Ты нужна мне, а не Пакту...

      Это до сих пор казалось ей противоречивым, неправильным, ненормальным и даже пугающим. С того самого дня и до сих пор — до каждого пробуждения под тягой рассвета и наступления новых суток. Нельзя так сильно привязываться к снам, ведь как бы ни была сладка грёза, она всё равно остаётся грёзой — всего лишь игрой мыслей, которые обрели свободу, когда разум ослаб и погрузился в дрёму. Нет, нельзя. Надо жить реальностью, пусть даже реальность стала несколько иной в её понимании и общем осмыслении, нежели прежде.       Сколько времени прошло? Сколько всего случилось с ней и избегло её за минувший срок? Времени, действительно, прошло порядочно, а вот особо важных событий в наступившей «новой» жизни, увы, насчитать можно было не так уж и много. О, боги, так это звучит слишком просто — их было настолько мало, что хватило бы пальцев одной руки, чтобы пересчитать все.       Наверное, именно поэтому она разрывалась в такой необыкновенной дилемме: сны, в которых могло произойти и происходило всё, что только был способен вообразить и породить смертный разум, или реальная жизнь, каждый день которой проходил одинаково-неизменно — с одинаковыми запахами, одинаковыми осязаниями и вкусами, одинаковыми разговорами и обязанностями. Вспоминая эту ежедневную историю, она начинала ненавидеть собственную здравую логику, благодаря которой убеждалась в том, что жизнь под светом реальных солнца и неба важнее, чем пьяное существование во всегда необыкновенном и всегда готовым удивить сне.       К слову, сегодняшняя посетившая её грёза была именно такой — привлёкшей и манящей своей необычностью: ей снились никак не могущие существовать в действительности смешение двух природ и скрещенная друг с другом жизнь тех, кто обитал в тех их уголках. Это была ферма её отца, располагающаяся в глубине вотчины народа данмеров — всего лишь в одном неполном дне конной езды от Морнхолда. Эту часть сна разум повторил достаточно точно, но вот остальное изменил в корне, добавив к отцовскому дому снег, какую-то гору и какой-то праздник, на котором все веселились по непонятным причинам, распивая горячительные напитки, и, греша налево и направо плотью и словом. Происходи такое взаправду, её отец не допустил бы подобного, и с его стороны наверняка прозвучали бы фразы на подобии: «Позор! Так близко от сердца и тепла нашей Богини!»       Снег, шум, гора и празднество. Тогда — во сне — это было приятной загадкой и неожиданностью. Сейчас же, пробудившись, она прекрасно понимала, чем был навеян этот вплётшийся в сновидение фарс. Конечно же главными причинами были Скайрим и его население — шумные, буйные, порой неуравновешенные, но отважные и непоколебимые в своих убеждениях норды. Скайрим стал ей вторым домом и многое изменил. Очень многое…       Ей вдруг стало необъяснимо холодно, будто под одеяло проскользнул ток сквозняка. Она поёжилась и, вопреки здравому смыслу, всё же укуталась плотнее, хоть и понимала, что это не поможет. Воспоминания об одном стремительно затмили собою другие, и это отразилось на всём теле, заставив кожу покрыться мурашками, а ставшую для Тови́сы вечной темноту ожить картинками полыхнувших на долю секунды кошмаров прошлого. Она бы не была не права, если бы продолжала говорить, что Скайрим изменил многое в её жизни — просто этот северный край был неотъемлемой частью всего тогда произошедшего. И всё-таки, к месту этого «произошедшего» плавно приплеталось ещё многое и многое: война, собственные решения Товисы, жажда приносить пользу большую, чем снабжение близких к ферме деревень и Морнхолда овощами и зеленью.       