отпечатки ладоней на космическом пейзаже

      Стелла никак не может оторвать взгляд от того, как неподвижно держатся звёзды в космическом пространстве за окном экспресса, и мерещится, что достаточно протянуть руку, чтобы коснуться одной из них и узнать, какова на ощупь поверхность — шероховатая или скользко-гладкая; горячая до раскалённости или ледяная, что пальцы могут за мгновение промёрзнуть до самой сердцевины костей; рассыпятся ли они в крошку от лёгкого сжатия или скорее суставы треснут от натуги, которая ни к чему не приведёт. Звёзды светят приглушённо, но если смотреть на них неотрывно, не моргая, то контуры окружающего мира начинают плыть, и остаётся только это звёздное сияние, гипнотизирующее и становящееся ослепительным до рези в глазах и наворачивающихся слёз.       Кончики пальцев упираются в стекло — определённо холодное, и от того, как кожа покрывается мурашками, каждый волосок на теле встаёт дыбом, и кажется, что покалывает самые мышцы — дробно и быстро, как сиюсекундные впивания тончайшей иголки, однако отстраниться, потирая предплечья и разгоняя мурашки, Стелла не может, заворожённая звёздами до полной неподвижности, и даже то, как ноют поджатые ноги, упирающиеся коленями в широкий подоконник, не становится достаточной причиной пошевелиться.       — Пом-Пом не любит, когда трогают окна — её бесит отмывать отпечатки, — негромко отмечает Дань Хэн, не отрывая при этом взгляда от книги, и голос его звучит ровно и спокойно, не то скучающий, не то просто равнодушный, наверняка в тон содержанию книги. Стелла поставила бы под сомнение то, что он на самом деле читает, но страницы добросовестно время от времени шуршат, переворачиваясь, и этот звук умиротворяет, почти убаюкивает, а она как раз не может уснуть, переполненная от ступней до макушки прошедшим днём.       Среди минусов потерянной — или вовсе отсутствующей — памяти тот факт, что один-единственный отчётливо запомнившийся день ощущается всей жизнью, потому что каждая эмоция — новая и оглушительная в своей насыщенности, а цвета мира вокруг видятся такими яркими, что начинает гудеть, пульсируя острой болью в висках, голова, и звуки впечатываются не только в уши, но сразу в мозг, так что стоило Стелле очутиться в постели, как навалились воспоминания, настолько красочные и объёмные, словно она стала в действительности переживать день заново, и задача уснуть оказалась сложнейшим квестом без надежды на выполнение, потому что в экспрессе стоит тишина, и звуки воспоминаний в ней громкие до болезненности в ушах. Секунды собирались в минуты капля по капле — тягучие и неспешные, такие томительные, что начало казаться, будто она лежала целую вечность без видимой точки конца, в то время как в теле кипели, точно механизм без функции отключения, впечатления, и испытывать это в неподвижности лежания в постели напоминало муку, словно тело в любой момент могло взорваться, разлетаясь на мириады мелких лоскутков.       Подобно ребёнку, не успевшему научиться ожидать и терпеть, Стелла оттолкнулась от матраса и поднялась, пружинистым стремительным шагом добираясь до выхода из своего купе, чтобы за открытой дверью в буквальности нос к носу столкнуться с Март, поднявшей руку для стука — её сжатый кулак завис в воздухе ровно напротив лба Стеллы, чтобы с секундным колебанием мягко дотронуться до него согнутой костяшкой, и она выдохнула с улыбкой: «Тук».       Если звёзды на ощупь всё-таки холодные, то найденная в глыбе льда Март — выкорчеванная сердцевина одной из них, потому что иначе не объяснить сияние, подсвечивающее её лицо в этот момент.       И если Март это сердцевина звезды, в которой сосредоточен весь её свет, завораживающий и мерещащийся теплом на коже, то Дань Хэн — её осколок, отломавшийся после столкновения с метеоритом или неуклюжим космическим кораблём звёздный шип, способный не только пронзить насквозь и нанизать на остриё, но и порезать случайным прикосновением, и видеть его в комнате Март, когда она цепкой хваткой за запястье привела туда Стеллу, было настолько же огорашивающе, как наткнуться на бьющий из-под пола фонтан воды посреди вагона. Дань Хэн в окружении нежно-розовых тонов и мягкости предметов, сидящий боком на подоконнике, опираясь спиной на мягкую игрушку в виде огромного зайца, смотрится выжженным угольным пятном.       — Это моя комната, и я разрешаю Стелле пачкать стекло отпечатками, сколько ей захочется, так что Пом-Пом нечего ворчать, — звонко щебечет Март, проскальзывая в купе с подносом в руках — на нём стеклянный чайник с белоснежной жидкостью, колыхание которой оставляет на стенках мутные разводы, банка с чем-то золотисто-прозрачным и три чашки, составленные друг на друга и опасно позвякивающие на каждом шагу, так что в голенях у Стеллы собирается импульс подскочить, оказаться рядом и перехватить поднос, потому что у Март обманчиво тонкие руки, при виде которых не подумать — или узнать и сразу же забыть, — что способны умело и без лишней натуги обращаться с луком.       Рывком развернувшись на её голос, Стелла оседает на пятки, а пальцы соскальзывают вниз по стеклу — и раздаётся крякающий влажный скрип, от которого сводит зубы, а лицо передёргивается чередой коротких мимических судорог, и Дань Хэн шуршит на этот раз громким вздохом вместо страниц — после раздаётся мягкий хлопок закрывающейся книги.       — Серьёзно, Март? Молоко с мёдом? — фыркает он, прослеживая то, как Март опускает поднос на подоконник между ним и Стеллой и ловким движением расставляет чашки, чтобы затем разлить по ним молоко — наблюдая за тем, как из чайного носика вьются, закручиваясь по косой спиралями, белые струйки, Стелла беззвучно шевелит губами, повторяя: «Мо-ло-ко».       Её сознание представляет собой альбом с чистыми страницами, и знания налипают на них моментально, как пыль на влажные после душа босые ступни, разве что их не хочется остервенело стряхивать, чертыхаясь сквозь стиснутые зубы, а, наоборот, всем телом и разумом тянет схватить, облизать со всех сторон и проглотить без жевания, затем перехватив припечатыванием ладони к груди, пока с дикой распирающей болью пропихивается вниз по пищеводу, чтобы утрамбоваться внутри, став во всех смыслах бесценным сокровищем.       Раздаётся ещё один хлопок, немного звонче, когда Март открывает банку и засовывает в неё ложку, зачёрпывая мёд — густой и тягучий, плавно закручивающийся и тяжело капающий обратно, когда она начинает вращать ложкой, чтобы после плюхнуть её в чашку, подняв мелкие брызги, и Дань Хэн напоказ громко вздыхает, скрестив руки на груди и наблюдая за её действиями с чуть выгнутой скептически бровью, словно наблюдает за экспериментом с минимальными шансами на успех.       — Да, молоко с мёдом, — кивает Март и, на миг отвлёкшись, показывает Дань Хэну язык, а потом подхватывает чашку, шатко и неуклюже придерживая её за края, когда протягивает Стелле. — Оно успокаивает и помогает уснуть, вообще-то, — вторую чашку она протягивает ему и смотрит до того выразительно, раскрыв пошире глаза и не моргая, словно рассчитывает пробраться ему под кожу и переставить шестерни в голове, так что Дань Хэн со вздохом сдаётся уже через пару секунд и послушно перехватывает чашку, поднося её к лицу и принюхиваясь — нос подёргивается, как у пса, и Март, не таясь, громко хихикает. Это и правда забавное зрелище, и Стелла прячет улыбку за чашкой, сама втягивая с любопытством запах: молоко с мёдом пахнет теплом и рыхлостью, которую трудно объяснить — это запах мёда, в разогретой молочности будто бы распадающийся на мельчайшие частицы, и если прикрыть глаза, делая первый глоток, то можно в буквальности почувствовать, как он шершаво прокатывается по языку, после оседая на горле.       А, может быть, ей мерещится.       