Бхакти

Кавех был добрым. Кавех подкармливал бездомных собак, гулял с ними частью стаи и пел ночной пустоте. Аль-Хайтам никогда не искал его по тонким прожилкам — улицам города. Он знал, что порождение весенних цветов придёт к рассвету, когда первые лучи касаются худобы его рук, когда тело ведёт в несуразном танце. Кавех входил босым, распуская волосы, живым огнём смотрел чуть дальше внутренностей. Он принимал чай из ещё теплых от постели рук и садился на подоконник, качая лодыжкой, на которой бренчал браслет. Аль-Хайтам не мог его объять, не мог удержать, в чём не видел и надобности, ведь костёр потухнет, золото прядей поблекнет и карандаши в его изящных пальцах перестанут так звонко ломаться в читающей тишине. А он был ценен, только когда позволял себе всё. Такие дозволения смертельны. Были бы смертельны, если бы не касались доброты Кавеха. Его улыбки нежной, беспричинного смеха в задорном настрое. Работать будет всю следующую ночь, а днём отсыпаться, подставляя голый живот солнцу. Ни к чему накрываться, ведь Хайтам скоро придёт с работы — он укроет в два слоя по самый подбородок, не теряя природного любопытства, заглянет в разрозненные чертежи и хмыкнет. Свет Кшахревара творил, забывая себя, весь мир. И, признаться, не ценитель мог почувствовать любовь к делу сквозь неаккуратные штрихи, смятые наброски. Он был тем, кто мог создать идеал. Упорным, совсем не трудолюбивым, пунктуальность плакала над его колыбелью. Тейват вовсе не нуждался в чудесах ежедневно, а Кавех вовсе не голодал, чтобы работать еженедельно. Заставить его казалось чем-то невозможным. Руки не ложились на ватман, проскальзывали кривыми линиями и мастер беспрестанно зевал, отвлекаясь на голоса птиц за распахнутым окном. Он шёл на них, вслушивался в шорох листвы, откликался собственной душой. Аль-Хайтам говорил быть осторожным, говорил носить оружие. Едва ли его кто-то слушал тогда, ступни рассекали воздух. Юное дарование свешивается из окна на половину, и он бы напугал соседей, если бы они не знали, что в том доме, спроектированным одним гением, живут душа в душу два безумца, регулярно ссорятся и мирятся. Регулярно ожившая резвость терялась в нитях тропического леса, регулярно бывала поймана за хвост в объятья крепкие, нерушимые. Он забывал вырываться, льнул к шее прирученным зверьком, вскакивал на крепкие плечи и просил покатать себя ещё немного, полюбоваться не то природой, не то своим хранителем. Обыденность утекала сквозь пальцы. Аль-Хайтам поднял на уши всех. Лесные дозорные без устали прочёсывали лес, Тигнари снял запрет на зоны увядания, его лук звенел струной в самой чаще, зелень глаз страшила поглотить под собой всё, что смело отличаться цветом. Сайно исходил барханы вдоль, песчаные бури несли его туда, где по ложным сведениям слышалась тонкость голоса бледного юноши, копьё трещало электричеством. Матры шептались: «Убьёт». Растерзает, не оставит и клочка улики существования. Люди беспокойно огибали улицы, в самых тёмных закоулках не находилось его следа. Кавех просто исчез, застыл звоном новой пары сережёк в одном вечере. Аль-Хайтам забыл о сне, о пище. Её приносил кто-то из мелких служащих, секретарь мгновенно отсылал мальчишку. Новости не утешительны, стрелка часов не отзывалась на мольбы, а в голове эхом голос Кавеха, который говорил про новый проект, про щедрый гонорар за его неприкрытый талант. Хайтам перевернул комнату соседа вплоть до стен и пола, относил зарождающиеся чертежи мудрецам, студентам и все разводили руками: «Это может быть чем угодно и располагаться, где велит рука». Ни одной зацепки, пустота. Прошло двое суток, аль-Хайтам завязывал маленький хвостик на затылке, чтобы не обрезать мешающие пряди под корень. На кухне его кружка, в постели сохранился запах. Он поставил всё имеющееся на того, кто нашёл бы частичку исчезновения. Никто не приходил. Сумеру взволнованно ждало новостей. Секретарь, перемалывая зубную эмаль в мелкую крошку, договаривался с пустынниками. Ещё несколько часов, и он отдаст свой пост их первому дураку. Ему нужны были эти люди, пары рук и ног. Ему нужен