how to survive in pair skating?

      Выспавшийся Скарамучча выходит из комнаты Казухи, несколько раз попутно запинаясь о ходящих возле его ног котиков, за ночь вполне привыкших к нему и теперь просящих поесть.       Казуха после того, как помог Скарамушу разложить постель, так и остался спать в гостиной на диване. Так что Скар провел одинокую ночь в постели. Хотя, конечно, в каком-то смысле ему и хотелось, чтобы Казуха лег рядом и остался с ним. Но это нормально, они и так устали, а прошлый их разговор всё ещё висел между ними, так что им, возможно, не стоит торопиться.       Конечно, ночью именно из-за этого Скарамучча не смог нормально уснуть, постоянно прокручивая в голове их диалог и новое осознание. Ну, его, оказывается, уже пару лет как любят. И, честно, Скарамуш так и не понял, а как теперь быть дальше. Ему было неловко и даже страшно, думая, что теперь между ними всё очень сильно изменится. Как быть? А если они не смогут из-за этого выступать? Мама отвертит ему голову. Но почему бы они не захотели выступать? То есть… как бы, Скарамушу тоже нравится Казуха? Ну, возможно, даже очень, так что проблем быть не должно? Не так ли?       Скарамучча проходит в гостиную и замирает. На диване всё ещё спал Казуха. Учитывая, что часы почти показывали двенадцать, это было даже странно. Казуха, как Скарамуш выучил за время их общения, не спал допоздна, а просыпался довольно рано. И будил Скара.Но, конечно, неудивительно, что Каэдэхара ещё спит, всё же они сидели вместе до глубокой ночи. Даже необычно, что сам Скарамуш проснулся до двенадцати дня.       Скарамучча решает пока не будить блондина. Он уходит на кухню и неловко рыщет по шкафчикам. Коты стали уже до неприличного громко орать, так что, чтобы не разбудить Казуху, Скар решает покормить бедолаг.       Найдя корм в одном из шкафов, он насыпает в пустые миски сухарики и убирает всё на место. Стелла с громким мурлыканьем убегает к миске, Веном ещё раз трется об гостя перед тем, как уйти следом за другой кошкой.       Как же на самом деле прекрасно жить с питомцами, вполне весело, не так уж одиноко. Хотя Скарамучча не знает, смог бы быть ответственным вообще. Всё же кошечки и собачки сами себя не накормят, за собой не уберут и не поиграют сами с собой. А Скарамуш не то чтобы готов уделять животным внимание. Себя бы накормить хоть раз в день надо, какая уж тут ответственность.       Посмотрев на оголодавших котов, Скарамучча ищет что-нибудь перекусить и себе. Ставит чайник и роется в холодильнике, пока не слышит в коридоре шаги и не оборачивается. — Уже вовсю хозяйничаешь? — усмехается Казуха, сонно потирая глаза. Волосы растрепаны, не убраны в хвост. Бинты он снял, так что Скарамуш с замиранием сердца рассматривает татуировку. Казуха, видимо, замечает его взгляд, но молчит, проходя на кухню и беря кружки из шкафчика. — Эм… — очнувшись, Скара смущается. Опять залип. — Ты против? — больше с игривой интонацией спрашивает Скарамучча, подходя ближе к парню и пихая его в бок. Тот фыркает, качая головой. — Думаю, меня все устраивает, — Казуха смотрит на Скарамуша с улыбкой, наклоняясь чуть ниже. Скар сглатывает, отодвигая от себя подальше лицо Каэдэхары. — Хватит, а, — смутившись, Скарамуш садится за стол, ожидая, когда хозяин квартиры подаст завтрак, так как сам Скарамучча ничего так и не отыскал в холодильнике. Веном запрыгивает на стол, мурлыча и потираясь макушкой об руку Скара. Тот с легкой улыбкой гладит, лаская шерстку. Стелла же не обращает на них внимание, усаживаясь на стул, чтобы устроиться поспать. — Что? Я не против, если ты тут решил похозяйничать, — Казуха ставит перед Скарамуччей тарелку с салатом, который они заказали еще прошлым вечером, а также кружку с чаем. Поставив завтрак и себе, Каэдэахара садится и посматривает на Скарамуша, который замолкает, краснея. — Давай… эм… возможно, прошлая ночь оставила какие-то недосказанности между нами? — уточняет Казуха, и Скарамучча кивает. Возможно, было такое… например… что теперь? Кто они? Конечно, Скарамуш сказал в шутку, что пока