Бесы

      Михаэль любил получать документы с личными делами своих смертников. Каждый раз он с удовольствием их просматривал снова и снова, мечтая увидеть на фотографии большую красную печать «Tot». Осознание того, что это он убил человека, предрешив его судьбу, приносило удовольствие. Немец в целом любил решать судьбу чужих людей, обращая её в сущий кошмар.       Этот случай не был исключением. Он держал на руках папку, внимательно рассматривая фотографию, от которой веяло каким-то чрезмерным высокопарностью, от чего возникало отвращение. Ухоженный, с дорогими вещами, самодовольным взглядом. Его лицо было каким-то ненастоящим: слишком чистым, вымеренным до крохотного миллиметра, симметричным, без шрамов и изъянов. Неизвестный ему Дмитрий Сеченов будто был фарфоровой статуэткой, которую хранили в серванте. В детстве Штокхаузен обожал бить такие фигурки, даже не смотря на ругань родителей. Сейчас же, смотря на эту статуэтку, не появлялось желания быстро расправиться с ней, ударив о потёртый паркет. Нет, с этого фарфора он осторожно будет снимать слой за слоем, откалывая по маленькому кусочку, ставить напротив зеркала, чтобы он видел своё уродство.

***

      Его начальство долго искало способы усилить армию, даже не смотря на то, что им удалось взять Москву, пусть и не с первого раза. «Взятие столицы не означает победу» — твердили они, толкая речи про важность оружия массового поражения. Только вот ни один из вариантов немецких специалистов их не устраивал. Ни немецкие, ни французике, ни польские инженеры не устраивали кровожадного Гитлера, для которых все их работы были мелочью, не способной покорить мир. Однако всё это продолжалось до тех пор, пока прямо к нему на стол не привезли образцы русского оружия, хвалённого многими солдатами, успевшими его опробовать. Всё было рассчитано с точностью до миллиметра, выверено до мельчайших процентов и сделано так, чтобы солдат мог стрелять, перезаряжать и чистить своё оружие быстро и удобно даже в крайне тяжёлых условиях. Диктатор долго сидел наедине с несколькими ружьями, пистолетами, ручными гранатами, дотошно изучая каждую мелочь, будто сомневался в их реальности. Но когда фюрер отошёл от транса и потребовал чертежей, окружающие лишь развели руками. Всё произведённое было плодом трудов русского инженера, живущего в Москве, до которой Вермахту было как до луны. На той же недели были подписаны соответствующие приказы и существенные силы бросили на то, чтобы добраться до Москвы, которая стала подобно отправной точке. Конечно, он не был дураком и осознавал всю серьёзность своих действий, но ради победы своей армии он был готов пойти на этот риск и добиться того, чтобы удача наконец повернулась к нему лицом.       Шестерёнки со скрипом завертелись в его голове. Сначала доберутся до Москвы, обеспечив себя бесплатной рабочей силой, источником оружия, заводами и едой, потом обоснуются на завоёванной территории и продолжат подчинять страну за страной. Конечно, инженер не был таким важным, но он был удобным. Если Гитлер возьмёт желанный кусок СССР и обеспечит свою страну, тем, чего ей так не хватало, позволив сделать передышку, то и на других фронтах станет явно проще. Больше не придётся тухло отмалчиваться на протесты Франции и Англии, ведущих «Странную войну» уже не первый год. Пускай пришлось оставить гордость и желание властвовать миром без единого сопротивления, но всё это было сделано ради того, чтобы потом получить всё и сразу.