Март не столько садится, сколько падает, прямо-таки плюхается рядом со Стеллой, прижимаясь к ней боком — они стукаются локтями, плечо притирается к плечу, а соприкосновение бёдрами, где у обеих заканчивается край юбки, выходит таким тёплым, почти горячим, и скользким, что Стелла напрочь забывает, как в голове переключили рычаг, обо всём, что мгновение назад думала о вкусе и запахе молока с мёдом. К его нагретому плотному запаху примешивается цветочность, исходящая от кожи, волос и одежды Март, точно она пропитана этим запахом насквозь — тонким и полупрозрачным, но вместе с тем отчётливо уловимым, и сидеть рядом с ней, ощущая этот аромат, тепло её тела, каждое ёрзающее движение, щекотное прикосновение небрежно взъерошенных волос, странно — волнительно до такой степени, что в животе слабо скручивает и тянет, с трудом позволяя сохранить неподвижность, а в то же время уютно и безопасно, как то, что разумеется само собой и не требует никаких оправданий и натянутых предлогов, словно не существует ничего более естественного, чем нахождение в такой предельной близости к Март. Не убирая чашки от лица, Стелла косится в её сторону и задерживает дыхание — язык намертво липнет к нёбу, а в челюсти охватывает подрагивающее напряжение, — когда видит, как губы Март обхватывают край чашки, и она отпивает, прикрыв глаза и расплывшись в улыбке.       Их знакомство составляет с натяжкой несколько часов — и это ничтожная малость для того, чтобы могли протянуться связущие нити или симпатии, опутывая по рукам и ногам, но фактически, анализируя саму себя вплоть до кончиков пальцев, Стелла чувствует удивительную правильность в том, чтобы сидеть с Март и Дань Хэном в тишине погружённого в сон экспресса, пока за стеклом медленно плывут звёзды, а язык слабо покалывает от молочной медовости каждого глотка.       — Я хочу тебя поцеловать, — без заминок, перекусанных губ и смущённых ёрзаний в лоб заявляет Март, так что Стелла попросту не сразу соображает, о чём идёт речь, и угукает, пряча нос в чашке, а спустя считанные секунды замирает, часто моргая, и запоздало сжимает губы, чтобы молоко не полилось обратно, скатываясь по подбородку и плюхаясь с плеском в чашку. — Он тоже хочет, но стесняется сказать об этом, — продолжает Март тем же будничным тоном, кивнув в сторону Дань Хэна.       — Я сам могу за себя сказать! — хмуро огрызается тот, но по тому, как загораются кончики его ушей, стремительно окрашиваясь в красный по кайме, а затем и всей раковине, угадывается, что Март попадает в самую точку — и Дань Хэн отчаянно не хочет это признавать. Когда они со Стеллой встречаются взглядами, он проводит языком по губам и делает глубокий вдох, раскрыв рот и замерев в таком положении на несколько секунд, чтобы закрыть глаза и выдохнуть с видом человека, который добровольно соглашается на казнь: — Да, хотел бы.       Свой вдох Стелла сперва пропускает, а потом, нагоняя, делает таким глубоким, что в носу становится щекотно, словно в любую секунду чихнёт. Она опускает чашку — основание нагрето и шероховато прижимается к бедру — и переводит взгляд с него на Март и обратно, чтобы дальше дёрнуть уголками губ в улыбке и слегка пожать плечами:       — Хорошо.       Мысль о поцелуе с ними обоими не вызывает у Стеллы ни малейшего отторжения и укладывается в голове всё с той же правильностью: мозг за считанные секунды собирает картинку того, как она сперва поцелует Март, а затем Дань Хэна или наоборот; или как они поцелуют её — очередность и направленность не имеют никакого значения, потому что сама перспектива поцелуя с ними собирает в животе тёплую и густую истому, похожую на валкий комок теста, и хочется потянуться и накрыть ладонью, чтобы никуда не делось, расплавляясь под жаром внутренности и впитываясь в неё — в каждый орган, в кровь, в лимфу, а осталось этой округлостью, умещающейся в животе, точно ей там самое место.       Никто из них не ожидает такого быстрого ответа без малейших размышлений, и Дань Хэн, торопливо поднесший к губам чашку в явной попытке скрыть за этим волнение, замирает в полуглотке, глядя застывшим взглядом перед собой, а парой секунд позднее сводит брови и перемещает его на Стеллу, рассматривая её с такой испытующей пристальностью, словно не верит в услышанное и хочет пробраться ей под кожу и череп, просвечивая насквозь мысли, чтобы убедиться в действительности и полной осознанности этого ответа. В это время Март с пристуком ставит свою чашку обратно на поднос, потом деликатно, хотя и с заметным нетерпением, забирает у Стеллы её чашку и, поставив ту рядом со своей, подхватывает поднос, переставляя его на столик