встречаться не начнут, то и спать вместе не будут. А когда начнут? И начнут ли? И вообще вот… ну, что теперь-то, правда! — Ну, мне просто интересно, что будет… дальше? — Скарамучча откашливается, неловко опуская взгляд и вновь цепляясь за руку Казухи и татуировку на ней. Ну… красивая. Рассмотреть даже можно. Чёрные тонкие линии шли от кисти руки до локтя, заходя чуть дальше. А от линий шли кленовые листья. Каэдэхара ловит изучающий взгляд на себе, но лишь только вздыхает. — А что дальше? Что хочешь? Потому что, по сути, теперь ты знаешь мои чувства к тебе, я влюблен в тебя. И что делать с этим, решать тебе. Я ни к чему не принуждаю. Что будет теперь, зависит от тебя, — Каэдэхара жмет плечами. Он не хочет давить на Скарамуччу. Даже если тот поцеловал его, даже если Казуха замечает взаимность в чувствах, это ничего не значит. Скарамуш может и не любить его. Может, поддался какому-то порыву и ответил на поцелуй. Хотя объяснить, как Скара, сам того не зная, подавал Казухе сигналы о чувствах… тяжело. — Серьезно? На меня вешаешь право выбора? — тихо вздыхает Скарамуш. Он ненавидит принимать решения, но теперь, походу, придётся. — Я не знаю. Я не буду врать, что за время нашего знакомства ты стал мне ближе и… ты нравишься мне, да. Я просто не знаю, чего ты хочешь? Точнее, что я должен сделать сейчас и как это сделать правильно, чтобы мы оба были довольны, — Скарамучча не хочет поднимать глаза. Сейчас он слишком смущен и не уверен в себе. Смотреть на Казуху — убийство, он обязательно запутается в словах и скажет какой-нибудь бред. — Скар, — Казуха зовёт его, — посмотри на меня, — тихая просьба, которую Скарамуш исполняет как-то слишком быстро. Он поднимает взгляд вверх, до боли прикусив губу. Каэдэхара молчит, вглядываясь в его глаза и легко улыбаясь. Он кладет свою ладонь на руку Скарамуччи, что лежит на столе безвольным грузом. Скарамуш слегка напрягается, глупо поморгав. — Нотации будешь читать? — не зная зачем шепчет Скарамучча. Голос звучит глухо, почти обиженно, но он не убирает руку. Наоборот — пальцы едва заметно подрагивают под ладонью Каэдэхары, как будто хотят сжаться, может, прикоснуться в ответ, погладить. Но Скарамуш полностью замер, не предпринимая никаких движений, только настороженно смотрит на Казуху в ожидании чего-то. Подвоха? Ответов? Совета? Да хоть что-нибудь.       Помощи, чтобы наконец всё разобрать между ними.       Казуха только качает головой, а его улыбка становится мягче и теплее, хотя на секунду вопрос Скарамуччи ввел его в ступор. — Конечно же, нет. О каких нотациях может идти речь? — он уточняет у Скарамуша, а тот со вздохом жмет плечами. — Ну типа, что я должен говорить, что думаю, а не пытаться угодить тебе и так далее… — неуверенно начинает Скара, но замолкает. Он и сам понимал, что должен быть искренен, а не пытаться подгадать реакцию Казухи. И уж тем более его желания. — Тогда я надеюсь, что ты понимаешь, что это не то, что я хочу. Мне не нужно, чтобы ты… заглядывал мне в рот? Ради чего? Я просто хочу, чтобы ты понял: тебе ничего не нужно решать прямо сейчас. И делать что-то «правильное» тоже. Мы можем просто… обдумать это.Решить, что хотим. Не сейчас, так через месяц-два, а может, и больше. Как тебе угодно. Я никуда не тороплюсь, поверь. Моё мнение ты знаешь, ты нравишься мне, я хочу быть с тобой. И сейчас мне важно знать, что думаешь ты. Хочешь подумать, или у тебя уже есть решение? Но даже если нет, я подожду. Я ждал тебя несколько лет, подождать ещё немного не так страшно, — Каэдэхара фыркает, когда заканчивает, сжимая чужую ладонь сильнее.       Скарамучча моргает, пытаясь переварить эти слова. В его голове слишком много шума — всю жизнь много слишком. Слишком много требований — к себе, к миру, к другим. Слишком много ожиданий — от семьи, от фанатов, от… Казухи? Нет, Казуха предлагает тишину. Просто на секунду остановиться и обдумать, не решать всё сразу, осознать себя? Скарамуш вздрогнул. — Дурак, — выдыхает Скарамучча, но в этом слове нет яда и злости. Скорее растерянность и какая-то благодарность.       