Шуга мами

— Вы говорите по-английски? — спросил хриплый, манерный баритон в другом конце зала, оторвав Нагини от печальных дум. Она скосила взгляд на группу юных иностранных туристов, едва вышедших из подросткового возраста, но делала вид, что ничегошеньки не понимает, как и остальные посетители чайной. Проклятие вошло в завершающую стадию, а ее последняя надежда, бессмертный лекарь Лао Цин, смог лишь заморозить рефлекторные превращения в змею. Теперь Нагини могла превратиться только мысленным усилием, как анимаги, а не как обычно — это были хорошие новости. Однако Лао Цин предупредил ее, что до завершения проклятия ей осталось лишь два превращения. На третье в человеческую форму она вернуться уже не сможет. — Парле ву франсэ? — спросили еще двое парней из группы в один голос. Светловолосый кудрявый парнишка в пушистой шубе был похож не то на сбежавшего из революционной России аристократа, не то на чикагского сутенера, а высокий, бледный брюнет со впалыми щеками из-за своего тонкого черного пальто строгого кроя напоминал католического священника. Нагини легко покачала головой, чуть закатив глаза. Этим лаоваям не следовало заезжать дальше Гонг-Конга. …И в чем была польза от общения с герром Гриндевальдом, обладателем Старшей Палочки? Только репутацию, и так не особо чистую, себе подмочила. Если бы не Аурелиус, вообще не стоило и лезть — а тот, оказалось, даже ей как женщиной не интересовался... бедный, чувствительный обрезанный рукав. И ведь Нагини еще в начале их знакомства подумала, что наконец нашла себе потенциального спутника жизни… да, сразу надо было понять: ей не могло так повезти. Теперь ее дорогой друг-гей отбывал свои два пожизненных срока в Нурменгарде, в трех этажах от герра Гриндевальда, а Нагини ездила по миру, прожигая «партийную заначку», оставшуюся от покойной Винды Розье, в поисках целителей и разрушителей проклятий. Наверное, стоило поступить как какому-нибудь герою Ремарка или Хемингуэя: снять себе бордель, или бар какой-нибудь, пропить и прогулять все деньги, а когда золото кончится — пустить себе Аваду в висок. — Шпрехен зи дойч? — явно ни на что не надеясь, продолжил мальчик в «католическом» пальто. Неплохое произношение, подметила Нагини, у герра Мюнхгаузена был похожий акцент. — Вы говорите по-русски? — подхватил сутенер-боярин. — Сен Туркче конушмаии билиор мусун?! — всплеснул руками высокий, щетинистый турок с фигурой, стремящейся к форме шара. Подавальщик продолжал активно жестикулировать руками, повторяя «не понимаю я, что вы там лопочете на своем басурманском», и пока парни все больше мрачнели, девицы из той же компании разложили карту Чунцина на столе и пытались понять, куда же они все-таки забрели. Шумно. Нагини допила свой чай, оставила на столе столбик монет по счету и пошла к выходу из чайной, как раз мимо проблемного столика с иностранным молодняком. Подавальщик вежливо освободил ей дорогу, кланяясь… — Да сука-блядь, чтоб тебя, — шипяще выругался мальчик в пальто-сутане, сжимая пальцами переносицу. У его парселтанга был отчетливый греческий прононс, как у всех европейских змееустов. Нагини, не сдержавшись, развернулась, сложила руки на груди и строго посмотрела на сквернослова. — Молодой человек, это что за выражения? У мальчика-змееуста комично расширились глаза и слегка заалели скулы от стыда. — Простите, простите, пожалуйста… — он пару раз открыл рот, пытаясь подобрать обращение: в парселтанге отсутствовали слова типа «мэм», — э… прекрасная женщина, я не рассчитывал, что меня кто-то поймет, в моей стране змееустов всего двое: я и… Его оправдания оборвал вопль боярина-сутенера — судя по тому, как он начал креститься, вопль означал что-то вроде «слава тебе, Господи». — Ну наконец-то! — подхватил шарообразный турок. — Спроси ее хотя бы, в какой стороне ближайшая маг-гостиница или отдел магического транспорта. Нагини смерила турка недобрым взглядом и, не став дожидаться, пока мальчик-змееуст переведет сказанное, подвинула себе карту, над которой склонились девицы. — Вы здесь; главный магический квартал в двух километрах на северо-запад, — сказала она, ткнув в нужные точки на карте, и, до того, как кто-либо опомнился, вышла из чайной. Еще один минус проклятия: аппарация невозможна. Приходилось ходить ножками и использовать другие виды транспорта, если только кто-то не брал ее с собой в пару. Позади послышались торопливые шаги. — Мэм! Госпожа, постойте! — окликнул ее сквернослов. Нагини даже не замедлилась, но мальчишка был выше нее на фут, не говоря уже о длине ног — он догнал ее за пару шагов. Она вздохнула. — Что? — Я