рядом. Между ними освобождается пространство, чья незаполненность мозолит глаза, и Март быстро от него избавляется, когда поворачивается и взбудоражено похлопывает ладонями, подсаживаясь ближе — её энтузиазм подбадривает Стеллу, которая ничего не смыслит в поцелуях, помимо общего представления о них. Она не уверена, целовалась ли когда-нибудь раньше, и даже телесные воспоминания не шевелятся и не всплывают, зудя фантомными ощущениями на губах при мысли об этом, так что остаётся полагаться лишь на теоретическое знание и опытность Март и Дань Хэна, в которых ни на секунды не возникает даже крохотной капельки сомнения.       У Март тёплые и немного влажные ладони — ложатся на щёки легко и вместе с тем увесисто, что под кожей от места прикосновения разливается жар и ощущение надёжности, будто в её руках Стелла находится в полной защищённости. Жар плавно перетекает к шее и спускается по ней, чтобы задержаться трепетным подрагиванием у кадыка в ожидании поцелуя, пока Март бережно поглаживает её большими пальцами по скулам и прыгает взглядом по лицу, словно примериваясь. Воздух между их лицами сгущается и плотнеет, не позволяя толком вздохнуть, и Стелла дышит урывками, совсем крошечными вдохами, от учащённости которых начинает свербеть у крыльев носа, а от недостаточности — сдавливать грудь и кружить голову. Трепет из горла опускается в живот и останавливается там, распихивая собой органы, когда, наконец, Март забавно вытягивает губы и тянется к Стелле, прижимаясь к её губам с приглушённым причмоком, чтобы тут же отстраниться, задевая её нос своим, и улыбнуться, издав короткий гортанный смешок. С ответной улыбкой Стелла невесомо укладывает ладони ей на талию и подвигается ещё ближе, приподнявшись, чтобы не столкнуться коленями, после чего сама целует — поначалу только оскальзывает губы Март своими, прислушиваясь к их припухлой мягкости, а затем коротко чмокает и улыбается шире, когда у той снова вырывается смешок, жмурясь, а немного погодя размыкает губы, позволяя прихватить в аккуратном посасывании нижнюю, потом бегло лизнуть верхнюю. Каждый её вздох ощутим не только на коже, но и под ладонями, когда поочерёдно расширяется и опадают то грудь, то живот во вразнобойном спутанном дыхании, которое сбивается ещё сильнее, когда кончиком языка Стелла обводит её губы и толкается между них — и Март суетливо, как спохватившись, отвечает, оглаживая его своим, чтобы уже спустя пару мгновений отодвинуться, начав задыхаться.       Подняв взгляд на Стеллу, она вздрагивает губами, точно порывается что-то сказать, но в итоге не произносит ни слова — только дёргает уголком рта, приподнимая его в однобокой улыбке, и тут же опускает взгляд, зажимая между пальцев выглаженную ровную складку на юбке, теребя её, пока губы то поджимаются, то растягиваются в многочисленных кратковременных улыбках, точно её распирает, а совладать с захлёстывающими и затапливающими по самую макушку эмоциями никак не выходит.       — Вау, — сглотнув, выдыхает, наконец, Март, и снова поднимает взгляд — на этот раз определённо улыбается, заметно прикусывая изнутри щёки, точно боится расплыться в чрезмерно широкой улыбке, что займёт половину лица, и неотрывно следящая за ней Стелла почти тянется поймать за руку и сжать в своей, спрашивая, всё ли в порядке, когда Март сама добавляет, покачав головой и улыбнувшись шире: — Это так… по-другому.       Стелла помнит её историю — помнит, что они похожи в отсутствии воспоминаний о том, кем являлись раньше, поэтому эти слова, словно Март помнит поцелуи с другими людьми, заставляют вскинуть брови и недоумённо склонить голову, а на языке начинает складываться вопрос, задать который Стелла не успевает, потому что видит, как Март соскальзывает взглядом немного в бок и кивает поверх её плеча, заставляя обернуться, чтобы наткнуться на Дань Хэна. Чашки у него в руках уже тоже нет — стоит на подносе рядом с остальными, зато пальцы тесно, до лёгкой дрожи и белёсости натянутой кожи на костяшках, переплетены между собой. Встретившись со взглядом Стеллы, он резко выдыхает, раздув ноздри, и поспешно отводит свой — на скулах проступает бледный румянец, едва заметный, если не задерживать взгляд, присматриваясь. Дань Хэн не производит впечатление того, кто умеет смущаться как таковое, так что ловить его на этом удивительно — то же самое, что впервые совершать гиперпространственный прыжок, когда видишь и чувствуешь реальность происходящего, но смутное ощущение выдуманности остаётся, и возникает порыв ущипнуть себя за руку, проверяя всамделишность своего нахождения в этом моменте и обстоятельствах.       