Осознал ли он что-то сейчас? После этой ночи? Что он вообще почувствовал после поцелуя? Много чего. Начиная от осознания чувств Казухи, заканчивая осознанием уже своих чувств. И да, чувства были. Он шутил про «встречаться» не просто так. Он был готов к этому. Как будто вчера в голове что-то щелкнуло и стало само собой разумеющимся: они целовались, они чувствуют что-то друг к другу — они должны быть вместе. Нет… не должны. Скарамучча хочет быть вместе.Так правильнее, да.       Вздохнув, Скарамуш хмурится, опуская взгляд на их руки. — Тогда я буду честен с тобой, — выдохнув весь воздух из груди, Скара минуту молчит, собираясь с мыслями. Куда бежать, если он знает, что хочет? — Всю жизнь, что я тебя знал, ты был мне неприятен, — Казуха вздрагивает. — И я не знаю, откуда это взялось. То есть знаю, ты написал про меня всякую гадость, вот я и обозлился на тебя. Тем более, ты раньше… Короче, я пытался равняться на тебя, когда был младше, — кое-как выговаривает Скарамучча, заставляя Казуху уже замереть. Что происходит? — Ты равня- — Помолчи и не перебивай, — сразу же затыкает Казуху Скара. — Это не было чем-то прям «Вау! Это Казуха! Я буду как он!», я не был твоим фанатом. Но, поверь, и ненависти беспочвенно и просто так никогда не бывает. Я относился к тебе нормально, считал тебя лучшим, по крайней мере из тех, кого знал. А потом с возрастом хотел с тобой соревноваться и постоянно ждал своего совершеннолетия, чтобы попасть с тобой в одни соревнования. Но тогда ты стал про меня писать всякую дичь, что я в таком возрасте как-то особенно агрессивен и настроен негативно на аудиторию и коллег. Написал, что так распугаю всех. А мне стало обидно, что ты почему-то за моей спиной пишешь про меня такое, как бы… По-хорошему надо в лицо бы, что ли? В общем, сейчас я понимаю, что ты резко отреагировал на мою грубость, но я тогда тебе ничего не делал, и мне стало обидно, что ты что-то про меня пишешь! И так началась и закрутилась вся эта интернет-ненависть. Потом сам не заметил, как внушил себе это окончательно. Да и будешь ли ты винить меня в мои 15 лет? — Скарамучча замолкает, поглядывая на Казуху. Нормально ли начать так издалека? Чтобы в итоге рассказать о чувствах? Наверное, нормально, ведь Скарамуш хотел бы рассказать всё Казуха и дать понять, как теперь изменилось его мнение. — Прости меня за это, — вздыхает Каэдэхара, кое-как отойдя от шока. — Я вряд ли имел тогда, пару лет назад, ввиду что-то плохое, но теперь понимаю, что говорить такое о подростке было… не совсем правильно. Я не помню, что тогда написал, но, видимо, ничего хорошего, — Скар пожимает плечами. Он сам уже не помнил, что именно Казуха писал про него и что так задело его. Видимо, просто сам факт был неприятен. — И мне жаль, что я испортил тебе впечатление о себе. — Теперь это в прошлом. Я, конечно, понимаю, что какое-то время я игнорил тебя, а потом обида стала хуже, и я уже не стеснялся тебя как-то оскорблять в интернете. А потом стало привычкой. Привычно думать, что ты какой-то идиот. Привычно думать, что мы враги и соперники. Что никогда не будем друзьями и никогда не сойдемся во мнении или, что хуже, характерами, — Казуха тихо смеётся, заставляя наконец Скарамуччу наконец расслабить плечи. — Получается, теперь что-то изменилось? — осознав, куда всё идёт, Каэдэхара тоже расслабляется, опуская взгляд на их руки. Скарамуш неосознанно повернул ладонь и теперь тоже держит Казуху за руку, поглаживая теплые пальцы. — Да. Ты оказался… не таким, как у меня в мыслях. В ожиданиях. Добрый. Смешной. Заботливый. В общем, как-то в итоге весь твой образ «худшего на свете человека» разбился, и я узнал, кто такой Казуха. Просто Казуха. И, кажется, я начал влюбляться. Сначала не понял, убегал от тебя, обижался, оскорблял, а потом… Когда ты отвез меня на то место, когда рассказал о Томо… Я окончательно понял, что ты совершенно другой, и я хочу… хочу… быть?.. с тобой… — Скарамучча неуверенно затыкается, не зная, поднять взгляд на Казуху или лучше не смотреть. Смущение захлестывает его, и