Можно было вечно гадать о том, как бы повернулась её жизнь, не случись в ней того или иного события. Например, если бы отец дожил до начала войны, то она, несомненно, даже не помыслила бы о том, чтобы проститься с родным уголком и оставшимся полностью на ней семейным делом, которое создал ещё её прадед. Или, если бы не её собственные горячность и жажда проявить себя слишком скоро после вступления в ряды Эбонхартского Пакта, то вряд ли приказ сверху отправил бы её именно в Скайрим, где и случилось то… что случилось.       Воздух наполнился негромким, но при этом жутко расстроенным звяканьем колокольчика. Страшные следы памяти о былом отступили. Мысленно возблагодарив всех возможных богов за то, что наступление нового дня только что было официально оглашено и теперь ей не придётся ещё долго ворочаться, отдавая разум на разъедание воспоминаниям, Товиса села в постели, развернулась, свесила ноги на пол и, ощутив холодный, но отшлифованный до безупречной гладкости деревянный пол, аккуратно привстала.       Вокруг уже поднялась привычная суета: слышались приветствия и пожелания «доброго утра», шорох одеваемой одежды, стук крышек сундуков, топот ног тех кто уже оделся и спешил заняться своими делами. Всё как обычно.       — То́ви, помощь нужна?       Она заставила себя улыбнуться, хотя внутри испытала раздражение. За минувшие годы в голове уже давно сложился определённый алгоритм жизни с определёнными ежедневными событиями, их деталями и тонкостями. Одной из таких тонкостей как раз и являлся Ренн — молодой послушник, как минимум, четырежды за неделю предлагающий ей помощь при общем подъёме.       — Благодарю, нет, — ответила Товиса на предложение, определяя по запаху и слуху, что юноша стоит справа от неё. — Помоги-ка лучше Леве́рре — она вчера говорила, что у неё снова ноги разболелись.       — О, хорошо!       Провожая звуки шагов молодого соплеменника-данмера, Товиса опять улыбнулась — в этот раз уже искренне и без притворств. Ренн был хорошим парнем, лишённым больших амбиций и переполненным любовью ко всем и всему, которая и вызывала в нём такую тягу помогать окружающим. То, что саму Товису это начало со временем раздражать — было лишь её собственной проблемой, и она это прекрасно осознавала и признавала.       Предпочтя не думать ни о Ренне, ни об осадках сна и неприятных воспоминаниях в голове, девушка принялась одеваться. Она предпочитала делать всё медленно и неспешно, считая про себя сколько живых душ успело покинуть общие комнаты и, соответственно, количество оставшихся — когда вокруг меньше народу, меньше и вероятность с кем-нибудь столкнуться и доставить неудобства. За время одевания с ней несколько раз поздоровались голоса Фи́нны, У́льгрина, Вала́ссы и Усердно-Молится, на что Товиса, разумеется, отвечала полной аналогией.       Убедившись, что общие комнаты почти опустели, девушка завершила процесс облачения, застегнув на ногах сандалии и только после этого принялась петлять меж множественных кроватей с целью добраться до лестницы. Она знала весь монастырь как свои пять пальцев и не нуждалась в глазах, чтобы ориентироваться в его помещениях, коридорах, дворе и даже части окружающего его стены мира. Тем не менее, дабы не упустить какой-либо мелочи — вдруг кто-нибудь не удосужился закрыть сундук или оставил башмаки не под кроватью — Товиса не забывала полагаться и на осязание, ловя пальцами спинки кроватей и редких стульев, а ноги переставляя выверено и точно.       