действительно сожалею, что оскорбил ваши уши своей бранью, простите, пожалуйста. Нагини скосила на него взгляд. Мальчик одновременно пытался держать спину прямо и смущенно сутулиться, что выглядело немного нелепо, и кусал губы, а в его внимательных темных глазах была та же странная искра обреченности, что и у Куинни Голдштайн, мир ее праху. Хм. Пессимист или легилимент? — И то, и другое, — сказал мальчик, тут же, впрочем, прикрыв себе рот ладонью. — Простите. — Хм, — неопределенно ответила Нагини, перестраивая мысли на свой родной китайский, чтобы не упрощать любопытному юнцу работу. — Что ж, ты прощен, сквернослов, можешь идти. Она спрятала руки в широкие рукава своего зимнего черного с золотом ханьфу, давая понять, что разговор окончен, но мальчик обогнал ее и, шагая задом наперед, чтобы не останавливать ее, но смотреть ей в лицо, с почти незаметной нервозной ноткой сказал: — Я бы хотел позвать вас на ужин, если вы не против. Нагини еле сдержала удивленный смех и снисходительно улыбнулась. — Тебе сколько лет, наглый ребенок? — Двадцать, — на автомате ответил мальчик и только потом нахмурился: он явно не ожидал, что его назовут ребенком. — Эй, Риддл! — гаркнул от входа в чайную турок. Мальчик — Риддл — жестом попросил его подождать, а затем, снова посмотрев на Нагини, сложил ладони, словно в молитве. — Пожалуйста, прекрасная женщина. Настойчивый засранец. Нагини остановилась и осмотрела субъекта более тщательно. Худой, бледный (недокормленный, шепнуло подсознание), выразительные темные глаза, одет аккуратно, хоть и явно беднее, чем вся его компания юных лаоваев, приятный, по-кошачьи вкрадчивый тенор... — Ну хорошо. А что? Бар или бордель она пока не сняла, и ей было совершенно нечем заняться. *** Алис прожигал его взглядом уже пять минут кряду, и Том Риддл, пока что мало кому известный как лорд Волдеморт, сдался и спросил: — Ну что? Стамбульский любитель котиков всех мастей довольно сложил руки над своим выдающимся пузом, невольно напомнив Тому хогвартского профессора зельеварения, и протянул: — Так у тебя комплексы не только по поводу папочки… — Том мгновенно окрысился на приятеля: «папочкой» Тома он называл Дамблдора, — но и по поводу мамочки? Эта мадам, конечно, хорошо выглядит, но, Риддл, ей же явно за сорок! На последнем комментарии Том даже забыл, что хотел дать Алису пинка за «папочку», потому что о возрасте великолепной китаянки, которая его на парселтанге отчитала как сопляка, он вообще не задумывался. — Разве? Я как-то не заметил. Тони Долохов, беззастенчиво гревший уши, споткнулся и чуть не потерял свою огромную шапку-ушанку, накануне перекрашенную Друэллой Розье в ядовито-розовый за все хорошее — она, правда, облажалась с подколом, потому что Тони от внезапного обновления своего гардероба пришел в полный восторг. — В смысле? Она буквально как моя мама, только азиатка, — сказал Тони, и это был офигеть комплимент: красивая у него была матушка, на нее все его одноклассники в Китеже слюни пускали. — Да я вообще не смотрел особо на то, как она выглядит! У госпожи Нагини красивый образ мыслей. — Ты же с ней и пяти минут не проговорил, — резонно прокомментировала Араминта, отвлекаясь от карты. — Ой, отвали. Ты не легилимент, ты не поймешь, — отмахнулся Том, и после этой реплики его компаньоны немного «протрезвели»: все знали, что Том Риддл ни с кем не встречается, потому что считывает с потенциальных избранниц всю гадость в первые же пятнадцать минут. — К тому же, текущий поток сознания у нее почти весь не англоязычный, это очень помогает. — Мамкоёб, — тихо, но отчетливо сказала Франсуаза себе под нос, за что тут же отхватила от Араминты подзатыльник. Том слегка поёжился, невольно вспомнив свое общение с мисс Хэпзибой Смит. Он с ней не спал, но такого у нее в мозгах насмотрелся за все свои визиты, что ловил иногда кошмарные, омерзительные флэшбеки: у этой старой кокетки было крайне разнузданное воображение. Как бы Том хотел все это развидеть... Иногда он даже смотрел на мамин медальон и думал, а стоило ли оно того. Нет, траванул он эту развратную старушку с огромным удовлетворением, но, честное слово, лучше бы он просто ни ее саму, ни ее антиквариат никогда не видел. …Тем же вечером, после ужина с «госпожой Нагини», Том вернулся в гостиницу в новых сапогах и теплом пальто из шерсти карликовых пушистиков с оторочкой из меха с загривка Китайского Огненного Шара. Посмотрев на крайне выразительные морды Сайнуса и Тони, он мрачно пригрозил: — Молчать, а не то... — Да-да. Зачем высказывать, ты же и так все прочитаешь, — мило улыбнулся