридоры, сопровождающиеся бесконечным количеством дверей. От куда-то издали звучали истошные крики женщин, не на шутку напугавшие Дмитрия. Он побледнел и ухватился за рукав офицера, который никак не отреагировал душераздирающие крики, лишь недовольно глянул на Сеченова, но руку не тронул.       — В подвале расположилось родильное отделение, не пугайся.       Наверное, Михаэль за долгие годы службы уже привык к этим воплям, не реагируя на них так ярко, но вот для Сеченова, который никогда и не задумывался о том, как же тяжело женщинам давалось рождение новой жизни, невольно притих.       На стене видела доска с пропагандистскими плакатами. На одном из них была изображена женщина с оравой детей и большая надпись гласила «Kinder, Küche, Kirche». На другой были изображены солдаты вермахта, гордо стоящих на фоне развивающихся флагов своей страны, держа оружие, а поверх них значился призыв «Tritt der Armee bei!». Там же весели плакаты с молодёжью и даже с Гитлером, только ни одну из надписей Сеченов понять не мог.       Он не на долго смог задержаться у стенда, так как его потащили дальше, будто он всё ещё был ребёнком, который задерживал родителя своим любопытством и желанием изучить большой мир. Мимо них проплывали гражданские работники, зачастую мужского пола, несколько врачей и уйма солдат. У многих из них отсутствовали конечности или были уродства, оставленные войной. От одного только их вида внутри Дмитрия всё сжималось в дрожи. Шедший перед ним Штокхаузен казался маяком, указывающим ему путь, рядом с которым было безопасно, не страшно. За его большой спиной можно было спрятаться, а он и не был против. Пока перед ним салютовали солдаты меньшего звания, он то и дело оглядывался назад, будто боялся, что его инженера уведут как козлика на верёвочке. Они долго шагали по узким коридорам сквозь совершенно незнакомых Дмитрию людей, которые к тому же вызывали у него неподдельный страх и ужас. От всякого проходящего немца он ощущал холод и собранность, боясь даже смотреть в их сторону, то и дело цепляясь за своего офицера. Тут он казался не таким опасным, не таким отталкивающим и чужим. Он был единственным, к кому Сеченов мог добровольно тянуться и чувствовать при этом защиту от окружающего мира. По сравнению с Рейхстагом и квартира Штокхаузена была ему родным гнёздышком, в которое неимоверно хотелось вернуться и забиться куда-нибудь в угол, чтобы больше не чувствовать на себе испытывающие взгляды, как будто он был чем-то инородным, вроде хвоста. Неужели они всё знали? Неужели, догадывались о том, что он отличался от них, был чужим?       Кажется, никого, кроме Дмитрия, его происхождение не заботило, но в каждом лице он видел ненависть и осуждение, всё больше прячась за сильной спиной Михаэля, найдя в нём опору. Наконец перед ними остаётся большая дверь, которую сторожили двое одетых в строгую форму солдат, приветствовавшие офицера и его спутника с большим уважением. Двойные двери раскрывают перед ними и мужчины скрываются внутри. Куда же его привели, да и зачем? А что думают о нём солдаты, другие служащие?       Сеченова заботили вопросы, которые совершенно не имели ценности, ведь он ещё не знает, что больше не выйдет из этого кабинета, что останется здесь навсегда.       В большом кабинете было совершенно пусто. Нет, оформлен он был со вкусом, даже переходил черту дозволенной роскоши. Но вот огромное пространство занимал исключительно один человек, который выглядел мелкой вошью на фоне длинного стола, восхитительных картин, предметов искусства. Пара солдат вышла из кабинета по одному немому приказу, оставив их втроём в полной тишине. Дмитрия подтолкнули вперёд, призывая сесть перед неизвестным мужчиной. Здесь ему было страшно показать характер, здесь он вряд ли сможет сопротивляться и спастись от неизбежного.       Мужчина был одет в чернильный костюм с серебряными погонами, чем-то напоминающими те, что были на плечах Михаэля. Впрочем, на взгляд инженера они все были одинаковыми. Узкий разрез глаз мужчины был чем-то сродни экзотики даже для Сеченова. Его редкие волосы на голове поседели, а весь вид в целом казался каким-то хлипким. Бледный, лопоухий, он был не красавцем даже среди самых отъявленных уродцев. Он явно устал от службы, хотя был примерно схожего возраста, как и Дмитрий с Михаэлем. Стоило мужчинам занять свои места, как сонный старик оживился, поправил свои нелепые круглые очки в золотой оправе и криво улыбнулся, повернувшись к Штокхаузену.       — Herr Stockhausen, schön Sie zu sehen!       Офицер кивнул, приветствуя начальство, и притих, поджав губы. Дмитрия эта картина рассмешила и он едва сдержал улыбку. В их первую встречу он явно вёл себя совершенно по-другому, задирая голову, как петух в курятнике, а сейчас, когда перед ним был кто-то выше званием, он вжал голову в плечи и в целом стал похож на серую мышь, слившись с помещением, как мебель.       Мужчина повернулся к Сеченову, пожевал губы, явно не зная, как обратиться к новому, иноязычному собеседнику. Он задумчиво оглядел его, цепляясь за каждую деталь. По правде говоря, сейчас инженер был похож на беспризорника, сродни тех, что ошивались у дороги, и он сам это понимал, но ничего не мог с эти сделать. Страх перед, пускай и тощим, но устрашающим главнокомандующим забился с новой силой. Что с ним хотят сделать? Зачем его сюда привели? Тошнота и головокружение накрыли тело измученного и уставшего Сеченова. Они все устали от этой войны, но, кажется, сейчас должно случиться то, что перевернёт его мир окончательно. Ни уезд из СССР, ни похищение чертежей не сравнятся со своем этим ни на грамм.       