был каждый, кто мог помочь. Всё разрешилось гораздо раньше. Маленькая девочка, распускающая сказки про аранар у городских ворот, со всей сосредоточенностью ребенка поделилась тем, что собаки пропали. Металлический клинок, разрастающийся дендро, притих в миг, ведь собак действительно не было видно. А с ними... с ними гулял его Кавех. Его Кавех, что унёс за собой запах спелых фруктов, тропического дождя и свежей срезки цветов. Его Кавех, пропавший без единой весточки на две недели. Аль-Хайтам больше не звал помощи, он шёл по отметинам лап четвероногих, шёл дорогами, которых архитектор не мог знать, шёл с закрытыми глазами. Совершал безмерную грубость, промахиваясь в поступи. Глупо было делать, как он, глупо было надеяться, вверясь ослепшей тьме. Шорохи и лишний шум, ничего дельного, нужно в город, нужно заняться делами и подключать гильдию искателей приключений. Нужно, а он не делал, тратил время и силы в пустоту, которая на слабый голос не откликалась, оставляя в мучительной тиши. Здесь не было Кавеха, который с ней договаривался, шутя, не было его крылатой лёгкости, и Хайтам уверен, что от того шаги тяжёлые. Ещё один и ещё. Ветки царапали щёки, оголённые руки. Он прикроется плащом, выходя под палящее солнце. Жалило так, будто злилось на него за то, что потерял, позволил себя упустить из рук такое бесконечно важное. Аль-Хайтам не отвечал светилу, шагал прочь, находя под подошвой пески. Путь вился, а за спиной ничего, жар лучей скользил вдоль клинка завистливо, принудительно к битве. Учёный не поднимет меча ни на проходящих, ни на себя самого, зная, что не выберется. Безумцем он был бы сослан в те же барханы, оставленный бесцельно бродить под покровительством деревни. Смысла в длине дней не больше, чем остаться покинутым в слишком большом для одного доме. Глаза слепило, ощутимо пахло его кровью. Аль-Хайтам знал, что так тянет от трупов, Аль-Хайтам клялся, что выменяет у богов свою нить на его. Падал, поднимался, бежал вновь, утопая в песках, проклиная ничтожную слабость перед ним. Не было больше сил в иссушенном теле, но остаться сейчас — не простить себя никогда. Замерла продолговатая тень на подступах к заброшенному лагерю. Одноглазый, безголосый, опираясь на скатавшуюся шерсть псины, он ступал на сломанную ногу. Кавех перебил целый отряд. Пустынники ставили на тело слишком много, чтобы помогать в поисках. Им нужен был его мозг, а юродивый мальчишка не верил в сказки и уныло качал головой. Ему нужно было домой. Хромая на левую ногу, качаясь, как корабельная мачта, он шёл домой. Упорный и отвратительно не пунктуальный. Добрый. Добрый Кавех чесал за ухом собаку, что зубами выгрызала кадык осмелившемуся направить меч в тонкую шею. Золото серёжек утеряно, его летящая походка потеряла крылья, звон. Ослабла, содрогаясь предсмертно. Кавех вовсе не собирался умирать. Из его дрожащего зрачка можно было цедить человеческую ярость. Наивный и преданный, он смотрел на друга, как на врага. Аль-Хайтам не пугался, потеряв все ощущения дальше облегчения. Он был жив и даже стоял на своих ногах, пусть его едва не несла река окровавленных шерстяных чудищ. Клыкастых, руку протянешь — по локоть откусят. Страшно не было, Кави на них шикал и силился открыть залитый вином раненный глаз, присмотреться к расплывающемуся пятнышку получше. — Хайтам? — больше хрипа, чем привычной музыки. Никто не ответил, безвольное тело намертво прижали к чему-то большому и теплому. Ступни соскальзывали с каменных ступеней. Как же он дрался, как же рычал. Аль-Хайтам косо пробегался взглядом по телам перевернутым и разодранным. Обоняние притуплялось от силы запахов, слишком остро, невозможно много гадости разложения. Кавех потерял все чувства, он ориентировался на движения своих спасителей, босоногий, прятался в тряпки, в кривые спадающие перевязки. Собаки царапали обрывки ткани когтями, принюхивались к новому члену стаи. Он поднимал закутанное в свой плащ тело ближе к груди, походка качала, глаза раскрытые, ищут тень генерала. Он придёт на запах смерти, Хайтаму нужны его безошибочные руки поводыря по пустыне. И