***

      Теперь же, когда Москва была в его руках, настало время действовать Михаэлю. Пускай он устал после долгих скитаний по Италии, вылавливая врагов государства, но противиться приказам он не привык. Тем более, если он заберёт инженера на своё попечительство, то сможет на время забыть о своих долгих командировках.       Этот загадочный Дмитрий в целом был полезной вещицей. С ним офицер мог наконец спокойно жить в удобствах и почти полном уединении, не деля своё личное пространство с солдатами, от которых его уже тошнило. Ещё за содержание иностранного гостя ему обещали добавлять к денежному довольствию щедрые проценты. Конечно, что-то он должен будет тратить на Дмитрия, но всё же какую-то часть он планировал прибирать к рукам как моральную компенсацию. Тем более, через взаимодействие с инженером и давление на начальство можно будет подняться по карьерной лестнице повыше, устроить себе безбедную старость и купаться в шоколаде. Но самой главной причиной по которой Штокхаузен так рвался забрать Сеченова на своё попечительство, избавляясь от других претендентов, это то, что он был мужчиной. Офицер всё прекрасно просчитал: если заберёт и запрёт в своей квартире, то сможет насиловать, удовлетворяя свои животные потребности. Больше не придётся искать неказистых проституток с грубыми чертами лица, похожих на мальчишек, чтобы почувствовать возбуждение и получать оргазм. Кажется, это было высшей наградой за все его труды и такой шанс он точно упускать не собирался.       Именно поэтому сейчас он стоял у своего Мерседеса, подкуривая сигарету, пока его солдаты выбирались из грузовика. строились и готовились к операции. Никакой тревоги, только лёгкое предвкушение. Каким он будет на самом деле? Насколько приятно будет лежать его талия в ладонях? Насколько хорошеньким будет его личико? Как самое настоящее животное Штокхаузен свободно рассуждал о непотребстве, которое давило на мозг из-за долгого отсутствия полноценного секса, а уж тем более контакта с желаемым полом. Он обязательно отыграется на нём, выпустит столько семени, сколько не спускал ещё ни на кого.       От этих приятных мыслей в широких брюках приятно теплилось, а желчь внутри приятно закипала, подвластная большому, сильному сердцу, разгоняющему кровь. Штокхаузен сплюнул скопившуюся, горькую от смоли, слюну на грязный снег и прикрыл глаза. Мерзкий город. Разрушенный, удушающий, мрачный. Совсем не это он хотел увидеть сейчас. Сейчас у него перед лицом плыли развратные силуэты, каждый из которых он бы отодрал. Словно боясь того, что его член сейчас предательски встанет, мужчина приструнил себя, возвращая мысли к будничным, строгим, собранным. Докурив сигарету, подкурил новую, чтобы выстроить свои идеи и планы в строгую линию, неподвластную даже самыми откровенными словами и кадрами.       На самом деле Михаэль был похож на трупного червя. Он обожал копаться во внутренностях людишек, наслаждаясь судьбой падальщика, вынужденного насиловать нежное, мертвое и ещё горячее нутро, чтобы забрать последнее святое для своего удовлетворения. Он собирал с них трофеи, вытирал ноги, упивался своей вседозволенностью и властью. Конечно, такие приступы снисходили до него крайне редко, но когда предатель родины был особо красив и не имел никаких внешних изъянов, то было грехом не воспользоваться им, чтобы испортить и лицо, и тело, и душу. Штокхаузен любил раздевать их и задумчиво вырисовывать на туловищах узоры кончиком ножа, ощущая как на зубах хрустит его совесть, а в нос бьёт запах крови, дерьма и невинности, которую причисляют мёртвым. Офицер не был сторонником церкви, но мечтал о том, что все его жертвы смотрели на своё изуродованное, обесчещенное тело и испытывали муки от этого осквернения. Как жаль, что были красивыми и будоражащими они только пока были тёплыми и свежими. Позже Михаэль их трогать брезговал, снова надевая на себя шкуру хищника, который не спускается до игр со своей едой как невоспитанный ребёнок.       Брезговал он и стоять у этого дома. Снег был грязным, таял и беспорядочно стекал струями в канализацию, если, конечно, добирался до него сквозь толщи льда. Проезжающие редкие машины, зачастую принадлежащие таким же офицерам, поднимали брызги грязной воды, выливая её прямо на пешеходные тропинки. На сером небе, похожим на кожу жмурика, многоэтажка казалась неказистой и почти сливалась. Многие дома поблизости были снесены до самого фундамента и только эта картина радовала глаз. У целых домов во многом были заколочены окна, либо же трещины забивали тряпками, что, впрочем, не спасало от холода весны.       