Мужчина, имени которого Дмитрий не знает, полистал папку с документацией, среди которой инженер смог разглядеть печать КПСС, от которой по телу пробежались мурашки. Это были его документы! Что-то Сеченову подсказывало, что забраны они были из кремлёвской канцелярии или канцелярии завода, на котором он официально числился.       Сеченов прикрыл глаза, пытаясь совладать с паникой и хотя бы попытаться предположить, для чего он понадобился здесь, причём явно не последнему лицу Рейха. Но его обогнали, кажется, найдя, как к нему обратиться.       — Герр Сеченов? — Послышался невероятно картавый, кривой русский, заставивший Дмитрия взять всю волю в кулак, чтобы не сморщиться от отвращения.       Мужчина слабо кивнул, подтверждая свою фамилию и удручённо вздохнул. Ему было противно слышать обращение «герр» рядом со своей фамилией, но он был явно не в том положении, чтобы диктовать свои правила.       — Герр Сеченов, мы изучить ваши работы. Мы восхититься ваш мастерство и хотим предложить вам работать на Великогерманский Рейх.       Дмитрий дёрнулся, задрав голову и заглянув в уродские глаза незнакомца, которые тут же захотелось выколоть. «Предложить»?! Его выкрали, насильно привезли в чужую страну и вынуждали работать против собственной воли, а теперь желают, чтобы он дал добровольное согласие. С губ рвалась нецензурная брань, которую он с трудом сдерживал, а глаза защипало от слез обиды. Но ничего сказать он так и не сумел: запал пылкой ругани скатился куда-то вниз и потух, заставляя Сеченова прикусить истерзанную губу и опустить голову.       Кажется, Михаэль занервничал, как-то подозрительно тяжело и будто испугано вздохнув, рьяно перебирая в руках собственные перчатки. Может, у него был приказ, который он нарушил? Что же, это бы всё объяснило, ведь вряд ли ему позволяли так обращаться с ценной игрушкой, которую ему доверили.       Неоднозначная реакция стала главнокомандующему весьма понятна, пускай он явно не знал всего, что творили с инженером.       — Мы понимать ваше недовольство. Но и вы нас поймите: ваша работа очень важна, вами восхищаются все наши лучшие мастера. Мы не оставим вас без внимания! Вы получите огромную оплату за свой труд, честь, уважение. Вас поставят достаточно высоко, чтобы вы могли ни в чём себе не отказывать.       Дмитрий прислушался к словам мужчины, который пусть и криво выражался по-русски, но искусно давил на все слабые точки, которые яро вспыхнули в воспалённой голове обиженного жизнью инженера. Ему обещали всё, чего он так и не получил на своей родине. Он всегда стоял в стороне, принимая молчаливые подачки и редкие благодарности. Да, пускай его награждали, пускай люди знали о его вкладе в вооружение их страны, но все воспринимали это как должное. Родина присвоила его себе, а он за неимением альтернативы глотал эту желчь и выпускал эмоции только на листы бумаги, которые хранили его тайны.       Его выгодное положение среди верхушки нацистов могло сыграть на руку и помочь в побеге. От этой идеи у Сеченова загорелись глаза, но внешне он не проявил ни толики эмоций, отведя взгляд на свои запачканные чернилами руки, будто они были куда интересней, чем сладостные речи мужчины.       — Пока вы не освоитесь в Берлине и не выучите немецкий, Герр Штокхаузен обеспечит вас всем, что понадобиться.       Со стороны Михаэля послышался довольный смешок. Он кивнул, соглашаясь с таким условием, явно довольный, что приобретённую игрушку оставят на его попечительстве, а значит, в зависимости от него. Хотел было Дмитрий возразить, как снова задумался о том, будет ли ему хорошо под попечительством другого офицера. Сомнения продлились недолго, потому что его мысли прервали, будто все трое знали, о чём думает каждый из них.       — Мы благодарны Герру Штокхаузену, он сделал великое одолжение, взяв на себя попечительство о вас. Множество офицеров отказались от такой ответственности, и он оказался единственной надеждой.        Глаза Сеченова нервно забегали по лицу удовлетворённого похвалой Михаэля, а внизу живота забилось что-то тошнотворное, заставляющее скривиться и посильнее вжаться в одежду, будто она могла спасти его от этого мерзостного взгляда. Какой же он глупый и наивный! Если он попытается пожаловаться, то его не передадут по рукам, а оставят на улице. У него просто нет возможности выскользнуть из цепких лап Михаэля.       Голова бессильно повисла на шее, едва удерживаясь от того, чтобы не упасть на пол, под ноги в грязных сапогах. Отчаяние — вот, что чувствовал инженер и никак не мог побороть это ощущение. Его душа истощилась и едва не сыпалась на части. Немец обыграл его, с лёгкостью перешагнув все трудности. Он знал, что Диму никто не вытащит из этой клетки, никто не поможет, а сам он как беспомощный ребёнок, которым можно было с лёгкостью управлять, используя как подстилку.       Испачканные руки, за которые зацепился его взгляд, крупно задрожали. Зачем его сюда привезли? Дать понять, что вся его жизнь кончена? Он понял ещё тогда, в квартире, когда дверь рывком распахнулась от настойчивых вояк. В кабинете повисла неловкая тишина. Ему больше ничего не говорили, и у Дмитрия невольно появилось ощущение, что все трое боятся друг друга как мыши. Они чёртовы грызуны, которые пытались забрать себе кусок пожирнее, при этом боясь высовываться из своих нор. И сам инженер был такой мышью, у которой была цель выжить и выгрызть себе щель, в которую он забьётся до скончания дней.       Ему бы замолчать: ему предложили всё, чтобы сбежать и зажить хорошей жизнью, но отвращение к тому факту, что из-за его рук нацисты станут сильнее, что убьют ещё больше людей, что множество людей попросту умрут. Всё-таки капля альтруизма в нём осталась, и эту каплю он прольёт на тех, кто думает, что он так спокойно сдастся, ведомый деньгами. Они что, принимают его за шлюху?!       