он не решается поднять взгляд. — Ты так предлагаешь начать встречаться? — всё же уточняет Казуха, кое-как пытаясь не потерять самого себя в этом разговоре. Эмоции уже бьют через край. Хочется вскочить, поднять Скарамуччу, обнять, поцеловать, сжать крепко-крепко. Закричать от счастья, просто осознавая, что те несколько лет влюбленности, сначала слабой, незаметной, а после с каждым днём всё сильнее и сильнее, оказались теперь взаимны. — Да? — не выдержав, Скарамучча поднимает взгляд на Казуху и тихо верещит, когда тот подскакивает к нему, крепко обнимая. А после быстро чмокает, от неожиданности Скарамуш поворачивает голову, так что их носы врезаются в друг друга, неприятно отдавая легкой болью. Каэдэхара из-за этого отстраняется, разглядывая лицо Скара, всё ещё не веря, что может просто… правда, просто прижать его к себе, поцеловать и не услышать в ответ протесты и ругань. Ну, или услышать, но не такие же, как раньше. — Ты даже не можешь представить, как я… счастлив, — тихо проговаривает Каэдэхара, опускаясь на колени перед Скарамуччей. Тот неловко следует за ним на пол, слезая со стула. Ему не хотелось бы, чтобы Казуха сидел перед ним на полу, так ещё и на коленях. — Ты и правда дурак, — выдыхает он, снова беря ладонь Казухи, но уже самостоятельно, и проведя несколько раз по чернилам на коже. Он касается тонких линий, прикусывая губу. — Красиво, — бормочет Скарамуш как будто сам себе. — Но что она означает? У тату же есть свое значение? — как и у почти всех татуировок, Скарамучча знал, есть своя история или свое значение. И у Альбедо есть тату. Только вот значение не рассказывал. Но есть! И тату, и значение.       Казуха чуть склоняет голову, наблюдая за ним. Улыбка сама по себе расползается по лицу, когда он следит за движениями Скарамуччи, который аккуратно, как что-то хрупкое, оглядывает линии на коже, вырисовывая рисунок. — Символ перемен и быстротечности мгновения. Но для меня ещё и влюбленность, — на последнем слове голос Казухи дрогнул, Скарамуш слегка хмурится, но не подает виду. — Очень пафосно, — фыркает Скара. — И мило, — добавляет уже тише. — Может быть, — легко соглашается Казуха, а после совсем тихо добавляет. — Но сейчас мне кажется, что мгновение очень длинное. И я не хочу, чтобы оно заканчивалось.       Скарамучча замирает. Поднимает глаза. В них вихрь эмоций, от легкого веселья, до какой-то сладкой до скрежета зубов нежности. Помотав головой, он вновь фыркает, только уже пытается скрыть смущение. — И что мне с тобой делать, Каэдэхара? — совсем тихоон шепчет вопрос, на который не ждёт ответа. Но Казуха легко пожимает плечами. — Любить и кормить, — он указывает на стол, где стоял недоеденный завтрак. Уж скоро и чай остынет. Скарамучча тихо смеётся, проведя по татуировке выше и только сейчас замечая, как резко и странно прерываются линии, а один лист наполовину не закончен. Странно.       И Казуха замечает это, замолкая и мрачная. Скарамуш неловко на него смотрит, не зная, что делать. Он помнил, что за татуировкой была история. Мрачная? Не зря Казуха скрывал ее за бинтами. И не зря сказал как-то, что она связана с Томо… Скарамучча только сейчас вспоминает это и хочет как-то перевести разговор, но Каэдэхара хватает его, осторожно потянув к себе. — Что же, раз ты рассказал кое-что о себе, думаю, будет честно, если я тоже поделюсь кое-чем, — сглотнув, Казуха смотрит на свою татуировку, нежно проведя по ней рукой. — Тебе не нужно, если ты не хочешь, — неуверенно начинает Скарамуш, не зная, что делать. — Я бы хотел, — качает головой Казуха, вздыхая. — В этой истории нет никакого секрета. Ты, наверное, помнишь, что я рассказывал тебе о Томо, — дождавшись кивка, Казуха проложил. — Я не сказал тебе лишь один факт: мы были вместе.       