Когда Штокхаузен только приехал и оглядывался в поисках хвалённого Кремля, а ему показали неказистые сооружения, прячущие достопримечательность. он несдержано расхохотался. Прятали, боролись, а теперь всё равно были под властью Третьего Рейха. Только от вида разрушенного Большого театра, стоящего совсем рядом с убежищем их дорогого инженера, улыбка спала. На этих величественных сценах могли выступать немецкие балерины, оперные певцы, искусные актёры. Немцы бы с удовольствием прибрали его к рукам и пользовались бы без зазрения совести, только от величества там осталось одно воспоминание.       Наконец его солдаты проверили своё оружие и сообщили об этом офицеру, на что тот без замедлений дал команду начинать операцию, которую в штабе назвали «Охота за советским сокровищем».       Михаэль двинулся вперёд своих солдат, обнажив чёрный маузер, заблестевший подобно глазам хозяина. Неказистый подъезд встретил их сумраком и тишиной в которой шаги их тяжёлых, мокрых от снега сапог, звучащие вразнобой, напоминали цокот копыт целой кучки чертят. Только вот вместо рогов у этих чертей были фуражки и пилотки с отличительным знаком СС. Какой же сюрприз будет для того грешника, по чью душу они пришли, когда его вытащат из убежища!       Рядовые столпились на узкой лестничной площадке, ожидая команды от своего офицера, пока он оглядывал скромную парадную, будто что-то выведывал. На деле же его звериный нюх заставил насторожиться от странного ощущения присутствия постороннего. Чей-то взгляд изучал их исподтишка, явно не желая попадаться. От желаний поймать это недоразумение разыгрался нечеловеческий аппетит. Поймает и все соки выпьет, кто бы это не был, доведёт до истерики, заставит жалеть всю жизнь о рождении.       Одна из дверей на лестничной площадке привлекла внимание особенно сильно. Она не выглядела плотно прикрытой, как другие. Каждая из них была по краю обита тряпками, наспех прибитыми ржавыми гвоздями, чтобы холод не проникал внутрь и без того прохладного жилища, но и закрыть такие двери было достаточно тяжело. Не подавая виду, Штокхаузен одним взмахом руки оттолкнул мешающихся солдат, наклонился к ручке подозрительной двери и с силой дёрнул, ощутив то, насколько она хлипкая и ненадёжная. Следом за дверью, повиснув на ручке с противоположной стороны, по инерции вылетел босой, едва одетый мальчонка. Его голые ноги зашлёпали по грязному полу, но при виде чёртовой дюжины немецких солдат на лице разгорелся животный ужас. За секунду он успел тонко всхлипнуть, пережить ступор и попытаться нырнуть обратно в квартиру, потянув за собой дверь. Только силы ему не хватило и крепкая рука немца схватила его за ухо, вытягивая из квартиры окончательно. Он так и повис на чужой руке, извиваясь подобно червю в попытках освободиться.       В пустом подъезде среди затихших от напряжения солдат раздались детские всхлипы и стоны боли. Ухо, за которое держался офицер, раскраснелось и теперь, цепляясь за жилистую руку немца, ребёнок напоминал обезьянку из книжек с картинками.       — Тебя не учили, что подглядывать нехорошо?       Михаэль с садистским удовольствием прислушивался к невнятным всхлипам среди гробовой тишины, то дразня опуская мальчика ближе к полу, позволяя топтаться на самых кончиках пальцев, то поднимая повыше, чтобы он повисал на его руке. Все его солдаты замерли, не решаясь двинуться или попытаться образумить главнокомандующего. Наверное, для них это было сущей дикостью, потому что они сами имели по нескольку детей или, по крайней мере, планировали их заводить, и от такой картины внутри всё сжалось от страха. Они по-настоящему его боялись, будто за уши сейчас такали тут их, и Штокхаузен не стеснялся этим пользоваться.       — Warum bist du aufgestanden? Brechen Sie die Tür auf. — Отдал приказ Михаэль и его солдаты тут же приступили к выполнению.       