Конечно последние частички разума шептали ему о том, что его сограждан угоняли в Германию и использовали как дешёвую рабочую силу, нацепляя знаки «OST», а ему тут предоставляют комфортные условия, деньги, свободу, а он тут воротит нос! Но не отправят же его в дворники, с его-то умениями и знаниями? Или отправят? Впрочем, это следует проверить.       — А если я не согласен на ваши условия? Я не хочу работать на нацистов. Это преступление против человечности! Я прекрасно знаю, какие вы ужасы творите и не собираюсь быть к этому причастным.       Мужчины переглянулись с таким видом, будто знали, что инженер так отреагирует.       — А что же мы творили?       Дмитрий едва ли раскрыл рот, желая бросить ему в лицо парочку ужасных фактов, но замер, так и не произнеся ни слова. Всё, что он мог привести в пример это насилие над собственным телом, но рассказывать о там он бы не решился. Всё, что знал было собранно из слухов, которые он подслушивал из чистого любопытства. Но мог ли он поручиться за достоверность этих слухов? Нет. Может, всё это было придумано и никто не насиловал детей и женщин, никто не терзал беззащитных стариков. Он не знал, поэтому и замер с открытым ртом, как рыба.       Офицеры будто знали, что так будет, поэтому остались весьма довольными такой реакцией. Сеченов отвел взгляд, не желая видеть то удовольствие, которое они испытали, всё ещё пытаясь придумать, что же им ответить. Вдруг в памяти всплывает несколько газет, которые он покупал в Москве. Множественные убийства евреев на захваченных территориях зацепили тогда его внимание и весьма разозлили. Вспомнилась и «Черная книга», о разработке которой он не раз слышал в кремле и ждал, когда она попадёт в его руки. Глаза снова загорелись от осознания, что этот спор ещё не закончен, он приосанился и глянул на наглецов со всей имеющейся у него гордостью.       — А как же убийство евреев? Разве этого недостаточно, чтобы я отвернулся от вашей страны?       На самом деле Дмитрию было всё равно на евреев, потому что их трагедия никак не касалась ни него, ни его семьи или окружения. Он относился к этому с безразличием. Ему было неинтересно, что целые сотни тысяч людей умирают по одной только прихоти нацистов. Для него это был только лишь аргумент, чтобы выстоять этот спор и не показаться недостаточно умным. Его и книга, которую он вдруг вспомнил, интересовала только потому, что он жутко хотел покопаться во всех тех документах, приведённых на страницах.       — Герр Сеченов, вы воспринимать всё слишком буквально. Поймите, мы наказывать преступников. Они нарушить наш закон и получить наказание.       Сеченов весь надулся, скрестив руки на груди и промолчал на попытки уговорить его изменить мнение. Он не верил тем людям, которые сделали насилие своей визитной карточкой, тем, кто позволял подчинённым насиловать слабых, тем, кто испортил ему жизнь. Он не хотел верить, не хотел отступать от своей позиции, которая была для него как щит, который не могли пробить эти упёртые, как олени, мужчины.       — Ни один мой солдат не совершал преступлений. А я Рейхсфюрер СС! Мы несём чистоту расы, а не смерть.       Упоминать, что очищение это производилось через убийство неугодных, он не стал, обходя свои грехи за километр.       — А расу вы чистите огнём? — Вдруг воскликнул Сеченов, вспоминая строги из газет.       Попытки осторожно надавить на Дмитрия, избегая разговоров о том, чем на самом деле он тут занимались, кажется провалились. Инженер испытывал их взглядом, кажется, прощупав то, что этот самый Рейхсфюрер трус, каких свет не видывал. Он не мог подобрать слов на русском, чтобы переманить на свою сторону горделивого гения, или хотя бы оправдать себя, а Михаэлю, кажется, нравилось наблюдать как спорят мужчины, один из которых был умнее него, а второй стоял выше по званию. Он как в театре расслабленно осел на кресле и кротко улыбался, сдвинув фуражку на макушку, напоминая этим самым одного из беспризорников.       Сеченов был удовлетворён тем, как не последний человек в стране беспомощно открывал рот, не зная, что ответить такой шавке, как он. Он не мог убить Дмитрия, потому что он был нужен их стране. Не мог измучить при третьем лишнем свидетеле. Да и запугать тоже не мог, потому что трусливой мышью из них двоих тут был только Рейхсфюрер.       Инженеру вспомнилась дорога в Германии и то подозрительное здание с большими трубами. Сейчас картинка явно сходилась и Дмитрий понимал, что это совсем не концлагерь с преступниками, а лагерь смерти с тысячами евреям внутри. Видимо, тот дым был не от того, что старую одежду сжигали, а от того, что там горели трупы невинных. Вдруг от этого осознания горделивость отступила на второй план, дав место тому невинному ребёнку, что сидел в нём, спрятавшись за наигранной самоуверенностью. Он резко выдохнул, пытаясь справиться с тошнотой, которая накатила от представления, как тела, собранные в кучу, горят, превращаясь в единую смесь. Захотелось плакать. Ему было страшно оказаться на их месте, слишком уж он ценит себя и слишком хочет жить. Он не может сейчас обречь себя на это, поэтому ему бы стоило притихнуть и ухватиться за свою жизнь всеми конечностями.       Увидев, как Сеченов поник, Рейхсфюрер снова принялся искать аргументы, пытаясь задеть все самые нежные струны его души, резанув по ним своим кинжалом. Вдруг он выхватил из папки какую-то красную корочку и махнул ей перед лицом инженера. Вероятно, его паспорт, который стащили вместе с чертежами из квартиры. Хотел было инженер дёрнуться и схватить его, но движения старого офицера оказались быстрее. Паспорт повертели в руках, открыли.       — Вы обвинять нас, но забывать, что и ваша страна отличилась жестокостью. Это война. На войне все средства хороши. Правда, герр Сеченов?       