Бхакти

Кавех был там, где хотел, был с тем, с кем хотел. Твёрдость выбора никогда не заставляла сомневаться, ведь его не было как такого. Оживший ветер оставлял после себя лёгкий флёр и не больше, застывал лучшим воспоминаниям вечера, не повторяясь никогда. Его друзьями были все честные люди и никто конкретный. Он раскроет душу незнакомцу в таверне, расскажет без стеснения всё, как на духу. Близким не обмолвится и словом, улыбка заиграет на губах отблесками солнца. Переменчивый, невесомый — не объять, не удержать. Нежный и доверительный, располагающий к самым страшным тайнам — ему рассказать совсем не страшно. Необыкновенный друг и супруг, который ни при ком не задерживался, ведь люди забывали о нём самом. Теряли за золотом волос, за распахнутыми океанами-глазами, за его безумной красотой и талантом, плата — кровь и слёзы. Он уйдёт в дождливую ночь, выскользнет невесомым дуновением через распахнувшиеся створки окна. Бестелесный, прелестный дух. И не более. Сумеречное наваждение, звонкий смех, прельщающий слух. Как счастлив будет тот, кто его получит. Сам Кави только улыбнётся сладковато, по губам языком скользя, голову склоняя. Он не брался ни статусом, ни деньгами. Всё то земное, ему ни к чему. Счастливый в потоке, без толики опоры рушился в момент, в погребной яме краса не увядала, блеск глаз подчёркивался мокротой слёз. Дива, не принадлежащая никому, что вела жизнь без участи, приюта. Сама судьба не знала, что делать с дитя, возводящим пики дворцов к небесам. Тонкость рук в уличном танце, вуаль закроет лицо, никто не узнает в нём мужчину. Мерный барабана стук, перебор ног в бесконечности, без направления и толики осмысленности. Кави подставлял холёные щёки солнцу. Он любил эту жизнь. Он шёл с человеком, на которого смотрел, кротко улыбаясь, и боялся показать, что умеет, только рассказывал вполголоса, что то здание — его. Порождение вот этих пальцев, строгости линий на чертежах, что плясали на черновиках. Аль-Хайтам смотрел особенно внимательно и кивал, обходясь без лишних слащавых комплиментов, его придирчивый взгляд не ловил недостатков, молчание ложилось наградой. Кавех совсем не расстраивался, они прикасались к друг другу стеснительно медленно. Учёный шёл тропами, где пробегали босые ступни детством, Кави собирал цветы. Он усовершенствовал перьевую ручку из Мондштата, чинил его письменные принадлежности, точил оружие. Аль-Хайтам не мешал, издалека наблюдая, как ловко руки перекидывали меч, как металл звенел в умелости. К утру на чертежах ровным почерком появится стих, подписанный кратко и ясно: «Моему рассвету». Кавех мастерил наручи ночами в ответ, старательно пыхтел, утирая пот со лба. Это совсем не его специальность, но механизмы — дар. И Фарузан обещала помочь выгравировать строки. Очень важные строки... «Люби меня, обнимай меня, не держи меня». Аль-Хайтаму не нужно было повторять дважды. Он всё понимал, кажется, едва не с начала. Ещё когда узнавал Кави сквозь его работы и говорил привычно коротко по вечерам, что возлюбленный — свет. Что в каждом штрихе узнает. Творец прятал алое за ладонями, пихал в бок от души. Им ещё так много нужно обсудить — сущий кошмар. Говорить, говорить, говорить. Часами напролёт. Плакать и кричать до срыва голоса друг на друга, мириться и снова ссориться. Гладкость — миф. Слишком разные, слишком острые, но такие влюблённые. Секретарь — скала, мокрая земля; архитектор — ветер, водяной поток. Их соприкосновение едва возможно, но как же он вёл в танце. Как его такого и бросить? Кави знал, что не сможет, целуя прохладные тонкие губы. Он сам привязал поводок к тонкой шее и сам сорвал. Аль-Хайтам не пугался, не ловил по следам — знал, что вернётся. Кавех всегда возвращался. С песнями ярче, с руками дрожащими от нетерпения. Они выведут спешно новый план штрихами неаккуратными. А в дверном проёме застынет тень, пар тянется от кружки, её горячие стенки согреют ладони. Хайтам смотрел на него, чуть щуря глаза и улыбаясь едва заметно, но Кави знал, рассказывая экспрессивно про людей, про красоту небес, наконец, возвращаясь к плану. Пальцы скользили по только что проведённым линиям, а он уже знал, что за человек заказал бы себе такой. Проницательный и поистине добрый. Он дышал тропическими лесами, обжигающим жаром пустыни — всем миром. Если любил, то всеобъемлюще, если же ненавидел, то со всей искренностью, посылая откровенные проклятия. Хайтам носил серебро наручей и любил его, занимаясь искусной гравировкой на заколке для волос. Золото, чистое золото и только оно для Кави. Тонкое и изящное, лёгкое, как пёрышко. Носить его на руках, видеть неряшливого в белом по утрам, гладить худые бока и оставлять сладковатый чай в комнате, пока хозяин за работой. Там он по обыкновению раздражительный: сминает чертежи прямиком в стену, не добрасывая до мусорного ведра. Всклоченный, трёт кожу головы и грозится мешающей прядке отрезать её к чертям. Видно от того причёска — исполнение хаоса хозяина. Там был тот, свой особенный порядок, не поддающийся описанию, живущий с Кави рука об руку и только он мог в нём разобраться. Как делал сейчас, грациознее горной лани перескакивая через груды ненужностей, которые звал важнейшими вещами, чтобы зацепить аль-Хайтама под локоть, задержать для краткой переброски обыденными фразами, выслушать регулярную жалобу на оставленный бардак в ванной. Секретарь поддерживал чистоту во всём доме, не трогая ту магическую спальню Кавеха. Там пахло благовониями древних храмов, там в ряд выложены камешки с гор, где он бывал по юношескому любопытству, там подарки давних друзей из других регионов, от незнакомцев-путников. Письма без обратного адреса и открытки. Кави нескончаемо добавлял, но так, что смотрелось обжито и на удивление красиво, по-особому тепло в его вязанном пледе. Хайтам не сознается, что это потому что он рядом. Не сознается, но обнимет крепче обычного, полуосознанно кивая на всё, что бы не рассказал проникновенно вдохновлённый голос. Он смахивал слёзы с розоватых щёк, прижимал к груди, где Кави успокаивался почти мгновенно, медленно затихая. Засыпал в сплетении крепких рук и тыкался холодным носом в грудь — плохое кровообращение. Аль-Хайтам купит шерстяные нити на следующий день. Он свяжет ему шаль. Шаль красную, как гранаты-глаза. Вязал и оставлял двери открытыми до позднего вечера, хотя знал, что бесчестие и чистота, заключённые в человеческом теле, заберутся через окно. Тонкий тюль защекочет лодыжки, он будет вертеться, хвастая золотом в волосах. Будет так им любим.