От этих слов Скарамучча крупно вздрагивает, не зная, что делать. Отодвинуться? Наоборот, прижаться и обнять? Как отреагировать? — Мы были вместе очень-очень давно. И расстались, как только поняли, что не подходим друг к другу. Мы начали встречаться ещё в средней школе, знаешь, вся эта первая школьная любовь? И мы были долго вместе, пару лет. Потом просто осознали, что это уже просто привычка, целоваться не хотелось, обниматься только иногда. Хотелось больше проводить время как друзья, чем как любовники. Пришли к выводу расстаться. А там и совместное выступление предложили. Мы долго готовились. И вместе с этим пришла идея набить друг другу татуировки в честь нашей первой любви. Перемен в нас. Всё это, — Казуха сглатывает. — Он занимался татуировками, научил меня немного. Я успел закончить ему тату, но он… он так и не успел мне, — воспоминания о дне аварии до сих пор стоят у Казухи перед глазами. Хотя прошло не так уж много. Четыре года? Возможно, уже и правда… Так много. Хотя он помнил это как вчера, все эти звонки, попытки узнать, где Томо, как он, в какой больнице. А потом просто… Смерть… буквально. И никаких больше чувств. — Я закрываю тату потому что мне не хочется показывать что-то, что осталось от Томо, но и… Я не хотел бы и скрывать. Просто самому ещё… тяжело, — вздохнув Казуха качает головой, закрывая глаза. Но резко их распахивает и вздрагивает, когда Скарамучча наваливается на него, крепко обнимая. — Прости… мне так жаль, — Скара прижимается к нему, как-то неловко и неуверенно касаясь его щеки своими губами. Казуха легко улыбается, вытирая вдруг непонятно откуда взявшиеся слёзы со своих щек. Он осторожно чмокает Скарамуша в ответ, качая головой: — Тебе не нужно извиняться. Тебе не за что извиняться, — он кивает на стол, напоминая о том, что их ждёт завтрак. — Не будем о плохом, теперь это просто наше прошлое, — Казуха встаёт, подавая Скарамучче руку. Тот встаёт и садится за стол, кивая в ответ.       Да… наверное, это так.       Казуха подогревает им кипяток и разбавляет чашки, чтобы не пить совсем холодный чай. Когда Томо не стало, он наотрез отказался от парных выступлений. Верил, что больше никогда не пойдет на это. Он был не готов. Больше не хотел. Обжегся. Он был уверен, что ничего не изменится.       Пока в жизни не появился Скарамучча.       Пока он не влюбился в него по уши.       И пока от Яэ Мико не пришло предложение о сотрудничестве.       И он понял. Он больше не упустит шанс. Не потеряет его. Он попробует ещё раз. И в этот раз не обожжется.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Итэр с улыбкой собирает вещи, помахав близнецам рукой. Те же стоят в коридоре; Дориан обувается; а Альбедо натягивает на голову шапку, поправляя светлые волосы. Они уже собирались домой — весь день проведя вместе с Итэром, близнецы были на седьмом небе от счастья. Тот баловал их, вкусно накормил обедом, хотя Альбедо ещё неловко пытался отказываться от больших порций, придерживаясь диеты, но после уговоров и со стороны Дориана сдался. День прошёл быстро, так что братья решили идти домойю Завтра тренировки, стоило отдохнуть и выспаться перед ними. — Держите, это небольшие гостинцы. Надеюсь, понравится, — протянув пакет Дориану, Итэр тепло улыбается. Заглянув в пакет, старший Крайдепринц неловко улыбается в ответ. Заботливая сторона Итэра была самой неожиданной вещью в их новообретенных отношениях. То есть, конечно, Итэр и до этого заботился, кормил, угощал, справлялся о самочувствии, пытался помочь при любом удобном случае. Но чтобы так… Дать приготовленной домашней еды, два ломтика торта и сверху сладости — ну, это что-то. — Спасибо, — Дориан секунду мнется, а после тянется к Итэру и чмокает его в щеку, неуверенно застыв. Тот расплывается в улыбке, глянув ожидающе и на Альбедо, который, закончив поправлять свой внешний вид, увереннее, чем старший брат, тянется и тоже чмокает длинноволосого.       Кажется, после этого Итэр совсем расцветает, притягивая братьев к себе и по очереди отвечая на их поцелуи уже своим в уголок губ. — Напишите, как доберетесь домой, — просит их Итэр, отпуская наконец. Они прощаются, и братья уходят, спеша к ожидающему их такси. — А хорошо день прошёл, — шепчет Альбедо уже в машине, переплетая пальцы с пальцами Дориана. Тот тепло улыбается, кивая. — Да… надеюсь, мама нас не потеряла ещё.