Дмитрий отвёл глаза, прекрасно понимая, о чём идёт речь. Да, он и сам понимал, что ни о какой милости к врагу и речи идти не могло, но, все рассказы о противнике давали понять, что его взгляды должны быть однобоки: враги плохие, наши хорошие. Но было ли это так на самом деле? Да, пускай немцы жгли евреев, до которых целому миру не было дела, но у Москвы на Германию были особые планы, а Дмитрий был в них главенствующей фигурой. С тем оружием, что он крепко держал в голове, Третий Рейх перестал бы существовать, Сеченов и весь СССР вдруг переставал быть таким благодетелем-защитником. Разве есть какая разница, кого убивать, а кого нет? Нет, её нет.       На войне все средства хороши, Сеченов понял это сразу. Поэтому он преступил через свои принципы, когда начальство потребовало от него оружие массового поражения. Он выложил свои идеи, которые долгое время прятал на подкорке, не решаясь изложить на бумаге и их единогласно приняли. С тех пор Дмитрия хранили как зеницу ока, по крайней мере до тех пор, пока в город не ворвались немцы. Видимо, их тайну прознали и решили во чтобы то не стало заполучить такого полезного, универсального инженера, который поможет не только поставить собственную страну в безвыходное положение, но и подчинить одному единственному диктатору весь мир.       — Один вопрос: как вы узнали?       Рейхсфюрер улыбнулся, будто только и ждал этого вопроса и кивнул Штокхаузену, будто послав немую команду. Михаэль поднялся с кресла и торопливо, цокая каблуками собственных сапог, направился из кабинета в неизвестном направлении.       Тем временем не самый приятный Дмитрию собеседник, снова стал рыться в документах, вынув оттуда тёмно-синюю картонку с узнаваемым орлом, сидящим на свастике. Он оценивающе глянул на содержимое, явно оставшись неудовлетворённым.       — Это кенкарта. В ней не хватает только фотографии, отпечатка пальца и росписи владельца.       Он протянул её Дмитрию, позволяя заглянуть внутрь. Не смотря на то, что части опознавательных знаков хозяина не было, имя и прочая информация всё же было вписаны. Только вот Сеченов едва ли смог распознать имя предполагаемого хозяина, написанного на немецком. «Dietrich Steinitz», как значилось в документах, не был знаком Сеченову. Он не понимал, зачем ему показывают эти бумажки, куда ушёл офицер, но невольно напрягся, боясь тех планов, что него строила вся верхушка Рейха.       — Вы не согласны работать на нас? Вы сможете очистить себя от тех плохих поступков, что натворила ваша страна. Герр Сеченов, вы же не думаете, что на вас нет вины? Мои солдаты утверждают, что из трупы товарищ варить мыло.       Инженер опешил, уставившись на Рейхсфюрера с нескрываемым удивлением и отвращением. В голове тут же появились картины, как кости и жир солдат вываривают в большом чане, чтобы получить мыло. Тошнота повисла в горле, но сомнения от высказываний не убавились. Он не знал, мог ли верить на слово этому человеку, да и с чего бы вообще должен был доверять, но липкий страх всё равно начал превосходить над разумом.       Вдруг офицер потянулся к полкам своего стола и вынул оттуда бумажный свёрток, кладя его на стол перед Дмитрием. В пару движений распаковав, перед Сеченовым предстал отвратного цвета кусок мыла, покрытый клееобразной коркой, а по помещению пронёсся отвратный запах. Мужчина резко отвернулся от источника мерзостного запаха с не менее ужасным видом, зажимая рот и нос.       — Их родные могли их похоронить, Герр Сеченов.       — Их ведь не я убил! Не я виновен во всём этом! — Дмитрий едва держался от того, чтобы не сорваться на истеричный крик и слёзы.       — Их убить из ваш автоматы. Вы можете помочь нам остановить это. Вы ведь хотите мира и спокойствия?       Сеченов замер, недолго размышляя, а затем активно закивал. Ресницы намокли, а на горло надавил комок истерики. Он не хотел думать о жалости, он боялся, что такое могут сделать и с ним тоже. Он мечтал о том, чтобы весь мир замер и обдумал своё поведение, чтобы он мог сбежать и встретить свою старость в спокойствии, за любимой работой, чтобы его оставили в покое. Пускай в нём горело желание проявить себя, получить славу, но всё же страх перед смертью был сильнее. Неужели, если он вернётся на родину, то станет куском мыла для солдат?! Кажется, от этого Катя придёт в восторг и полное удовлетворение.       Тем временем двери кабинета снова раскрылись, пропуская Михаэля и того, кого Дмитрий совсем не ожидал увидеть здесь. Его взгляд забегал по знакомой фигуре, не обращая внимания на то, что его, кажется, пытаются игнорировать. Рот приоткрылся в удивлении, а сам Сеченов попытался подобрать подходящие слова. Хотя, что можно было сказать старому другу, который долгие годы работал с тобой, а затем стал предателем родины, сбежав на сторону врага?       Старый знакомый садится перед Сеченовым и сцепляет руки в замок. Кажется, он не изменился от слова совсем. Всё такой же хмурый, серьёзный, собранный. Харитон позволил себе слабую улыбку, когда наконец заглянул в ошарашенные глаза своего бывшего коллеги.       — Здравствуй, Дим.       На Сеченова уставились три пары мужских глаз, ожидая ответа, а он так и не проронил ни слова, уставившись на всю эту картину воссоединения старых друзей как на неописуемый стыд и глупейшую попытку вывести его на эмоции. Появление Харитона здесь вполне красочно объясняло, на кого же он всё-таки стал работать и откуда немцы узнали о тайнах правительства. Может, его злой язык ещё и виновен в том, что Дмитрий сейчас сидит здесь, а не в Москве? Почему то сомнений на этот счёт не было.       Инженер обвёл внимательным взглядом внешний вид своего, когда-то, приятеля и скривил губы. На Захарове была нацистская униформа. а сверху накинут белый халат. Он выглядел изрядно довольным, пусть и уставшим. Кажется, он ничуть не жалеет о своём выборе, потому что ни намёка на раскаяние Дима так и не разглядел.       