Тони. — Госпожа Нагини сказала, что ей холодно на меня смотреть, и что я простыну, — раздраженно пояснил за шмот Том. — А она уже просила тебя называть ее мамочкой? — Аргх! *** Герр Гриндевальд на Гаагском процессе сорок пятого года получил по полной и теперь куковал в одиночке без права на посетителей, как и многие другие его сторонники. Но Аурелиусу добрый дядя Альбус оплатил адвоката получше. В итоге он получил некоторые послабления по части режима, так что мог себе позволить и небольшую библиотеку в камере, и разные тихие хобби. И посетителей. Которых было немного: его регулярно навещал отец, Нагини периодически заглядывала, а еще чета Скамандеров могла зайти на огонек, когда Ньют не был занят поиском очередной пушистой, когтистой херни. В принципе, Нагини понимала, почему МагСека Дмитриева так возмутил приговор для Гриндевальда и его ближайших сторонников: Нурменгард даже по сравнению с Азкабаном был курортом, не говоря уже о Соловках, о которых ходило множество слухов, один страшнее другого. Нагини разлила припасенное Мерло по эмалированным кружкам. Аурелиус, судя по улыбке, предусмотрительность оценил: сам он последние два года в основном пил кипяток и цикорий. Они выпили молча, поминая покойных общих знакомых, и Нагини призналась: — У меня тут поклонник появился. Аурелиус тут же оживился. — О, рассказывай немедленно! Нагини вздохнула, собирая свои впечатления в список. Малыш Том был милым мальчиком, по-джентльменски (и позерски) давал ей прикурить от огонька на своем пальце до того, как Нагини успевала найти в рукаве палочку, звал ее «госпожа» и на «вы», помогал с аппарацией и очаровательно смущался, когда Нагини трепала его по голове или покупала ему что-нибудь — хоть сапоги, хоть кофе. — Британский змееуст. — Оу. — Ему двадцать. — О-оу. Да ты хулиганка, — подвигал бровями Аурелиус, и Нагини прикрыла глаза ладонью. — Дата и место рождения? В заточении Аурелиус увлекся гороскопами, в чем весьма преуспел, и теперь ведьмы со всей Европы заказывали у него натальные карты — за определенные услуги, потому что деньги в Нурменгарде ему были не нужны. Нагини западные гороскопы не особо интересовали, но она не собиралась обижать Аурелиуса отсутствием интереса к его хобби. — Лондон, тридцать первое декабря. — Ч… декабрьский Козерог? — Аурелиус посмотрел на Нагини так, словно она сообщила, что за ней ухлестывает кентавр. — И что не так? — обреченно спросила Нагини. — В теоретических методичках это амбициозные, консервативные трудоголики, которые всегда добиваются своего тяжелым трудом. На практике… — Аурелиус покачал головой, цокнув языком. — Драматичные, сентиментальные, упрямые нытики, часто с трагичной судьбой, которые никогда, никогда не признают собственную неправоту. Кто угодно виноват, только не декабрьский Козерог. Все пидорасы, а он — д’Артаньян. Лучше бы это был июльский Рак. Лучше бы это была сентябрьская Дева. Да даже октябрьский Скорпион! — всплеснул руками Аурелиус, звякнув блокирующими магию наручниками. — Эм, Аурелиус. Ты — декабрьский Козерог, — напомнила Нагини. — Что, между прочим, только подтверждает мои слова. Выкладывай подробности. — Вообще-то, в чем-то ты прав, — задумчиво сказала Нагини: малыш Том не особо трепался о своих проблемах, но по оговоркам было понятно, что жизнь его не баловала.— На твой случай очень похоже. Рос в приюте, родителей не знал никогда, дядя в тюрьме на пожизненном... — Когда мальчик родился, Сатурн был прямо у него над темечком, видимо, — прокомментировал Аурелиус, проворачивая в пальцах небольшую астролябию. – Его в развед-отряды Аврората в войну не забирали? — Ага, прямо из школы, у малыша маггловская фамилия, — подтвердила Нагини. Аурелиус посмотрел на нее с намеком: а нужен ли тебе такой геморрой, подруга? И Нагини добавила: — А еще он легилимент. Как Куинни. — Э, а что в этом… — Ты понимаешь, что ей тогда нечеловечески повезло с тем магглом? Головы большинства людей – отвратительное место. Аурелиус, уже тасовавший колоду карт Таро, замер, озадаченно моргая. — И он за тобой увивается? Воу… ты это, проверяй свой чай на приворотные, что ли. На стол легла карта, и Нагини прочла лаконичное: СМЕРТЬ — Могло быть хуже, — пожал плечами Аурелиус, продолжая раскрадывать свой пасьянс, в котором Нагини не понимала ни бельмеса — только на одной из карт в углу увидела пояснение: ЛЮБОВНИКИ. — Мда? — Да, если бы вот в этом сочетании выпал Император, я бы сказал тебе бежать, сверкая пятками. Не, с пивом покатит. Набулькав себе еще Мерло, Нагини снова вспомнила Безумную Куинни и решила, что можно дать мальчику шанс.