Преодолев таким образом и лестницу, и большую часть коридора внизу, и узкий вход в общую трапезную, девушка быстро отыскала своё место за одним из длинных столов и, ещё не успев сесть на скамью, была вынуждена снова улыбнуться — теперь уже удаче и несказанной (по её личному мнению) щедрости повара. Ей не было ведомо когда и откуда именно монастыря достигла последняя поставка с продовольствием, но ароматно пахнущее съестное в ожидающей её на столе тарелке могло быть только рисовой кашей, сваренной с использованием молочка квама. Где бы ни побывал второй ингредиент перед тем как попасть сюда — в южный Скайрим — но первородное место его происхождения было на родине Товисы — в Морровинде, глубоко в шахтах, где эти самые квама и обитали.       — Ты, я вижу, обрадована, — послышался ещё один знакомый голос справа.       — А то, — девушка схватилась за ложку и сразу опробовала кушанье. Довольно поморщившись от знакомого вкуса и того факта, что она не ела подобного с поистине давнего времени, Товиса облизала столовый прибор и только тогда повернула голову к обратившемуся к ней монаху — брату Та́рвасу. — Скажешь, что это плохо?       — Отнюдь, — усмехнулся мужчина, судя по звуку, тоже добираясь до завтрака, — скорее, это само благословение, — было слышно как он остудил, поместил в рот, пережевал и проглотил кашу, а после, мягко — почти шёпотом — добавил. — Благодать нашей земли достигает детей её даже за дальними границами. Спасибо вам, Матери.       Товиса издала полу слышный смешок и вернулась к наслаждению едой. Тарвас, порой, вёл себя излишне набожно (опять же, ссылаясь на её личное мнение), а его «многогранность» в вере, если верить слухам, иногда сильно раздражала настоятельницу Э́дну. Впрочем, насколько Товисе было известно, мало кто разделял мнение последней, утверждая, что та слишком сильно опирается на нордскую стезю веры, упуская при этом, что среди прочих народов есть немало душ, ощутивших любовь не только в объятиях Мары, но и под иными дланями света, милосердия и исцеления. Тарвас, как он сам рассказывал, до войны провёл много времени в похожем монастыре на их общей с Товисой родине, где верно служил Исцеляющей Матери — Альмалексии. Когда мировой конфликт разгорелся с прежде небывалым жаром, мужчина изрёк пожелание нести свет Айем в иные земли, потому и был направлен сюда — в Рифт, на юге Скайрима, где с двух прошлых веков стоял Утёс Кин — древний храм, некогда принадлежащий последователям Вдовы Шора, но чуть после переданный в руки последователей другой богини — прислужницы первой, Мары, покровительствующей любви, домашнему очагу, семейным узам и состраданию.       Несомненно, Тарвас был лишён тех предубеждений, кои закрались в разум настоятельницы Эдны, ибо без труда смог различить любовь Матери своего народа в руках нордской Мары. «Кажется, стоит задуматься о смене лидерства местного духовенства», — в шутку подумала Товиса, продолжая разбирать языком приятный и желанный вкус завтрака.

***

      Утренняя молитва прошла подобно всем предшествующим, оставшимся у Товисы в памяти. Также пройдут и остальные входящие в общий распорядок службы. И завтра тоже, и, наверняка, через много-много лет после. Товиса предпочитала стоять в самом конце толпы, и на то было две причины: во-первых, духота и жар десятков тел утомляли её сильнее всякой работы, а во-вторых, из хвоста строя было удобнее поскорее выбраться обратно на свежий воздух и вернуться к тому, чем необходимо было заняться.       Девушка покинула зал в числе первых, начав отступать к дверям ещё до того, как настоятельница завершила читать последние строчки восславляющей Матерь-Мару мантры. Кажется, несколько услышанных ею при этом голосов высказались негативно к подобному поведению, но Товисе, откровенно говоря, было всё равно. В конце концов, не молитвы приносят смертным прислугам божественное проведение, а деяния. Руководствуясь именно этим заключением, девушка поспешила отдалиться от главной храмовой молельни к уединённой хижинке в углу двора меж южной и восточной стенами.       