Сеченов был едва ли старше своего приятеля. Они познакомились в Москве, когда Дмитрий заявил о себе как о опытном специалисте. Работать с ним было удобно, продуктивно, быстро. Они понимали друг друга с полуслова, явно показывая высокие результаты в связке.       Харитон отвечал за химическое наполнение боеприпасов и оружий, хорошо разбирался в сплавах и в общем-то был правой рукой инженера. Они неустанно работали вместе, найдя друг в друге отдушину. Всё же одному гению тяжело без напарника, без того, кто разделит его научные взгляды и поддержит разговор.       Сеченов никогда не видел недостатков своего нового товарища, доверяя ему свои разработки и советуясь. Только вот он не знал, что сейчас всё обернётся так, не знал, что его дружба нанесёт такой точный удар со спины.       — Ну что же ты, не рад старому другу? Зазнался ты, Сеченов. Да и похудел знатно. Что, в Москве уже не так хорошо подкармливают ручных псов?       Спичка внутри инженера бойко вспыхнула, готовясь поджечь ту тонну взрывчатки, что накопилась в его обиженной душе. Едва ли он не подорвался, как взял себя в руки, мысленно напомнив себе, что его вспыльчивость не приведёт ни к чему хорошему и может обернуться против него.       Неуютно поёрзав на стуле под взглядами, в которых мешалось раздражение и любопытство, он окатил Харитона холодным пренебрежением и сухостью, не теряя при этом лицо.       — А тебя, я смотрю, откормили как прибившуюся дворняжку. Смотри только, чтобы форма не разошлась от жира, которым заплываешь. Таким псам как ты её снова не выдадут.       Захаров хохотнул, явно оценив шутку, прикрыв искривлённые в довольной гримасе губы ладонью, иссушенной спиртом. Офицеры переглянулись, явно не ожидая, что Дмитрий не поддастся этому эмоциональному моменту и снова начнёт показывать свой характер даже старому другу, которому и рад то не был. Всё сложилось совсем не по их плану, что не могло не раздражать. Михаэль раздражённо похлопал по плечу Харитона и тот недовольно натянул губы от такого жеста, явно не получая удовольствия от контакта с сопровождающим инженера офицером.       В попытке подобрать нужные слова, учёный вздёрнул почти отсутствующие брови вверх и его лоб собрался в одну уродливую складку. Им не о чем было разговаривать после того, как Захаров позорно сбежал из страны, они оба это понимали и не отрицали. Но всё же, Сеченов догадывался, что его привели для того, чтобы он склонил Дмитрия на сторону врага, чтобы создать иллюзию выбора, иллюзию добровольности.       — Ну чего ты такой серьёзный? Расслабься, тут же все свои.       От этих слов Дмитрий сморщился так, что стал похож на сухофрукт. Ему совершенно не понравились слова Харитона. Для него здесь не было союзников, напротив, кажется, собрались все самые отвратительные люди, которые портили ему жизнь, втягивая в интриги, в которых он не планировал участвовать.       — Я ведь не желал тебе зла, а всего-то исполнял свой долг по отношению к своей стране. Я напротив, желаю, чтобы ты жил в достатке и спокойствии. Но для этого тебе нужно сделать правильный выбор. Ты ведь не глупый, Дим…       Отвращение росло к Харитону всё больше, а от каждого его слова желчь, что копилась внутри последнюю неделю, грозилась вырваться наружу. Они виновники всех его несчастий и он не может себе позволить подчиниться их желаниям.       — Ты понимаешь, что будет с тобой, если ты отвернёшься от своего последнего шанса?       Мужчина вздыхает. Конечно, он понимает. Он понимает, что либо он сейчас согласиться, либо присоединиться к евреям в печи. Это действительно шанс выжить и построить своё будущее в максимально положительном свете, по крайней мере насколько это возможно.       — Власовца из меня сделать вздумали?       — Нет, что ты… Власовцы безвольные свиньи, а ты станешь свободным гражданином Третьего Рейха. Прямо как я.       Глаза Харитона злобно блеснули из-под надбровных дуг, напрягая Дмитрия. Сеченов замер в размышлениях. Мысли туго шли сквозь головокружение и напряжение, которое повисло в кабинете, но основную мысль инженер понял прекрасно: ему дают лишь намёк на выбор. Все трое мужчин прекрасно знали, что исход тут один.       — Дим, ну неужели ты не хочешь почувствовать эту свободу от лап Сталина? Неужели не хочешь отомстить за себя?       На очередные попытки Захарова открыть рот инженер небрежно отмахивается, взглядом давая понять, что ему стоит заткнуться и не рисковать своей жалкой, продажной шкурой. Дмитрий должен согласиться. Он отдаст себя и свою душу в нацистские лапы, но не потому что у него нет выбора или у кого-то из его собеседников прекрасный дар убеждения, нет. Он сам так решил, он сам так захотел и поместил эту крайне привлекательную деталь в своей план. Сеченов больше не подневольное животное, теперь он свободный гражданин новой страны, который имеет право на деньги и свободу.       — Хорошо, я согласен на ваши условия, но я требую личной безопасности. — Горло саднило от каждого слова, словно его тело не желало, чтобы хозяин произносил эти слова.       Рейхсфюрер едва не захлопал в ладони, получив положительный ответ, который даже не пришлось выбивать силой.       — Конечно-конечно, герр Сеченов! Герр Штокхаузен обеспечит вас всеми нуждами, в том числе защитой от преследования.       Михаэль насмешливо глянул на инженера как на ребёнка, который попросил достать звезду с неба и провёл мокрым кончиком языка по верхней губе. Они оба понимали, что защищать тут должен был не офицер Дмитрия, а Дмитрия от офицера. Сеченов утомлённо вздохнул и прикрыл лицо руками. Все, кроме него расслабились, ожили. Харитон принялся задумчиво оглядывать своего поникшего друга, Михаэль принялся прокручивать на безымянном пальце левой руки кольцо с черепом, а Рейхсфюрер вновь погрузился в документы.       