Удержавшись от этого, Стелла приподнимается и неуклюже разворачивается к Дань Хэну, подгибая под себя ногу, после чего выпрямляется и застывает, не имея ни малейшего понятия, куда деть руки: сперва упирается ими в подоконник, подавшись всем телом вперёд, а затем резко отдёргивается назад, садясь ровнее, и проводит ладонями по безупречно ровной юбке, тесно обхватывающей бёдра, чтобы тут же заправить волосы за уши и быстро сглотнуть от растекающейся оцепенением по телу неловкости. В отличие от Март, без заминки потянувшейся к ней в нескрываемом желании, почти ребяческом восторге от предстоящего поцелуя, Дань Хэн не спешит приближаться, а искоса наблюдает за Стеллой и её поёрзываниями, чтобы затем, когда они снова встречаются взглядами, поспешно уставиться в окно и фыркнуть:       — Ты знаешь, что ты странная, раз так легко соглашаешься целоваться с нами обоими и, кажется, ничуть не переживаешь насчёт этого? — румянец на его скулах проступает отчётливее, превращаясь в откровенные красные пятна, расползающиеся по щекам. — Значит, там, откуда ты, такие порядки?       — Вот же зануда, — тихо цыкает сзади Март, и без труда можно представить, как при этом она закатывает глаза.       А у Стеллы в голове пустота, которая образуется всякий раз, когда ей задают вопрос о личном — о том, что у неё просто-напросто отсутствует на корню, как не у всех людей есть родимое пятно, и она рада бы ответить, но попросту нечего, так что, поджав губы, сдержанно улыбается и пожимает плечами:       — А вы с Март разве переживаете?       Из-за спины раздаётся сдавленное смешливое прысканье, а Дань Хэн часто моргает и набирает полную грудь воздуха, даже открывает рот, чтобы в итоге не проронить ни слова и только шикнуть себе под нос.       Ставить его на место — это тоже удовольствие.       Стелла не до конца улавливает, какие между ним и Март отношения, но уверена, что они говорили об этом — обсуждали размеренным разжёвыванием, и Дань Хэн наверняка привычно сидел с книгой, не отрывая от неё взгляд, словно был крайне увлечён, хотя на деле не сдвинулся по строчке ни на букву, а Март переминалась коленями по столу, пришпиливая к стене новые фотографии, и словно бы между делом обронила, что она, Стелла, симпатичная, чтобы немного погодя, когда Дань Хэн сдержанно угукнул, добавить, что хотела бы её поцеловать — с той же лёгкостью, как сказала об этом самой Стелле, — и образовалась бы пауза, натянуто подрагивающая в воздухе, как струна, пока он не поджал бы губы, чуть нахмурившись, и не пробормотал бы с такой скомканностью, что едва было слышно, что разделяет это желание. Они могут подкалывать друг друга или всерьёз спорить, какой бы не была причина — например, отзываться ли на сигнал встреченного космического корабля или во сколько попросить Пом-Пом приготовить завтрак, — однако по неизвестной причине у Стеллы не возникает и малейшего сомнения в том, что как бы этот разговор не происходил между Март и Дань Хэном, он был именно таким лёгким, как само собой разумеющееся — той точкой, в которой они неизбежно сходятся, насколько бы не были разными.       На этот раз Стелла берёт на себя инициативу: подсаживается ближе, взявшись за книгу, которую Дань Хэн продолжает держать, пускай и закрытой, на коленях, и аккуратно откладывает — тот ни словом не возражает, даже не тянется остановить её и только провожает взглядом, когда Стелла кладёт книгу на столик рядом с подносом, а затем вытягивается всем телом вперёд, останавливаясь на ничтожном в своей крохотности расстоянии от губ Дань Хэна, чтобы он преодолел остаток и сам поцеловал её, словно в самом начале своего знакомства, когда он собирался сделать ей искусственное дыхание, и между ртами оставалось такое же маленькое расстояние, что дыхание уже щекотало губы и кончик носа, вызывая невыносимое желание чихнуть.       