Судя по лёгкому, доносящему до обоняния и кожи дуновению ветра, разгорающийся день обещал быть достаточно тёплым, что не могло не радовать, ибо южный холд Скайрима, даже в действующее летнее время, редко хвастал подобной погодой. Вспомнив как бывало трудно разгребать снег и насколько холодными могли быть здешние условия, Товиса сама не заметила как опять заулыбалась, довольствуясь неожиданным даром природы. Почти окрылившись этим, она всё ускоряла и ускоряла шаг, стремясь поскорее достичь цели. Наверняка её ждут, да и она сама не желала ничего иного, кроме как поскорее заняться делом.       Приблизившись к цели, Товиса расслышала несколько голосов и несколько запахов. Чуть сбавив шаг перед стенами знахарской хижины, данмерка активнее навострила слух и глубже зазвала ноздрями воздух, стремясь побольше ощутить, распознать и таким образом подготовиться к тому, что могло её ждать в ближайшие минуты. Знакомым оказался только один голос — престарелой знахарки Йо́фры, остальные же оставались неведомыми, а среди запахов, не считая обширного каскада множественных ароматов лекарственных трав, настоек и их смесей удалось узнать кое-что неприятное, но хорошо известное. Товиса всё равно состроила собственную догадку о грядущем. Отряхнув сандалии от возможно-налипшей на подошвы грязи, девушка без стука толкнула дверь и практически сразу получила подтверждение возникшим несколько секунд назад мыслям. В скромной лекарской обители пахло гноем и кровью.       — …молитесь, дети мои. Мы сделаем всё возможное для вашего друга, но исцеление придёт к нему не только нашими стараниями, — донёсся до Товисы обрывок говоримой Йофрой фразы.       Девушка ощутила присутствие в хижине двух мужчин, которым, видимо, и принадлежали незнакомые голоса. Запах пота и металла, а также характерное бряканье доспехов лишь усилило веру в истинность сложившейся догадки. Судя по скрежету брони, кто-то из гостей повернулся к ней, и она склонила голову в приветствии.       — Мы будем молиться, добрая женщина, — ответил на слова знахарки один из воинов, — за Не́лгрима и за всю вашу благословенную общину. Спасибо вам.       Распознав тяжёлые шаги закованных в латы сапог, Товиса поспешила отойти вбок, и через несколько секунд два невидимых для неё силуэта прошли мимо и покинули хижину через скрипнувшую дверь. Запахи обоих мужчин различались: один, совершенно точно, был данмером, а другой — нордом. «Солдаты Пакта, вне всяких сомнений», — рассудила про себя девушка.       — Тови, моя милая, ты вовремя.       Нащупав давно запомнившуюся полку на правой стене и угол боковой стенки кровати, Товиса прошла к пожилой знахарке. Та, не теряя времени, подала ей руку, чем лишила необходимости ориентироваться самостоятельно и повела куда-то левее. Запах болезни усилился.       — Нужна моя помощь? — с большим делом, чем вопросом спросила данмерка хозяйку обители.       Йофра направила её кисть и, уложив, ладонь на что-то мягкое и ощутимо горячее, отступила назад. Товиса ясно представила себе, что находится перед ней. Кто, точнее говоря. Она медленно провела по руке лежащего на второй в помещении кровати человека. Да, это точно был человек — девушка поняла это по грубости ответа на прикосновение и жёстким, проклёвывающимся из-под кожи волоскам. Более того, ушедший воин произносил имя «Нелгрим». Имя нордское, значит перед ней был собрат тех двоих по оружию. Раненый воин.       