От красной корочки паспорта Дмитрия оторвали его фотографию прямо с частью синей печати, заставляя сердце облиться кровью. Её крепят в серо-голубую кенкарту, которую показали ранее. Теперь до Сеченова дошло, что это он хозяин документа, а «Dietrich Steinitz» — его новое имя. Кровь в висках бодро застучала, заглушая шорох бумаги, шум вне кабинета, собственное дыхание. Захотелось навзрыд кричать, протестовать, биться в истерике. Взгляд, прямо как у сиротки, уцепился за обрывок картона с золочёной надписью «ПАСПОРТ СССР», который больше не имел веса, важности, хоть малейшего смысла. Он остался в прошлом, как и сам Сеченов.       Скрипнул стул на котором сидел незнакомец, привлекая внимание Дмитрия. Мужчина подходит и останавливается за его спиной, чем невероятно напрягает инженера и заставляя его завернуть голову назад так, чтобы точно видеть его руки, которые в любой момент могли стиснуть шею Сеченова, подобно тому, как сделал это Михаэль. Но его шея совершенно не интересовала Рейхсфюрера, напротив, он даже не глянул на неё, ставя на стол перед Дмитрием чернильную подушечку и полупустую кенкарту. Инженер затылком почувствовал дыхание и невольно скривился, чем вызвал насмешку у молчащих Харитона и Михаэля, которые, кажется, слились со стеной в этот момент. Они выполнили свою роль и теперь стали незначительными.       Сеченов как-то неосознанно сжался и побледнел от дискомфорта. А что если и Рейхсфюрер решит надругаться над ним? Эти мысли закапывают подальше, пытаясь избавиться от них, чувствуя неописуемое отвращение и желание сбежать, но его опережают, встав в аккурат за спиной.       — Мне нужен ваш отпечаток. — Объясняется мужчина, видя подозрение в глазах новоиспечённого подчинённого.       Горестно вздохнув, Сеченов колеблется, но расслабляет свою утончённую руку, похожую на женскую, и ощущает как крепкая хватка вынуждает его погрузить большой палец в чернила, а затем всей площадью прижать его к специальному окошечку.       Результат вполне удовлетворил офицера и он отпустил щуплое запястье, возвращаясь на место, позволяя Дмитрию рассмотреть преобразившийся документ. Его фотография нелепо выглядела на фоне немецких букв, вызывая желание вырвать её немедленно.       Инженер потерянно потирал испачканный палец носовым платком, который выудил из кармана, но тёмное пятно никак не сходило с кожи, являясь ярким напоминанием о противном прикосновении. Он как кукла, подчинённая чужой воле, смотрел на всё происходящее с призмой бессилия. За него распорядились с гражданством, с местом проживания, со связями и даже с именем. А что может он? Только потерянно крутить головой и наблюдать за всем со стороны. Ему невероятно хотелось всё поскорее закончить и выпорхнуть из Рейхстага с новым ощущением вседозволенности.       — Осталась только ваша роспись, герр Сеченов, и вы приобретать полный право гражданина Третьего Рейха, полный свобода над своей жизнью.       Речи ласкали слух, Дмитрий находился в неприятном напряжении, будто стоило ему взять перо, как мир тут же схлопнется, не дав ему исполнить задуманное. Он понимал, что ему жесточайшим образом врали, вешая макароны на уши, но слыша эти приятные слова и представляя, что он тут же бросит Михаэля с его переменами в настроении, вспыльчивостью и озабоченностью, на душе становиться легче.       Ему протянули чернильницу с пером и все в кабинете снова замерли, наблюдая за этим действием как за зарождением новой жизни. Ни одного мужчину не интересовали крики женщин, которые по-настоящему давали Германии будущее, рожая детей. Им было интересно то, что русский инженер согласился продать себя другой стране, поддаваясь на уговоры.       Сеченов неуверенно зажимает стержень слегка дрожащей от предвкушения рукой и наблюдает, как тёмные чернила неторопливо стекают с металлического наконечника, пуская красивые волны по поверхности жидкости. Неуверенно перебирая ручку в руке, он водил над бумагой воображаемые линии, не решаясь прикоснуться к ней. Вот-вот всё сломается, всё распадётся на маленькие кусочки и Дмитрию не придётся делать этот тяжёлый выбор, который он не сможет обратить вспять. Ему страшно принимать такие серьёзные решения, принимать в своей жизни серьёзные перемены.       Но вокруг его окружили голодные до жестокости взгляды, будто у голодных акул. Они ждали. Они хотели. Сеченов неловко поёрзал на стуле, покрепче обхватив перо и наконец опустил кончик на бумагу. Движение получилось немного скомканным, резким и на бумаге осталась маленькая клякса, которая пустила вокруг себя мелкие капельки. Словно пытаясь сопротивляться собственным движениям, инженер пытался остановиться, но рука уже выводила его подпись, напоминающую колючку. Буквы получались резкими, угловатыми, а ручка едва не вылетела у него из рук от того, насколько они вспотели и задрожали.       Мужчина опустил на стол перо с глухим стуком, резко приходя в себя после искусного гипноза. От головокружения пришлось прикрыть глаза, чтобы не видеть тот кошмар, который он натворил. Он не мог видеть как на картонке под его согласием появились фотография, отпечаток и подпись. Захотелось подхватить из кобуры офицера маузер и пустить себе в висок пулю, чтобы не осознавать всего происходящего. Не осознавать самого страшного, что ещё, вероятно, не дошло до всех его окружающих.       Дмитрия больше не было. Его не было в России, его не было в Рейхе или где либо ещё. Он был мёртв. Задушен собственным именем, обезглавлен и с позором выставлен на всеобщее обозрение. Ему нашли замену, ведь война продолжалась. Ещё не все евреи были сожжены, ещё не все дети были растлены, ещё не все земли были пропитаны кровью.       