В такой близости видно, как у Дань Хэна вздрагивают ресницы, а челюсти напрягаются, крепко сжимаясь, словно бы он до последней секунды колеблется и набирается решимости — это должно бы обидеть и уколоть ядовитым разочарованием, однако Стелла продолжает неподвижно сидеть перед ним и тянуться навстречу, как бы ни затекала шея, и даже присутствие Март, чей неотрывный взгляд печёт затылок, не заставляет её задуматься о том, чтобы отступить, пока Дань Хэн не откажется сам.       Беззвучно — по крайней мере, Стелле не удаётся различить ни слова — шевельнув губами, очевидно, ругнувшись и послав собственную гордость куда подальше, он подаётся вперёд, даже подкошено, как подтолкнутый в спину, покачивается и преодолевает оставшееся между ними расстояние.       Дань Хэн целуется иначе: губы у него сухие и тонкие, скупо прижимаются и замирают в прикосновении, и Стелла, которая беззастенчиво смотрит на него в это мгновение, видит нахмуренные брови и подрагивание сомкнутых век. Этот неподвижный поцелуй длится несколько секунд, прежде чем Дань Хэн, наконец, размыкает губы и так же сдержанно прикусывает её нижнюю губу, чуть оттягивая и обводя кончиком языка — даже причмок, когда отпускает, звучит по-другому, коротко и едва слышно, как украденный. Весь Дань Хэн, от выштрихованых чётких линий лица до поджарых очертаний фигуры, производит впечатление туго закрученной, что в любой момент способна рвануться, расхлёстываясь болючими ударами по окружающим, пружины, так что Стелла, целуя его, и сама помимо воли напрягается, касаясь его подбородка самыми кончиками пальцев, не столько в действительности не позволяя отстраниться, сколько вкрадчиво попросив этого не делать. На мгновение поцелуй замирает, точно Дань Хэн всерьёз задумывается, а потом всё же прижимается обратно к её губами — на этот раз даже льнёт, смягчаясь в прежде жёсткой, как выточенный изо льда, линии рта и разрешая Стелле скользнуть в него языком, осторожно очерчивая кончиком край зубов, а после — его язык, плавно толкнувшийся навстречу.       Если поцелуй с Март был осторожным и немного суетливым, то с Дань Хэном выходит именно чувственно, что дыхание сбивается на этот раз у Стеллы, и ладони сами по себе перебираются к нему на плечи в поисках опоры, а спустя мгновение пальцы сжимаются, когда на талию, обжигая через ткань, в ответной поддержке укладываются ладони Дань Хэна, и Стелла забывает смотреть на него — вместо этого зажмуривается, едва успевая за движением его губ и языка.       И правда напоминает внешнюю оболочку звезды — к таком выводу приходит Стелла в этот момент; стоит прижаться и выдохнуть, согревая поверхность, и Дань Хэн начинает теплеть и плыть, больше не такой жёсткий и неприступный, каким представляется на первый взгляд и упорно пытается казаться.       К её плечу осторожно прикасаются, постукивая и вынуждая обернуться — поцелуй с Дань Хэном разрывается, и Стелла застывает вполоборота, расслабленно улыбнувшись и позволив Март пробежаться пальцами вниз от её плеча к кисти, подхватить и увести к себе, расстегнув ремешок на перчатке, чтобы дальше откровенно нетерпеливым рывком стянуть её, роняя на пол. Как только ладонь обнажается, Март прижимает её к своей щеке и кончиками пальцев поглаживает по тыльной стороне, довольно зажмурившись. Её щека гладкая и мягкая, такая тёплая, что собственную ладонь Стелла ощущает не просто холодной, а ледяной, и пальцы слабо, как покусывание мельчайших частиц электричества, пощипывает, когда они постепенно начинают нагреваться, как оттаивая.       Март и правда сияющая сердцевина звезды, стоит передержать — и, должно быть, обожжёт, но пока что Стелле исключительно хорошо от ощущения её кожи на своей.       Они словно бы оказываются внутри или вовсе сами становятся составными частями замысловатого и одновременно донельзя простого механизма: то, что начинает один, должно быть продолжено и завершено другим, а Стелла между ними служит проводником, и это ощущается тоже правильным и гармоничным.       