Товиса прогнала из головы излишнюю свободу и сосредоточилась, желая определить всю тяжесть положения солдата. Запах гноя разнился яркостью, что означало, что ран несколько — две или даже три. Осторожными прикосновениями — чтобы не причинить боли — данмерка определила их местоположение: одна на плече — рваная, другая у правой груди — неглубокая, но всё равно опасная, а третья, похоже, почти сквозная в правом бедре.       — У него сильный жар, — огласила Товиса, отнимая руку. — Что-то облегчающее уже давали?       — Давала пить настой из трав, но сильнодействующего, увы, у меня почти не осталось, — прокряхтела пожилая нордка-знахарь, присаживаясь на свой табурет в дальнем углу хижины. — Раны ему промыли не очень умело, оттого и гной пошёл. Одну слишком туго перевязали — могут возникнуть сложности.       Товиса кивнула и вновь потянулась рукой к солдату. Нащупав лоб и характерную болезненную испарину на нём, девушка осторожно погладила воина по голове, чуть задевая коротко-остриженные волосы. Даже такое простое действие, как говаривал Тарвас, приносит пусть и не исцеление, но успокоение, а покой важнее многих лекарств.       От её прикосновения солдат глухо вздохнул, подав признак пребывания в сознании.       — Нелгрим? — позвала Товиса.       — Помогите, — едва слышно сорвалось с уст норда.       — Поможем, — поспешила добавить девушка. — Встанешь на ноги, будешь крушить врагов.       Солдат тихо хмыкнул. Ему явно понравились её слова, в чём Товиса даже не смела сомневаться. Учитывая лично наблюдаемую ею когда-то ярость нордского народа на поле боя, сказанное только что являлось наилучшим мотиватором для ослабевшего телом воина.       Данмерка повернулась к ожидающей в молчании Йофре.       — Подготовь, пожалуйста, обезболивающую мазь, — она постаралась по запаху гноя максимально определить тяжесть ран и, решив, добавила, — думаю, что-нибудь средней силы, чтобы не вызвать сильных побочных эффектов.       — Есть лаванда с южных предгорий, — отозвалась знахарка, бряцая какими-то склянками и шурша висящими в своих закромах связками трав, — и мята. Как думаешь, сойдёт?       Товиса быстро взвесила её слова и покачала головой:       — Ещё что-нибудь нужно. Морозной мириам нет?       — Ох, девочка моя, последние веточки истратила ещё месяц назад. Помнишь, тогда целую ораву раненых к нам завезли — умоляли помочь, чтобы бедняжки дотянули до лагеря. Нового не привозили ничего.       Товиса принялась судорожно перебирать варианты. До службы в Пакте её знания о травах сводились только к огородной и фермерской зелени, которую привычно употреблять в пищу, но теперь — благодаря Йофре и не только ей — девушка могла похвалиться достаточно богатым алхимическим познанием.       Идея, как ни странно, пришла именно из оставленного позади жизненного опыта, а не из того, что стало известно позже.       — Вчера ведь на обед подавали ту острую похлёбку?       Она не могла видеть выражения лица Йофры, но, судя по скрипнувшему табурету и нескольким прозвучавшим шаркающим шагам, нордка резво встала и приблизилась.       — Перец? — уточнила знахарка.       Товиса с улыбкой кивнула.       — Да-да-да, это может сработать, — затараторила старуха. — Если совсем немного использовать, то подействует как надо. Нужно спросить у этого… как бишь его…?       — Ло́крим, — подсказала ей имя главного монастырского повара Товиса.       — Да-да, точно, у него. Я немедля к нему. Пригляди, пожалуйста.       Менее чем через десять секунд — что было невероятно быстро для обычно неторопливой походки Йофры — данмерка осталась наедине с тишиной хижинки, запасами целебных трав, раненым солдатом Пакта и самой собой. С трудом, на ощупь отыскав второй табурет, девушка придвинула его поближе к кровати и села. Уместившись, она вложила свои пальцы в руку норда-воина, и тот неожиданно сжал их в кулаке. Сил в нём явно оставалось ещё достаточно. Главное, чтобы он не растерял этот запас стойкости.       