Изношенный механизм всегда меняют на что-то новое и если пришло время, то стоило перетерпеть боль, принять поражение и принять нового, омытого грудным молоком, человека. Всё так же разбитого, переломного и украденного с родины, но уже готового на все условия, в отличие от своего предшественника. Такие, как он, обычно едят самое свежее мясо и спят на самых мягких перинах и помалкивают, что вкуса от плоти не чувствуют, а во сне видят самые ужасные сны.       Молодой, сильный и стойкий тигр всегда будет бороться за своё место в прайде. Он знает цену усилиям и не станет скупиться на них, чтобы завоевать себе славу и репутацию.       Дитрих Стейниц потёр своё лицо холодными, влажными ладонями и глянул на Рейхсфюрера с холодом и пренебрежительностью, будто брезговал сидеть с такими уродцами, как он, за одним столом.       — Это всё?       — Почти, Герр Стейниц. Возьмите ещё это.       По телу пробежались мурашки от нового обращения. Ему не нравится, он хочет стукнуть по столу и приказать больше никогда его так не называть, но это желание сменяется на мечту вернуться под одеяло и расплакаться от несправедливости и отторжения нового имени. Только вот все желания пришлось сдержать где-то там, глубоко, глуша злостью.       На стол, рядом с кенкартой, кладут какую-то очень официальную бумагу с размашистыми, красивыми буквами, красной каёмкой и синей печатью. Конструктор поднимает в руки полученную макулатуру и без особого интереса крутит, пытаясь понять, что она означает.       — Это «большое» свидетельство о вашем арийском происхождении. Понять нас правильно, мы не можем сказать людям, что вы русский… Мы сделали документ о вашем происхождении и теперь вы австрийский изобретатель, который приехал в Берлин помогать своей родине.       Глаза Дмитрия расширяются от шока и негодования от такой новости. Значит, он вынужден врать о своей судьбе всем вокруг, не зная языка и совершенно не ориентируясь в городе. Он оказался в слишком уязвимом положении, которое отравляло его, вызывало печаль и апатию. Но если он попытается противиться, то это не приведёт ни к чему хорошему. Единственный его путь — это смирение и отречение. Он должен был отречься от себя, от своей родины, от своего комфорта. Теперь он попал на настоящую войну, которая разделяла его на две неравные части, заставляя сделать выбор. Он не мог остаться верным своему прошлому и при этом остаться с головой. Сеченов был вынужден подчиниться правилам новой игры.       Подхватив документы со стола, он коротко кивает, даже не став спорить или уточнять детали новой биографии, а лишь коротко усмехнулся. Много ли таки же как он – «поддельных» арийцев?       Михаэль, что бодро прошагал от своего места за спину конструктора, с любопытством заглянул в документы Дитриха, вчитываясь в строчки, но его грубо прерывают, складывая документы так, чтобы написанного не было видно. Дмитрий встал с места, проигнорировав недовольство своего надзирателя, и, даже не попрощавшись с Рейхсфюрером, вышел следом за Харитоном и Штокхаузеном.       Снова большой, длинный коридор, заполненный людьми. Только вот теперь Сеченов не боится ни одного солдата, ни одной напомаженной дамы: ему не страшно с вызовом смотреть на них, не страшно оценивать взглядом на их же манер, брезгливо изогнув губой. Теперь прав у него не меньше, чем у любого находящегося здесь, а опыт подсказывал, что даже изрядно больше.       Вдруг за одной из массивных дверей послышалась ругань, чей-то отчаянный крик, а затем громкий бас. Дмитрий не мог понять слов из-за незнания языка, но точно мог определить, что там находился минимум один мужчина и женщина, которые что-то не поделили и активно выясняли отношения.       Михаэль замер на месте, напрягся, прислушался, будто его испугали собственные мысли об этих криках. Захаров ушёл вперёд, даже не обратив внимания на то, что и офицер, и бывший товарищ отстали на несколько шагов. Взглянув на Дмитрия, будто проверяя, понял ли он что-то, немец снова продолжил свой путь, будто ничего и не было, не желая объяснять свою странную реакцию.       Уже в холле они остановились снова. Теперь в щелях заколоченных окон виднелись первые, слабые лучи рассветного солнца, радующие глаз. Михаэля остановил один из солдат, заняв его разговором, которому офицер был не то, чтобы рад. Оглядываясь по сторонам, инженер поздно засёк, как к ним вновь вернулся Харитон. Захаров заприметил, что Михаэль отвлёкся и сжал острый локоть Дмитрия с особой силой, которой Сеченов не мог не удивиться. Когда хилый химик успел так окрепнуть?       — Пошли покурим.       Когда Сеченова потянули прочь от немца, к выходу, Дмитрий попытался обернуться и увидеть реакцию офицера, уже размышляя о том, как сгладить его гнев, но тот заметил и, кажется, никак не отреагировал. Ему было всё равно, что его ручного зверька утаскивают от него, что не могло не удивить, но на самом деле инженер был рад хотя бы на пару минут освободиться от его чрезмерного внимания, которое изрядно раздражало и напрягало его. Харитон уверенно вёл его из здания, игнорируя попытки высвободиться из крепкой хватки, словно ждал этого момента слишком долго, чтобы обращать внимания на разного рода мелочи.       Снова лицо обвил холодный ветер, остужая пыл инженера и его желание показывать своё недовольство всем окружающим. Его стаскивают с портика по лестнице и ведут в укромный проём у лестницы. Захаров как-то резко переменился. Вместо запуганности и смирения, которое разглядел в нём Сеченов в кабинете, теперь в нём читалась напыщенность, гордость, которые не могли не рассмешить.       — Ну наконец-то! Наконец-то они смогли вытащить тебя из этого болота!       