…

      Добравшись до дома, близнецы входят в совсем тихую квартиру. Обычно когда мама была дома, то был слышен телевизор. Странно, неужели она ещё не вернулась домой? Было уже поздно.       Дориан кладет на столик в прихожей подаренный пакет и разувается вместе с Альбедо, вдруг слыша шаги.       Подняв лица, близнецы, попутно снимающие с себя куртки, смотрят на маму. И замирают, когда видят какой-то… ужас? на лице матери. Та застыла, смотря на них, как на прокаженных. И неловко близнецы смотрят друг на друга, наконец, заметив проблему. На их шеях были засосы… И они не потрудились никак их скрыть. О чем можно говорить, они теперь знали, что их мама догадывается про их отношения. Дориан уже разговаривал с ней по этому поводу. И что делать? Как успокоить маму?       Тишина в прихожей сгущается настолько, что, кажется, её можно резать ножом. Рэйндоттир смотрит на них — и взгляд её хуже пощечины. Хуже крика. В нем смесь ужаса, отвращения и такой боли, от которой у близнецов самих сердце разрывается. — Мам, мы… — начинает Дориан, но останавливается, потому что не знает, что должен сказать. Правду? Какую именно? Обмануть? Каким образом? Он инстинктивно делает шаг вперёд, заслоняя за своей спиной Альбедо, что от испуга замер на месте, почти не моргая.       Рэйндоттир поднимает руку, качая головой. — Не надо, — голос у неё севший, чужой. Она переводит взгляд с одного сына на другого, задерживаясь на их шеях, на этих дурацких засосах, которые они даже не попытались прикрыть. Пазл в голове наконец складывается. Сколько раз она почти ловила их за руку? Трудно посчитать. Они думали, что умнее, что умеют скрываться. На деле она видела их целующимися после тренировки. Всегда после этого старалась быстрее уйти, говоря себе, что просто почудилось. А на выходных? Сколько раз она замечала их спящими в одной постели? Но ничего не говорила. Не могла. Но сейчас… Это всё слишком зашло далеко. — Я надеялась, что ошибаюсь…       Голос у неё тихий, но для близнецов он как гром среди неба. Те вздрагивают, не зная, что делать.       Она знает. Теперь знает.       Альбедо чувствует, как дрожит рука Дориана, которую он сжимает за своей спиной, пытаясь дотянуться до брата. Сам он, кажется, совсем уже не дышит. В голове только: Мы не подумали, мы ошиблись, что говорить, как оправдаться, как исправить, как-как-как… — О-о чем ты? — голос Альбедо дрожит, он пытается дать шанс маме сделать вид, что ничего не было. Она ничего не видела. Не будет ссор? Не так ли? Он уже знает ответ. — Не притворяйся дураком, Альбедо, — Рэйндоттир криво усмехается, и в этой усмешке столько горечи и какой-то ненависти, что у Альбедо подкашиваются колени, и он почти заваливается на старшего брата. — Я не слепая. Я давно уже заметила это всё. Я вижу, как вы смотрите друг на друга. Как прикасаетесь. В конце концов, сколько раз почти ловила за поцелуями и обжиманиями, как будто каждые же братья лезут друг другу в рот, — она выплевывает эти слова так… так злобно. У Дориана всё сжимается внутри. Он слышит, как Альбедо позади него всхлипывает, теперь полностью опираясь на спину брата. Почему… почему мама никогда не говорила им? Когда только заметила? Надеялась, что они наиграются и перестанут? Не могла свыкнуться с мыслью? И этот разговор, что у них был недавно. Это намёк, да? Намёк, что она знает, и надо прекращать. А они не прекратили. Даже хуже. Пришли растрепанные и с засосами на шее. Тут даже Итэра приплетать будет без толку. Что она подумает, если они скажут, что в отношениях втроем? Кажется, будет только хуже. — Мама, это не то… — Дориан пытается вступиться, заслоняет Альбедо окончательно собой, давая возможность хотя бы так избежать этого. Но Дориан не знает, что сказать. «Это не то, что ты подумала»? Это как раз то. — Мы просто… — Что «просто»?! — вдруг Рэйндоттир срывается. Голос её взлетает до крика, и близнецы крупно вздрагивают, приживаясь друг к другу. — Что вы просто спите друг с другом? Просто трахаетесь, пока мать на работе? Просто целуетесь, думая, что никто не видит этого?! Вы вообще понимаете… понимаете, что это ненормально?!       Альбедо чувствует, что из-под ног уходит земля. Слово «ненормально» бьет наотмашь, оставляя кровавые ссадины прямо на сердце. Он не готов был это слышать. — Мы же не делали ничего плохого… — слова вырываются сами. Он пытается сказать тихо, но голос не слушается, становится громче, почти истеричным. Дориан хватает его за руку, пытаясь успокоить, заткнуть. — Ничего плохого?! — Рэйндоттир смеётся — страшно, надрывисто. — Вы мои сыновья! Братья. Кровные братья!!! Вы буквально близнецы, и вы… — она не может договорить, зажимает рукой рот, сглатывая подступающие рыдания. — Мамочка, пожалуйста, — Альбедо испуганно тянется к матери, хочет найти ласку, успокоить её, себя, брата. Но Рэйндоттир отшатывается, как от огня. — Не трогай меня, Альбедо! — она смотрит на него, крича, а в этом крике столько боли, что Альбедо замирает, чувствуя, как сердце скоро не выдержит. Он тяжело дышит, слёзы текут по щекам, и он только и может, что хвататься за ладонь Дориана, сжимая её как тиски. — Не смейте ко мне