Вторую руку она протягивает Дань Хэну и улыбается, когда встречает его чуть прищуренный вопросительный взгляд, в котором с запозданием искристо проскакивает понимание, а дальше, спустя несколько взмахов ресницами, заволакивает нечитаемое выражение — то ли удивление, то ли восхищение, а, может, и вовсе неверие. В том, как Дань Хэн перехватывает её руку, чувствуется опора, точно стоит полностью расслабить — и удержит, ни в коем случае не уронит, пока расстёгивает ремешок другой перчатки и стягивает её, щекотно задевая ногтями ладонь, привычную к вечной защищённости и теперь чрезмерно чувствительную, так что любое прикосновение к ней ощущается умноженным в несколько раз. Вырвавшийся вздох выходит протяжным и шуршащим, когда Дань Хэн наклоняется и утыкается Стелле в ладонь носом, проводя от основания к пальцам, а затем горло сдавливает, прижимая к гортани глухой звук, близкий к стону, когда вместо носа её ладони влажно касается язык, нырнув между пальцев Стеллы, от самого основания, где кожа наинежнейшая, и проходясь до самых кончиков, чтобы, задержавшись на пару секунд, точно взвешивая решение, обхватить два пальца губами, затем плавно и неторопливо выпуская.       Надежда суметь заснуть в течение ближайших нескольких ночей рассыпается на глазах, потому что если у Стеллы и до этого было с лихвой новых ощущений и впечатлений, то теперь их становится и подавно слишком много.       — А я и не знала, что у тебя есть такие пристрастия, — тем временем хихикает Март, не отнимая её ладони от своей щеки и только приоткрыв глаза, чтобы наблюдать за Дань Хэном, который, отстранившись, но не отпустив её руку, пожимает плечами — раз уж решился на подобное, то определённо предполагал услышать что-то в таком роде от Март, которая, в свою очередь, точно стремясь не отстать, поворачивает голову и звонко чмокает Стеллу в середину ладони, задержавшись в прикосновении губами к ней.       Теперь Стелла чувствует себя не только проводником между ними, но ещё и делимой — не в том смысле, когда пытаются разорвать напополам, а когда сразу с обеих сторон обласкивают с такой щедростью, что закрадывается сомнение, а вместит ли Стелла в себя столько даже с учётом своей незаполненности воспоминаниями, информацией и впечатлениями.       Яркой вспышкой кометы, огибающей черепной свод, проносится осознание, что она втягивается в игру с легко угадываемыми и вместе с тем смутными правилами — ничего против этого Стелла не имеет, поскольку и Март, и Дань Хэн в равной степени ей симпатичны и приятны, а ещё у неё нет никаких предубеждений, чтобы засомневаться в собственном согласии, и всё же доля непрояснённости не даёт покоя, мозолит уголок глаза, маяча на краю зрения, так что вопрос оформляется в слова сам собой:       — Какие между вами отношения?.. — выдыхает Стелла — в её голове установлено несколько шаблонных понятий о человеческих взаимоотношениях, и Дань Хэн с Март укладываются во все из них и одновременно — ни в одно, потому что их перебранки, насмешливые и колкие замечания в адрес друг друга напоминают обыкновенное дружеское общение; в то же время, если чуть накренить их и глянуть под углом, то среди этого становится заметно слабое мерцание чего-то другого, тоньше и нежнее, особеннее — в том, какими взглядами обмениваются, всего на пару секунд, но всё же более долгими, чем принято у друзей, и глубокими, точно при этом они не то чтобы делятся мыслями, но определённо понимают друг друга в чутком улавливании настроения и того, как стабилизировать один другого.       Дань Хэн сдавленно мычит и жуёт губу, уплывая взглядом в сторону, хотя руку Стеллы продолжает держать в своей, тем самым успокаивая, что заданный ею вопрос не относится к числу запрещённых, мгновенно сгущающих и меняющих атмосферу; при этом он откровенно задумывается и выглядит чуточку не то озадаченным, не то недовольным, что эта тема всплыла, так что у Стеллы с языка почти срывается добавочное, что ответ не так уж и важен, ничего не определяет и не меняет в корне — ей и правда не так уж и важно, как именно охарактеризовываются отношения Дань Хэна и Март, если им затруднительно об этом говорить.       