И Товиса знала как поддержать его.       — Где ты служил, Нелгрим?       Воин несколько раз гулко хрипнул, заворочался на кровати и от этого сразу перешёл на отрывистые вздохи. Товиса подняла вторую руку и медленно провела ею по предплечью, а следом — в обход повязки на ранении — и по плечу солдата очередным успокаивающим жестом. Нелгрим ещё несколько раз охнул, потом глубоко вдохнул и только после заговорил:       — Истмарк. На севере мы с ребятами были — почти на границе с Винтерхолдом. Снегу там было, ух! Будто само дыхание Исмира прошлось по небесам.       — Кто твои друзья? — продолжила свой приём Товиса. — Это они тебя сюда привезли?       — Да. Молодчики оба большие. Горжусь, что с ними боги распорядились по боям ходить. Ка́льфом одного кличут, а второй — Са́рвиус. Кальф он, знаешь ли, такой зверь — врага увидает, так один удар и косточки по сторонам летят. А Сарвиус боевой колдун — огонь из пальцев мечет, словно мифические драконы из своих пастей. Ух, видели бы как он задницы врагам поджигает!       Он всё говорил и говорил, а Товиса только спрашивала. Она знала как поставить правильный вопрос, где перебить, чтобы не оскорбить, но чтобы заинтересовать или даже рассмешить. С последним, правда, девушка малость перегнула палку, ибо в порыве смеха Нелгрим зашёлся натужным кашлем, после которого ещё долго не мог говорить без хрипов в голосе. Когда же последствия этой маленькой ошибки исчерпались, Товиса спросила про то, насколько славными были его сражения, выслушала ответ, а потом — плавно и осторожно — поинтересовалась кто же его так сильно изувечил.       — Командир нас с заданием отправил, — объяснял Нелгрим, — на юг мы шли. Доставить какому-то там тану в Рифтен послание важное. Не знаю имени — Кальф знает. В лесу нас ублюдки поджидали.       — Какие ублюдки? — поинтересовалась Товиса.       — Эти, желтокожие, рослые которые.       — Альтмеры?       — Да-да, они. Доминионцы проклятые. Выскочили откуда-то, окружили нас. Мы втроём, а их штук десять. Ух, буча так буча была.       — Но вы победили, — девушка широко улыбнулась. — Ты храбрый воин, Нелгрим.       — Ох, победить-то победили, да только меня один из этих гадов покромсал. Я думал, что он волшебник, как большинство в их мерзком племени, а он на меня с топором, кинжалом и криком как понесётся. Быстрый, зараза этакая. Вот я и, — он поводил головой по подушке, наверное, указывая на собственное тело.       Товиса кивнула и, видя как солдат разгорячился, хотела было перейти на вопрос про его самочувствие, но в этот момент за спиной послышался скрип двери, и в лачугу своей шаркающей походкой просеменила Йофра.       — Достала, — прокомментировала знахарка, судя по звуку, сваливая на столе принесённое. — Этот жадный негодяй за каждую крошку своей стряпни борется, как великан за мамонта.       Расслышал плеск наливаемой в чашку воды, Товиса вновь провела ладонью по руке лежащего перед ней Нелгрима.       — Надо твои раны промыть, хорошо?       Норд ухнул. Подарив ему улыбку в ответ, девушка развернулась на табурете и протянула перед собой обе руки. Через несколько мгновений на её кисти легла смоченная тряпица, от которой вовсю разносился травяной запах. Помимо этого духа Товиса разобрала происходящий со стороны Йофры аромат разогреваемого вина и частые постукивающие звуки пестика в ступке — знахарка начала варганить заготовку для обсуждаемой ими ранее мази.       Не долго думая, данмерка тоже принялась за работу, которой предстояло ещё очень много.