прикасаться! Оба! Я не понимаю… я не понимаю, как вы стали такими… — женщина качает головой. — Но мы твои дети! — Дориан всхлипывает, пытаясь сдержать слёзы, но те предательски поступают, садня горло. — Мы ведь не изменились. Мы всё такие же твои сыновья… — Вы изменились, — Рэйндоттир качает головой, отступая на шаг, словно хочет оказаться как можно дальше от них. — Я не понимаю, как это могло произойти. Я ведь растила вас совсем не так. Даже огораживала друг от друга, чтобы вы не привязывались. А вы… Я так гордилась вами. Тобой, Альбедо, когда ты брал золото. Тобой, Дориан, когда твоя команда выигрывала… Где же мои мальчики? Почему… — она сглатывает. — Мама, это же мы. Мы здесь, — Дориан делает шаг вперед. — Мы здесь, мама. Мы всё такие же. Мы просто… просто любим друг друга… Разве это… плохо?       Кажется, эти слова были сказаны зря. — Любите?! — Рэйндоттир хлопает ладонью по столику в прихожей. Рядом зеркало дребезжит от удара, заставляя и парней снова испуганно сжаться. — Вы даже не понимаете, о чем говорите! Какая любовь у вас?! Вы братья! — она закрывает глаза, стирая слёзы, что вот-вот побегут по щекам, предательски замылив зрение. — Мы знаем, мама! — вскрикивает Дориан, он понимает уже, что Альбедо теперь и слова не скажет. Тот сжался и просто уткнулся в его спину, рыдая. — Мы знаем… — чуть тише уже говорит. — И всегда знали. И мы знаем, что ты нас такими не примешь. Мы боялись этого момента с тех пор, как… сами поняли, — Дориан сжимает ладонь Альбедо, дыша через раз. Тот больше не мог стоять, качаясь рядом с братом. — И правильно, что боялись, — в голосе Рэйндоттир прорезается сталь. Она вытирает слезы тыльной стороной ладони и смотрит на них уже практически спокойно. Холодно… как и всегда. — Потому что я не смогу это принять. Никогда. Мне противна сама мысль, что вы делаете друг с другом что-то… такое.       Братья стоят, не зная, что делать. Любое действие кажется слишком резким. Слов нет. Они не знают, что теперь будет дальше.       Пока Рэйндоттир не открывает шкаф и не выбрасывает все куртки братьев, а после не вытаскивает чемоданы. Всё внутри у них холодеет. — Собирайте вещи. Быстро. Потом вернетесь, пока меня не будет дома и заберете остальное. Но чтобы после ноги вашей в этом доме не было. И, Альбедо, больше не будет наших тренировок, так что можешь спокойно оставить этот спорт, как и хотел, — Рэйндоттир разворачивается, уходя быстрым шагом в свою комнату. — Я видеть вас не хочу… — шепчет она, заставляя братьев наконец отмереть.       Альбедо громко захлебывается слезами, пока Дориан не заставляет его взять чемодан и не ведёт в комнату. Они складывают свои вещи быстро, Дориан пытается успокоить свое сердцебиение, успокоить свои мысли, слёзы. Слышит, как в соседней комнате Альбедо плачет, но так же слышны звуки выдвигающихся ящиков. Дориан кусает губу, собирая вещи, которые кажутся нужными на первое время.       Они встречаются в прихожей. Альбедо немного успокоился, стирает следы слез с щек, дрожа. Дориан берет ключи, пакет Итэра и чемодан, выходя из квартиры. Теперь, когда здесь их встретил такой холод, она кажется чужой. И как такой прекрасный день превратился в худший?       Альбедо следует за ним, шмыгая носом и икая. — Дориан… что нам делать — на улице уже темно и холодно. Альбедо жмется к брату, пытаясь согреться, но его бьет крупной дрожью, то ли от истерики, то ли от холода. Дориану надо быстрее думать. — Надо куда-то ехать. Можно позвонить Итэру… — Нет! Пожалуйста, давай не будем впутывать в это его? Хотя бы сейчас, — Альбедо останавливает руки Дориана, что потянулись за телефоном. Он крепко держит их, умоляя не звонить. — Он наш парень… Наверное, — старший вздыхает и трёт лицо, пытаясь хоть что-нибудь придумать. — Куда нам тогда идти, Альбедо, скажи? У нас так много друзей, что нас приютят? — зло фыркает Дориан, но заметив, как Альбедо хмурится и напрягается, успокаивается. Еще не хватало и им поссориться. — А если мама… если она передумает? Успокоится? Может, уже завтра позвонит? — тихо спрашивает Альбедо, дрожа. — А если нет? — Дориан все же достает телефон. — Мы не можем гадать. Нам нужно где-то переждать сегодня. Сейчас. Пока ты не замерз, а я… не знаю, что сделал, — Дориан выдыхает, заходя в карты и ища в них что-то.       Альбедо сглатывает, вытирая лицо, снова шмыгая носом.       Через пару минут Дориан заказывает такси, вздыхая. — Нашел отель какой-то. В такое время заселяют, так что поехали туда, — выполнив просьбу не звонить Итэру, Дориан убирает телефон. Такси все равно приедет через пять минут. Он понимал и желание Альбедо не втягивать Итэра в это. Они даже не вступили в отношения. Итэр и так сегодня с ними носился. И они оба были не теми, кто просит о помощи. Они справятся.       Дориан притягивает к себе Альбедо, пряча его от ветра и от всего мира, согревая своими объятиями. Тот дрожит, тихо всхлипывая. — Все будет хорошо.       Альбедо кивает в плечо брата. Мокрое. Тёплое. Он плохо верит в эти слова, но… хотелось бы верить.       Может, потом Дориан увидит у себя в оповещениях обеспокоенное сообщение от Итэра. «Итэр: У вас всё хорошо? Добрались?»