Дмитрия встряхнули за плечи, будто пытались передать ему радость от такого события, но Сеченов лишь грубо одёрнул цепкие руки, освобождаясь от неприятного внимания к своей персоне.       — Я так понимаю, по твоей вине? — Грубо перебивает мужчина, повышая градус накала между ними двумя. — Это из-за твоего поганого языка я теперь в Берлине, так?       Голос едва не срывался на истеричный крик, который мужчина сдерживал из последних сил. Хотелось завопить, наброситься на бывшего товарища с кулаками, выбивая из него все намёки на человечность. Перед ним стояло животное. Животное, довольное своей пакостью. Сейчас Дмитрий был готов стать живодёром.       — О, я был уверен, что ты поймёшь! Ты всегда был догадливым.       Захаров попытался слабо похлопать по виску Сеченова, но тот опередил его и отдёрнул руку, брезгливо отступая на шаг назад.       — Так вот, кто испортил мне жизнь! Это ты всё повернул так, чтобы всё, что я строил, рухнуло. Ты виноват во всём!       Руки Дмитрия задрожали, будто желали схватиться за шею Харитона, а их хозяин отчаянно сопротивлялся этому порыву, Сеченов обнял самого себя за плечи, будто пытался согреться или занять свои руки хоть чем-то. В голове замелькали картинки того, как он будет выдирать Захарову ногтевые пластины, сыпля соль на открытые, кровоточащие раны, а он будет истошно кричать, умоляя простить.       Вдруг простое негодование превратилось в искреннюю ненависть. Он ненавидел одно лишь существование того, кто перевернул его жизнь.       Но, кажется, Харитона это ничуть не огорчило. Он опёрся на холодную, каменную стену и достал из кармана формы самокрутку, раскуривая её с особым удовольствием.       — Ну что ты, Дима, не серчай. Я вообще-то для тебя старался! Бубнил о тебе и твоём мастерстве на каждом углу, чтобы они тебя сюда привезли. Теперь, наконец, сможем снова вместе работать.       — Вот это добродетель! Да я видеть тебя не хочу, не то, что работать с тобой. Тебе не стыдно мне в глаза смотреть? Знаешь какой кошмар я пережил и всё только ради твоего жалкого желания снова работать в связке! Если ты хотел работать со мной, нужно было в Москве оставаться. А сейчас нет уж, дудки.       Мужчина едва удерживал себя от того, чтобы сорваться на крайности и сломать Харитону что-нибудь, но помнил о том, что за такие выходки последует наказание, совсем не вызывающее положительных чувств.       — Ты так обижен на то, что я выбрал сторону победителей? — Задумчиво протянул Захаров, лукаво улыбнувшись.       Хотел было Дмитрий вновь перейти к выпадам в его сторону, как его грубо прервали взмахом ладони.       — И не смей отрицать, что это правда. Смотри на всё честно, Дим. Хотя бы сейчас. Москву взяли без особых затрат, тебя привезли. Поверь мне, ещё чу-чуть и СССР капитулирует.       Дмитрий замолчал, прислушиваясь к словам бывшего товарища, и взглянул на всю ситуацию свежим взглядом. Он прав. Всё обернулось слишком невыгодно, и эта война, судя по всему, была позорно проиграна.       — Думаешь, лучше оказаться на стороне проигравших без всяких средств к существованию? Я хочу, чтобы наши победили, потому что это обеспечит мне и работу и достаток и почёт. Я старался для тебя, чтобы и тебе достался лакомый кусочек, а ты бросаешься обвинениями. Разве это честно?       — «Наши»? Кто теперь для тебя «наши», продажная душонка?       — А кто победит, те и наши! — Без стеснения заявляет Харитон и тушит окурок о стену Рейхстага.       Мимо мелькали тени прохожих, за которыми Сеченов потеряно наблюдал, следя за тем, чтобы никто не подслушал их провокационный договор. Они ненадолго замолчали. Каждый переваривал эту встречу по своему, но оба знали, что были недовольны друг другом.       — Слушай, тебе правда здесь нравится? — Сеченов решается нарушить тишину первым.       — Да, я доволен своим решением. Мне дали по-настоящему важную работу, я добился доверия, хорошо платят. По сравнению с Москвой — небо и земля.       — Я не об этом. Нравится ли тебе это место, люди, погода? Ты и правда влился в коллектив немцев?       Харитон замер, глубоко задумавшись, а затем сморщился, будто на язык попал кусочек лимона, но, поводив челюстями, снова заговорил.       — Нет, они мне не доверяют, будто обо всём знают. Мне кажется, что за каждым моим шагом наблюдают и докладывают начальству. Но всё это стоит того, чтобы я мог заниматься наукой.       Дмитрий устало вздохнул и кивнул, принимая его точку зрения. Он не хотел спорить или переубеждать Захарова. Всё же, он не заслуживал того, чтобы Сеченов настойчиво убеждал его в том, что он мог бы быть счастливее, если бы не сделал такую пакость. Пусть страдает и дальше, ему полезно.       Разговор они не продолжили. Впереди мелькнула фигура Михаэля, который будто знал, где они спрятались и заглянул в неприметный переулок почти сразу, как только вышел из здания. Он удерживал в руках несколько больших, бумажных свёртков и сверлил злым взглядом химика, а затем и инженера. Не говоря ни слова, он направился к своей машине, будто знал, что Сеченов бросится за ним как пёс. Они молча шагали по скрипящему снегу, не говоря друг другу ни слова. Инженер желал обсудить всё произошедшее с офицером, задать несколько вопросов. Словно чувствовал и понимал, что сейчас этот человек единственный, кто сможет ему помочь и поговорить, но молчал, боясь потревожить внешнее спокойствие Штокхаузена.       Дмитрий обернулся на Харитона, который уже скрылся на лестнице, махнув белым халатом и постарался себя убедить, что ему следует забыть не только о разговоре, но и обо всём существовании мужчины.       Свёртки складывают на заднем сидении авто, а Сеченова усаживают на переднее сидение, грубо заталкивая его внутрь за плечи. Дмитрий прекрасно мог прочувствовать всё недовольство офицера, которое отразится на нём.