эмоции

в какой-то момент просыпаться посреди ночи стало привычным делом для дань хэна — и очень быстро стало привычным и для келуса тоже. келус просыпался даже раньше. всем телом ощущал, как беспокойно возится на кровати спящий любовник; слышал сквозь тонкую грань чуткого сна громкое дыхание и тихие стоны; улавливал тревожную дрожь в неровном сердечном ритме, пока всё это не выбивало из тёмных снов в тёмный архив, где келусу, сонному, едва осознающему реальность, приходилось беспомощно ждать, пока кошмары пробудят и дань хэна. келус переживал. кошмары беспощадно вырывали дань хэна из мирного морфеева царства каждую ночь; он осунулся, побледнел, начал прятать за книгами зевоту, слабо вздрагивал, когда кто-то внезапно заставал его в момент задумчивости, и выглядел — редко, только в короткие секунды после пробуждения — так жалобно, напугано, тревожно, что сердцу становилось больно. мужчина долго и с трудом ловил воздух, мелко дрожал под руками первопроходца; на все вопросы отмалчивался, растерянно уводил взгляд под влажными ресницами в сторону, будто слепо пытаясь отыскать где-то на книжной полке ответы на все вопросы, медленно приходил в себя. келус молчал тоже: мягко находил на простыни чужую ладонь и сжимал в своей, вяло игрался со спутанными чёрными прядями, осторожно опускал дань хэна обратно в кровать лёгким нажатием на грудь и на самой грани сна поцелуем мазал по чужой шее, ощущая краешком губ чужой пульс — всегда успокаивающийся после этих действий. и засыпал снова, нежась в объятиях, надеясь отвести мрак из чужого разума на остаток ночи.

***

дань хэн с интересом прислушивался к сердцебиению келуса — гулкий ритм то и дело оказывался перебит песней созвездий и небес, шёпотом забытых миров и золотистой гнили. журчание багровой сверкающей смеси ихора и крови, качающееся по телу неспокойным сердцем, напоминало вой из самых глубин чёрных дыр, где всё живое гибнет — солнечный ветер, погасшие звёзды сливались в той заупокойной мессе стелларона. и дань хэн не знал, было ли это правдой, или мозг услужливо подкидывал самые ужасающие сюжеты в утомлённый кошмарами рассудок: ходячая опухоль, в любой момент келус мог уничтожить наследие акивили, чужие планеты и всех в округе — и тогда даже бессмертная сущность дань хэна, совсем не к месту начавшая с недавних пор вспоминать труп блейда у собственных ног, не сможет поручиться за выживание среди потоков золотистой боли. за сохранение рассудка, расшатанного, уставшего от столетних странствий по гиблым мирам, едва начавшего восстановление в мирной среде звёздного экспресса. но архивист лишь проводит рукой по серебристым волосам, сцеловывая с напряжённого спящего лица следы беспокойных снов; трепетно следит за тем, чтобы все раны, в том числе и широкий шрам на груди, приобретённые на ярило-6 обрабатывались и бинтовались своевременно; слабо стискивает подрагивающие пальцы в своей ладони, когда с игривой усмешкой на губах кафка смотрит на келуса хищным взглядом из-под багровых ресниц. дань хэн прячет дрожь своих рук в кулаках, страх — в глубине безучастных изумрудных радужек. отпускать келуса на лофу не хочется, отпустить его — живой стелларон, живую гниль вселенной, — в их руки значит вырвать бессмертное сердце из переплетения рёбер и вручить лично небесам; но стелларон сяньчжоу важнее стелларона келуса, и вскоре он сходит с экспресса — ясно ощущая, как прожигают его взглядом глаза архивиста. и дань хэн вспоминает. бессознательный келус в госпитале и нелепые оправдания сампо. ледяной клинок в обмякшем теле и пустота в глазах. много-много ранок, царапин, шрамов и синяков, слишком много для кого-то, кто совсем недавно распахнул свои глаза на космической станции, не помня ничего, кроме имени. келус засыпал раньше всего, и дань хэн мог подолгу смотреть на него — отважного первопроходца, в чьих венах струится сила разрушения и пламя сохранения, спасителя миров и преданного товарища любого иномирца, сильного борца и хладнокровного воителя — и потерянного человека, сумевшего найти в закрытом даже от самого себя сердце место для отчуждённого архивиста. который, спустя жалкие часы после отправки первопроходцев на сяньчжоу, глупо перепутает стеллажи и двери; который от безудержного беспокойства начнёт терять всякое хладнокровие, что заметит даже обеспокоенный проводник; который, поджав губы, решительно кивнёт химеко и метнётся прочь из экспресса. который подаст себя на серебряном блюде блейду, кафке, кому угодно — но не позволит отнять у него его золотое бедствие.