Их сапоги с напором ударяли чуть выше замка, выламывая хлипкие конструкции, и как только дверь распахнулась и отряд вихрем влетел в убежище инженера, Штокхаузен вернулся к мальчонке, пользуясь их уединением. Мужчина наконец поставил его на ноги и отпустил красное, пульсирующее ухо, чтобы он точно хорошо услышал его.       — Ты один дома?       — Нет, мама спит в комнате. — Сговорчиво поделился ребёнок, утирая свои слёзы.       Офицер присел на корточки, чтобы поравняться с ним ростом и взглянуть прямо в глаза.       — Сейчас ты должен мне помочь. Знаешь кто там живёт? — Мужчина кивнул в сторону раскрытой двери в квартиру инженера, где уже орудовали его подчинённые.       Мальчик активно закивал головой, смотря на угрожающего мужчину красными от слёз глазами. Он всё ещё нелепо пытался улизнуть, но крепкая рука держала его за шиворот так крепко, что едва ли не пускала на его хлипкой одёжке трещины.       — Беги по соседям, зови всех, кого знаешь и клич прохожих. Расскажи всем, что ваш инженер сбегает работать на нацистов и зови их посмотреть на его последний путь.       Немец подтолкнул мальчишку к лестнице, игнорируя тот факт, что на его худеньком теле была какая-то тонкая рубаха, явно больше по размеру, чем должна была быть, а ноги и вовсе голые.       — Иди, а то я трахну твою мамашу. — Вполне доступно объясняет офицер, настойчиво толкая его вперёд.       Испугавшись, он убежал вниз по лестнице, волоча за собой край одежды. Вряд ли он понимал значение слова, но, кажется, догадывался, что его маме будет больно.       Михаэль результатом беседы был доволен, рассмеявшись с таким задором, будто услышал лучшую в своей жизни шутку. Поднявшись на ноги, мужчина прошёл в чужую квартиру, прикрыв за собой выбитую его солдатами дверь.       Внутри, не смотря на общий бардак, всё было выдержано со вкусом. По дорогому паркету рассыпались черенки разбитой хрустальной вазы, которая вряд ли досталась ему честным путём. На стенах висели милейшие семейные фотографии, от вида которых захотелось достать кинжал и испортить каждый снимок. Счастливая семья, приёмный сын с жёнушкой, внук… Михаэль знал про них всё, что было в архивах, помнил возраст каждого, дату рождения, болезни, бывшие места работы. Он знал про них всё, а вот они его вряд ли увидят когда-нибудь. За исключением Дмитрия, конечно.       Во всех комнатах стояло предостаточное колличество качественной, дорогой мебели, украшения, на стенах висели картины. Кажется, инженера баловали на родине и скрывать он этого не собирался. Штокхаузена даже взяла лёгкая зависть за то, что он жертвует собой, колесит по всему миру и всё равно не позволяет себе такой роскоши, откладывая деньги на чёрный день как самый настоящий скряга. Внутри забилась злость и обида, но Михаэль взял их под свой контроль, по привычке переводя их в гордыню, которая несла его на руках всю его сознательную жизнь. Она вела его по чужим головам, тащила по карьерной лестнице, спасала от жалости к себе и к другим. Вот и сейчас он щедро питал её, получая взамен уважение к самому себе и добиваясь страха всех окружающих его людей.       В гостиную, где его уже ждали, он вошёл как полноправный хозяин, давая понять всем своим внешним видом, что он пришёл сюда исключительно брать.

***

      Фарфор оказался чудесным. Качественным, крепким, без всякого уродства. Пользоваться этой вещью было действительно приятно. Когда хрупкие стенки сжимали член под действием лекарства, Михаэль осознавал, что уже ничего не заменит ему это ощущение. Это было куда хуже зависимости от морфина, но и куда лучше, чем ощущение от него.       Дима ещё не знал, но вот Штокхаузен уже осознавал, что пока он удобный и управляемый, им будут пользоваться, пачкая своей грязной натурой, сводя с ума истерикой и страхом перед неизбежным. Он будет покрывать эту статуэтку трещинами, пока она не развалиться в пыль у него в руках, чтобы потом снова склеить её и начать всё сначала.       И пусть станет больно и пусть невыносимо тошно и пусть кости ломит от несправедливости, но хозяин вещицы уже решил всё наперёд. Дима был слишком хорош, чтобы быть правдой. Он должен быть закопан в грязи, должен быть изуродован, должен быть разбит и превращён в хлам, потому что инженер слишком долго был чистым и счастливым. Теперь офицер желает видеть его грязным и разбитым, потому что все фарфоровые фигурки, которые он может поднять, так или иначе окажутся на полу.