***

      — Целительница?       Товиса неожиданно осознала, что задремала и, резко качнув отяжелевшей головой, призвала сонные мысли к порядку. Те послушно разошлись по местам и, выждав секунду, девушка повернулась к кровати.       — Что-то беспокоит? — прошептала она, не желая прерывать сон Йофры, ещё несколько часов назад погрузившейся в дрёму на стоящей напротив кровати.       — Нет-нет, мне лучше, — отозвался Нелгрим.       Раздался скрип, благодаря которому Товиса распознала, что норд привстал. Она могла бы попросить его воздержаться от лишних движений, но не стала, рассудив, что будет лучше дать мужчине немного воли.       — Туман с глаз спал наконец-то, — продолжил солдат. — Разглядеть тебя не мог, как следует.       Девушка не выдала кольнувшей её тяжести. О чём ещё он мог заговорить, кроме как об этом?       — Повязку носишь. Значит — рана, не от рождения, да?       Данмерка молча кивнула головой. Дыхание у неё начало сбиваться, а по пальцам рук прошёлся неприятный трепет. Она заёрзала на табурете, плотнее прижав друг к другу колени.       — Кто тебя так? — не отставал Нелгрим. — За что?       Товиса постаралась уровнять вдохи, но лёгкие, будто не желая принимать много воздуха, отозвались странным чувством окаменения. Едва сдержав эту странную боль, девушка сцепила вместе пальцы и уложила сложенные теперь замком руки на бёдрах. Откровенно говоря, она не рассчитывала, что их дневной разговор повлечёт такой результат и такую любопытность. А стоило бы. Она ведь сама расположила его к себе, завлекла словами, успокоила, вместе с Йофрой почистила и перевязала раны, как то было необходимо.       Что ж, она расспрашивала его — теперь, видимо, и ей предстоит отвечать на вопросы.       — Почти четыре года назад, — начала она. — Я тоже воевала когда-то. Прямо как ты, Нелгрим.       — Женщина-воин, — норд вежливо усмехнулся. — Прямо как наши воительницы. Наши-то они, знаешь, как взбеленятся, так против них хоть армию ставь — всех порешат и то не успокоются.       — Ну, я не такая, — поспешно ответила Товиса. — Я разведчиком в рядах Пакта была. Из Морнхолда направили сюда — к вам, в Рифт.       Нелгрим с тихим шуршанием опустился обратно на подушку.       — Четыре года назад, говоришь? А где именно служила?       Холод пробрал её от кончиков пальцев на ногах и до макушки. Прямо как утром, когда она всё ещё лежала под одеялом. Ей даже показалось, что её волосы только что подскочили, словно были наэлектризованы. Не выдержав, Товиса расцепила пальцы и обхватила себя руками, надеясь, что Нелгрим не обратит на это большого внимания. Холод будто немного отступил от тела, но вот под обмотанной в обхват центра головы и лица повязкой — прямо под навсегда опущенными веками — стало необъяснимо отдавать настоящим льдом.       — Сначала при Виндхельме, в Истмарке, как и ты, — медленно, стараясь контролировать каждый слог произнесла Товиса, — а потом на север Рифта — в Камень Шора отправили.       Она расслышала как норд тихо-тихо ахнул.       — Камень Шора, — повторил солдат. — Четыре года назад? Там же проклятые предельцы тогда обосновались!       Данмерка кивнула, молясь, чтобы этот разговор поскорее закончился.       — Они тебя так изувечили? — разрушил её надежду Нелгрим. — Они, да?       Ей понадобилось много времени, чтобы собраться с духом и ещё больше воздуха в занывшей груди, чтобы исторгнуть из неё одно единственное слово:       — Ворожеи.       Повисшая в хижине тишина лишь придала этому моменту ещё большей льдистости. Товиса ощутила как начали дрожать губы, следом дрожь вернулась и к пальцам, а после переметнулась на плечи. Скрытые повязкой веки зарезало от коснувшейся их влаги, а в сознании — вместо давно утраченного ответа на зрение — вспыхнул слишком яркий образ: неровный потолок пещеры, разрезаемая недостаточным количеством светильников тьма, уродливое женское лицо с чёрными выкаченными глазищами… и когти в опасной близости сначала от лба, потом от переносицы, а после и на периферии взгляда — у самых ресниц.       Она расслышала шелест одеяла и внезапно её прижатой к плечу левой руки коснулись, накрыли и немного потянули, заставив оторвать ту от рукава рубахи. Товиса почему-то с трудом поняла, что Нелгрим должен был полностью сесть в кровати, чтобы совершить подобное.       — Ужасно это, целительница, — пальцев коснулись мягкие, но сухие губы. — Ужасно и жестоко.       Ей захотелось отдёрнуть руку от столь неожиданного жеста, но она не решилась. Нельзя с ним сейчас так. Придётся ждать и терпеть.       — О, великому воину лучше?       Товиса наконец-то глубоко вдохнула, едва веря в своё счастье. Скрип и кряхтение за спиной говорили о том, что Йофра уже встаёт с кровати. Нелгрим поспешно отпустил её руку и с чуть слышным стоном улёгся на своё место.       — Ваши заслуги, добрые женщины, — отозвался норд. — Да благословит вас Мара за труды ваших рук и сердец, — он тихонько откашлялся. — А можно ещё того чудного отвара? Так засыпается от него сладко.       Дышать стало легче, но холод по-прежнему колол всё тело. С большим трудом замедляя свои движения до приемлемых, Товиса поднялась с табурета, повернула голову к успевшей перебазироваться за свой стол Йофре и кивнула, заговорив:       — Я принесу ему еды с кухни, — переключившись на норда, девушка с великим усилием выдавила очередную улыбку и добавила. — Надо закрепить результат.       Вопреки сказанному, она не сразу пошла по оглашённому делу. Закрыв за собой дверь, данмерка намертво впилась ногами в землю и подняла голову к небу. Наверное, вечерняя пора сделала его вовсю тёмным. Ветра не было. Быть может, туч и облаков тоже нет? Тогда, скорее всего, эта тьма не так жутка, а сияет сотнями и тысячами крошечных огоньков или даже где-нибудь на севере отдаёт разноцветной пеленой сияния.       Товиса одновременно сжала кулаки и зубы. Зачем она об этом подумала? Зачем вообще думать о том, чего она уже не сможет увидеть? Веки вновь защипало. Вслушавшись в окружение, и, поняв, что во дворе нет никого кто мог бы её увидеть, девушка движением двух пальцев отдёрнула повязку и тыльной стороной ладони вытерла слёзы из-под насильственно лишённых своей природной силы глаз, со щёк и одну их каплю, что успела докатиться до подбородка.       Некоторое время Товиса продолжала стоять на месте, не шевелясь. Она стояла так до тех пор, пока тело не зазнобило от холода северного воздуха, а не от того, что противоестественно рождался где-то внутри неё. В груди ухнуло, а пальцы снова затрепетали. Ощутив это, данмерка супротив воли вспомнила буквально только что услышанные слова благодарности: «…Да благословит вас Мара за труды ваших рук и сердец».       Сделав несколько отрывистых вдохов, чтобы успокоить разросшуюся в глуби себя бурю, данмерка топнула ногой и, сорвавшись с места, почти побежала вперёд, стараясь не потерять ориентацию в пространстве. Нужно срочно выполнить задуманное, а потом поскорее идти спать. Завтра будет новый день, более того — у неё и Йофры теперь есть важное дело и наверняка понадобится пополнить запас лечебных трав, подготовить из них мази и снадобья, а ещё…       От всех прочих мыслей её отвлёк звон набата на западной стене. Первый сигнал о начале общего отбоя. Захваченная врасплох этим звуком, Товиса не рассчитала количества шагов и с размаху врезалась в дверь центрального здания монастыря. Осознав, что лежит на холодной земле, она скривилась от пронзившей лоб, нос и обе скулы боли и тихо застонала. «…Да благословит вас Мара за труды ваших рук и сердец», — опять настойчиво прогудели слова Нелгрима где-то в глубине сознания.       Упомянутые непрошенными мыслями руки затряслись, сердце опять закололо. Мара, Мара, Мара… Почти четыре года она провела здесь, пропитываясь духом прислужницы нордской Кин, возносила ей благодарности вместе со всеми, училась жить и воспринимать мир по-новому и, надо признать, действительно научилась многому в сравнении с прежним владением одними лишь плугом да клинком. Да, здесь она многое нашла и старалась быть благодарной за это, но нельзя вечно благодарить одних только богов и, тем самым, обманывать самого себя. Не Мара, и никакая не Кин спасли её тогда от того кошмара в Шахте Северный Ветер. Её спасла подобная ей — смертная.       Набат ударил во второй раз. Промежуток между ним и третьим ударом показался Товисе намного короче предыдущего срока. Утерев с лица выступившую кровь и вновь показавшиеся из-под повязки слёзы, она поднялась и, в этот раз тщательно ощупав дверь перед собой, вошла в обитель. Надо торопиться, если она не хочет рисковать быть замеченной настоятельницей.