⊹──⊱✠⊰──⊹

— Да-да, ребят, я скоро! — Тарталья машет рукой, выходя из зала и прихватив с собой телефон. Весь вспотевший, он вытирает со лба влагу, вздыхая. Ну что за дни, скоро игра, а они как назло начали тренироваться в два раза реже.       Пройдя в раздевалку, он берет воду и одним глотком выпивает почти половину бутылки и блаженно вздыхает. Два часа беспрерывной тренировки плохо на него влияет.       Сев на скамью, он достает телефон, чтобы проверить новые сообщения. Его палец неожиданно застыл на незнакомом номере, заставив напрячься. Кто это? Ему редко пишут с незнакомых номеров, что за шутки? «Здравствуй, Чайльд, надеюсь, ты не забыл про наш старый уговор. Я как-то говорила, что свяжусь, когда ты будешь мне нужен. Наверное, ты прекрасно знаешь, что скоро будут соревнования. И мне не нравится пара человек, которые должны там появиться. В частности, одна давно уже нашумевшая пара. Будь добр, позвони мне, я хотела бы обговорить с тобой кое-что. Если же ты решишь меня проигнорировать… Не забывай, с кем имеешь дело. Думаю, Чжун Ли будет интересно узнать о тебе кое-что новое. К.»       Тарталья громко стонет, скатываясь по скамье вниз и зарываясь ладонью в волосах. Он узнал. Понял, кто это. Отшвырнув подальше телефон, он встаёт, вновь делая глоток воды, но уже машинально, чтобы успокоиться. — Думаешь воспользоваться мной так грязно, да? — вздыхает Чайльд, глядя в стену. Как же он это ненавидел. Он понял, к чему всё идёт, он видел своими глазами тренировки той пары, которая должна разорвать весь интернет. У них огромные шансы, будет огромная поддержка. О них будут говорить все. И он не полезет это ломать.       Ну нет, он ни за что не будет подставлять их. Даже слова не скажет.       Плевать, что про него расскажет это сумасшедшая.       Он больше не сломает Скарамучче ничего. Никогда. Не встанет на пути. Лучше бесить его, пытаться задеть, но никогда не попытаться снова серьезно навредить. И никогда не позволить даже кому-то сломать ему карьеру.       Он хватает телефон, ещё раз перечитывая сообщение.       Какое ему дело до Чжун Ли? Тот помешан сейчас на своём, даже не видит, что происходит перед его носом. Какое ему дело до каких-то секретов Тартальи? — Да пошла ты нахуй, — шепчет он в тишине раздевалки, кидая чужой номер в чёрный список и удаляя сообщение.       Ничего он не должен. Особенно не должен марать свои руки о такую грязь. Он не испортит что-то Скарамучче. Не снова.       Сев обратно на скамью, он прикрывает глаза. В голове проносится испуганный голубой взгляд, нос, который когда-то был размазан в кровью Из-за него, из-за Тартальи. Он помнил, как слышал громкий крик, полный боли. Помнил, как чужое тело упало на холодный лёд. Плохо помнил, как подъехал со всей скорости к нему, как поднял, пытался привести в чувства, но, видя только кровь, только красное, он ринулся на выход. Плохо помнил, как сбросил с себя коньки, неся на руках чужое тело хоть кому-нибудь, кто мог помочь. И совсем не помнил, что было дальше.       Скарамучча его ненавидит, и Тарталья не сделает ничего, чтобы это исправить. Кроме… — Наверное, он так и не догадался, от кого цветы, — он хмыкает, открывая глаза. Картинки того страшного дня мелькают в памяти довольно часто. Он намного сильнее виноват перед ним, чем перед какой-то девушкой, которая ему когда-то помогла, и теперь считает, что может манипулировать. Ему всё равно. — Правда, что они могут изменить?.. Вряд ли это достойно прощения.       Тарталья встаёт, громко фыркнув и покачав головой. Совсем уже с ума сошел, болтает с собой. Надо уходить, пока никто не заметил, как он здесь сам собой говорит. И правда за психа посчитают.       Он выходит из раздевалки, возвращаясь на лёд.       Возможно, ему следует что-то сделать… Надо бы предупредить Казуху и Скарамуччу…