Обуздание смерти

«Он все еще говорит, хотя и умер»

(Евреям 11:4)

      Как неуемно время. Как быстро вертится земной шар, как тепло прикасаются к коже лучи восходящего солнца, и как прекрасны блестящие под окном капли росы, прозрачные и холодные. Вот бы сейчас упасть в траву, вот бы зарыться пальцами в мокрую землю и вдохнуть полной грудью смешанный запах сырости и свежести утра, ласково принимающего в новый день, по какой-то причине вновь не ставший последним. Сердце неуемно бьется в такт стрелке часов, то и дело пропуская ритм, вибрируя внутри, забываясь, совсем скоро пытаясь нагнать прежний темп, но все тщетно.       Авелина чувствует жгучий холод металлического поцелуя ограды, так старательно отделяющего её от забвения, от желанного чувства скрыться от людских глаз, утонуть в пучине неизвестности и больше никогда не видеть ужасов жизни. Больше никогда не чувствовать ни боли, ни слез, ни обиды, ни радости. Ничего.       Её тело — бомба замедленного действия. Оно умирает. И она как никогда хочет помочь ему наконец совершить начатое дело, ведь останавливаться на половине пути — это так неправильно.

Родители всегда учили её идти до конца.

      С ранних лет Авелина была приучена жить так, чтобы дело ни при каких обстоятельствах не оставалось недоделанным, и чтобы каждая ее мысль, каждое её движение было наполнено смыслом, ведь иначе жизнь ничего не стоит, и место такому человеку — заживо гнить, не более. Успех же приходит к работящим, и, как говорила мать: «Лишь тебе выбирать, будешь ли ты его частью, или же так и останешься мешком, склеенным из костей, мяса и плоти, ни на что, кроме слез, не способным».       Теперь Авелина была равнодушна к этим мыслям. Появись они в ее голове года четыре назад, она бы и вовсе не поверила в то, что выберет между этими двумя вариантами непременно последний, наименее выгодный для себя и своего бренного существования в реалиях мира, живущего по законам джунглей.       Более того, какого бы была ее тревога в момент осознания, что состоявшийся выбор — это и не выбор вовсе. Это что именно есть предначертанный судьбой крест, теперь воткнутый в больное тело насквозь, врезавшийся в кости с особой жадностью, остервенело дробя все, что только попадется на пути, при каждом движении причиняя лишь боль. И эта боль, это тупое жгучее чувство настолько въелось в её душу, что не только стало её частью, но и вовсе заимело её лицо.       Эта боль просыпалась за нее по утру, в моменты, когда небо еще только занималось рассветом. Это она, это не Авелина, шла в ванную, принимала душ, чистила зубы. Это именно она ходила на все важные для поддержания жизнеспособности тела процедуры. Авелина, к слову, этого и вовсе не хотела. Она этого не просила. Будь у неё выбор, она бы непременно погубила свое тело при первой же возможности, а вместе с ним убила бы и зверя, так виртуозно сменяющего маску за маской при каждой встрече с людьми. Но почему-то каждый раз вместо того, чтобы отучить его кусаться, она все больше привыкала к медленно смыкающимся на шее клыкам, скорее предпочтя любить их, нежели ненавидеть.       Легкий скрип прогнувшихся под руками железных ржавых перил вынуждает вздрогнуть и на секунду засомневаться. Происходящее вокруг более не сон, оно пугает, но, как это обычно бывает, вместе со страхом манит с собой, вперёд, в неизвестность.       Авелина закрывает глаза и, не долго думая, разжимает пальцы.