эмоции

мягкая тишина была их вечным спутником, третьим лишним в тесном помещении архива. другие молчать не любили, зато любил келус; ему, кажется, тишина на сердце не давила, и кратких реплик дань хэна вполне хватало — что самого архивиста странным образом зацепило. руки дань хэна проходились по корешкам книг, внимательные глаза цеплялись за названия, выученные наизусть, виденные множество раз. не менее внимательно за его движениями следил келус — сидел где-то в углу на красном стуле, уже привыкший к обстановке внутри поезда, краем глаза поглядывал в мигающий терминал, но чаще — наблюдающий за размеренной жизнью коллеги. дань хэн унимал эмоции, но краешком сознания понимал, что долго это состояние — тихое и холодное, привычное сердцу, — не продержится. с первой их встречи от привычного чёткого хода мыслей то и дело отвлекали лишние переменные: глаза, жидкое золото которых чаще всего поблёскивало мягкостью, голос, твёрдый и умеренный, какого не хватало в обществе первопроходцев с самого прибытия на экспресс, и губы, эти слегка поджатые бледно-розовые губы, которые то и дело трогала лёгкая улыбка. дань хэну точно не нравилось, что происходило с ним, и всё же не признать он не мог — это тянуще-сжимающее ощущение где-то под рёбрами вызывало болезненное удовольствие. келус смотрел на него часто-часто, украдкой или прямо; в случае опасности непреднамеренно отшатывался в его сторону; бегал взглядом с собеседника на его, дань хэна, лицо, когда не мог найти ответа. такое пристальное внимание было привычным, всё-таки, ехидный голосок химеко слишком часто объявлял о партнёрстве с март, а её ледяных зверей он находил почти в каждом углу экспресса, но внимание келуса было другим — с самого первого взгляда, брошенного из-под седых ресниц в полусознательном состоянии, когда губы дань хэна едва-едва не коснулись его — ещё когда мысль об этом не застывала в сосудах очередным тромбом. когда внутренние часы давали знать о конце собственного рабочего дня, дань хэн садился на кресло, чувствуя страшную тягу к сну, но заснуть не мог — почти сразу, освободившись от множества отчётов и информации, мысли оказывались заняты образом таинственного юноши. спустя неопределённый срок проведённый в каждодневных мечтах о первопроходце, пришлось признать: желание зарыться руками в копну мягких серых волос да как следует истерзать губами рот келуса было отнюдь не дружеским. на самом деле, ему ли жаловаться? лишь бесцеремонное вмешательство март не дало этим мечтам воплотиться в жизнь, даже когда этих мечт ещё не было в голове дань хэна — наверное, впрочем, лишь это спасло его от полного краха, полного падения в бездну эмоций. эмоции. такие чуждые, такие раздражающие и отвлекающие, резвые и цветные, они не подходили миру дань хэна от слова совсем, не трогали и уголка губ, не пускали в ровном взгляде рябь из чувств, и всё же потихоньку одолевали — словно само присутствие келуса рядом осторожно вводило их в закрытое ото всех сердце. ото всех ли? келус медленно облокачивается на перегородку совсем-совсем рядом с дань хэном, смотрит на него безотрывно — а тот необъяснимо страшится смотреть в ответ. сглатывает тугой ком в горле, отводит ледяной взгляд на дальнюю стену, облизывает высохшие губы, и проклинает сердце — его ритм сейчас сбит, ускорен и безнадёжно испорчен. дань хэн сходит с ума, иначе он бы не слышал в этом сердцебиении чужое имя. чужое ли? наверное, грубо так говорить о том, у кого одно лишь имя и осталось — дань хэн, впрочем, предпочёл бы и самому забыть обо всём, что осталось позади, быть может, так стало бы легче принять свою любовь, свои чувства, свои эмоции. ему не нравится то, что происходит. впервые за долгое время кажется, что он теряет контроль над собой. — дань хэн, — зовёт келус. в комнате сухо и туманно. дань хэн медленно смотрит на юношу, невольно любуется. — ты мой космос, дань хэн, — говорит келус, слабо — умилительно — краснеет, улыбка трогает его губы. архивист смотрит пристально, замирает взглядом на золотых глазах. он сходит с ума, или в тех сейчас сверкает много-много огней, переливаются галактики и зажигаются звёзды? — я люблю тебя. он сходит с ума. дань хэн подходит молча, не потакает желанию ускорить шаг, и тут же рукой обводит мягкую щёку, пальцы замирают на подбородке. — выброси меня в космос, — произносит в самые губы, отчего келус приподнимает брови в удивлении. — за что? — за то, — говорит дань хэн тихо-тихо, прикрывает глаза; серые ресницы слегка щекочут, — что я собираюсь сделать. и он теряет контроль. губы келуса складываются в идеальную «о», прежде чем их неторопливо сминают губы дань хэна. там, в черноте зрачков, на кончиках пальцев, на краешке языка, эмоции вырываются наружу. дань хэн гладит выступающие ключицы, слегка забираясь чуть ниже, отчего по коже келуса табуном заходятся мурашки; целует архивист страстно и долго, каждая встреча языков уходит едва ли не болезненным импульсом в каждый сантиметр тела; дань хэн гладит его волосы на затылке, и неловко, подрагивая и тихо-тихо постанывая, келус гладит чёрные волосы в ответ. прикосновения обжигают, а дань хэн становится ядом, наркотиком — келусу хочется большего, он не уверен, что после конца поцелуя сможет сдержать тихое «ещё». кислорода не хватает, ноги ватные, лёгкий мороз окутывает конечности — ощущение, что дань хэн действительно оказался в космосе, как и просил до этого. это неважно. надышаться — друг другом — он ещё успеет. а пока, жадно-жадно и без остатка вбирая вкус келуса, дань хэн позволяет себе раствориться в эмоциях.