к закату на трети пути виднеются острые уши. Залитое кровью лицо поворачивается на знакомый отзвук электро, аль-Хайтам придерживает его покрепче и просто кивает в нужную сторону. Сайно не произнесёт слова, исчезнет в пыли, и к утру Сумеру дрогнет от новостей. Кавех больше не помнил, он прижимался в беспамятстве, по упавшей ладони проходился горячий шершавый язык и нужно было животное погладить, но его встряхивали и рука оказывалась вновь на груди, укатанная в скользящую ткань плаща. Двое путников в пыли покажутся на рассвете, Тигнари ждал их на границе. Пустынники провожали взглядом стаю озверевших, дендро взмывалось ввысь, стоило шагнуть в их сторону. Аль-Хайтам смотрел прямо и чисто, хотя соображал уже мало. Он просил только спасти его, о большем не упоминал, скользил пальцами в шерсть верной собаки, что его лизала, привыкнув. Хозяин приносил свежее мясо, охотились вместе. Сайно вёл на казнь, его встречал Хайтам с бинтованной рукой. Они молчали, не считая слова необходимыми, женщины шептались. Выходил неслышно Тигнари, и треск стихал, генерал снимал при нём шлем и чуть заметно голову склонял в приветствии. Уши нервно дёрнутся, зелень тропических лесов просвечивала тело, вздыхал, не найдя следов ранений. — Все в дом, — скомандует строго и сам ступит первым, после, закрывая дверь за последним. Кавех куклой лежал в белизне под солнцем, пил с рук кислые отвары и с хрипом дышал. Аль-Хайтам сидел у постели, смотря так, будто его взгляд мог исцелять. — Они все мертвы, — Сайно рассказывает больше для незнающего Тигнари, секретарь в углу только кивает скупо. — Зачинщики? — взгляд в окно, там верной охраной стоят собаки, рычат на скованных в кандалы, будто зная. — Да. По законам будем, — предупреждает, смотря в глаза Хайтама. Он знает, что сделал бы учёный. Но тот головой безвольно качнул и в две ладони руку Кавеха взял. Слов больше не вставлял, зная, как это бесполезно. — Нужно в Бимарстан, — Тигнари смотрит на прямую спину секретаря, его склонённую голову. Перевозили втроем и из грязи повозку вытаскивали втроём, наваливаясь по команде. Сайно смотрел всё дольше, думал о чём-то своём, ловя ответный взгляд — вопросительный и усталый. Ничего не говорил, на своих руках попеременно нёс. Лишь в один вечер сболтнул: «Скажи ему уже». Аль-Хайтам должен был злиться, но он признавал как правду и про себя кивал. Скажет. Как только свет очнётся ото сна, скажет. Цокот когтей, стук ветвей в окно и перевязки. Его строгий взгляд, звон множества металлических мисок. Город приносил сладости к порогу, город кормил собак, обретших дом. Кавех вышел к ним, как прощался, на собственных ногах. Он не прятал под вьющимися прядями шрама на веке, улыбался шире обыкновенного и опирался на трость. Обернется на возлюбленного и позовёт гулять, ему хотелось цветов в отросшие за время лечения косы. Аль-Хайтам подхватит за талию, покатает на руках, давая ногам отдых. Кави срывал плоды с ветвей, разламывал на половинки и подносил благодарностью одну к бледноватым от рождения губам. Прогулки лились бесконечностью, архитектор игрался тенями. Его руки не пострадали, Хайтам поддерживал под локоть, помогая подняться на помост, где архитектора будут хвалить больше жизни. Финансирование обеспечено, смех озарит потухающий вечер, солнце заберёт с собой за горизонт обронённые слезы. Кавех был сильным. Задирая подбородок выше небес, он махал им рукой и смеялся. Простой смертный, сидящий на ступеньках сцены, на коленях голова и он чешет за ушком его «славную девочку». Из ладоней лакомство, улыбнётся подходящей танцовщице. Тейват не требовал чудес. Кавех сам был чудом, с задором разводя руки в стороны. Проигрывать было не дано, когда оголённые ступни с звенящим браслетом на левой вели позади Нилу. Взгляды прилипли к экстравагантному юноше: шёлк обнимал стройное тело, сверкало золото украшений. Он принадлежал одному из строгих лиц в толпе зрителей и сквозь полупрозрачную ткань открыто ему улыбался, подмахивая бедром в ритм. Аль-Хайтам поправлял ошейник на их «славной девочке» и ждал его солнце, слетающее птицей с помоста.