Значение имеет только то, какое место и роль в этих отношениях отводится Стелле, а она, пускай знакома с ними всего ничего, чтобы были настоящие основания выстроить доверительность, склоняется к мысли, что вряд ли её откровенно используют.       — Сложно сказать, — не дав ей одёрнуться с вопросом, пожимает плечами Март — в её голосе, в противовес Дань Хэну, сохраняется беспечность, и затем, без паузы, она не столько спрашивает, сколько весело предполагает: — Ты имеешь в виду, являемся ли мы парой?       Она одновременно и права, и нет — в любом случае, ни ответить, ни попросту осмыслить, насколько предположение Март близко к истине, или всё же Стелла спрашивает ровно то, что спрашивает, без подтекста и предположений, ей не удаётся, потому что реплика моментально перехватывается:       — Нет, — раздаётся приглушённое и сиплое со стороны Дань Хэна, и непонятно, отвечает ли он вместо Стеллы или на сам вопрос — вне зависимости от того, что ближе к истине, ответ категоричный, срезающий вровную, что зацепиться не за что, раскручивая на составные части и мелкие детали. Вряд ли это что-то болезненное, потому что в его голосе не чувствуется надлома, даже напряжение, натягивающееся в этом единственном слове, не угрожающее и не истеричное — впрочем, трудно представить, что Дань Хэн в принципе способнем на истерику.       — Он склоняется к тому, что нет, — незамедлительно подхватывает и расшифровывает Март, ничуть не смущённая и не испуганная его интонациями, подтверждая, что затронутая тема не находится на опасной территории, а потом пожимает плечами: — Но иногда мы спим вместе.       — Всего лишь рядом в одной постели! — Дань Хэн в буквальности шипит на неё, перестав, наконец, смотреть подчёркнутым неучастием в сторону, и Стелла, повернув к нему голову, ловит яростно раздувающиеся ноздри, резкую обозначенность линия рта, когда губы поджимаются, а челюсти стискиваются до скрипа, почти различимого слухом.       Его всё так же нельзя назвать разозлённым или даже раздражённым, напряжённым — вполне, в том числе взволнованным, отчасти взбудораженным, и причиной может служить то, что у них с Март этот разговор в целом впервые случается.       В таком случае его резкость и категоричность понятны.       И выглядит это прелюбопытно — то, как смущение и, скорее всего, испуг, которые про уязвимость, незащищённость спрятанной под кожу, которую содрали, мякоти преобразуются в вырастающие на глазах шипы, моментальную ощереинность, отнюдь не пустую, а когда и правда может укусить, если тронуть, пускай не из действительного желания причинять вред, а защищаясь.       Видеть Дань Хэна таким вскрытым, нервничающим, видимо, в новинку и для Март, потому что она успевает открыть рот, очевидно, для новой подколки, однако не произносит ни слова, рассматривая его с тем самым вопросительным выражением во взгляде, словно действительно ожидает получить ответ — и судя по тому, как шумно она втягивает носом воздух и едва заметно кивает, то и правда получает его, разрешающий продолжить подтрунивать, несмотря на явную необговорённость этой темы и то, какой слепой зоной та является. Любая шутка может стать чересчур, с хлопком взрывающийся над головой лампы перемкнуть Дань Хэна, что тот отбросит руку Стеллы, вскочит и если не обругает, зарядив резкостью, как оплеухой, то достаточно выразительно зыркнет и дёрнет за собой дверь, покидая купе Март, однако они оба наверняка это понимают и всё равно идут на этот риск для себя.       У Стеллы проклёвывается смутное предположение, что примерно таким образом строится доверие.       — Иногда рядом в одной постели, а иногда в кладовке — ну, ты понимаешь, — подмигивает Март, ничуть не поменявшись в интонациях, словно этих напряжённых мгновений колебания и недопонимания не было, и у Стеллы вырывается смешок, абсолютно невольный, поскольку звучит и правда забавно, с этим невозможно поспорить.       Затем она бросает взгляд на Дань Хэна, проверяя его реакцию, и Март делает то же самое — у обеих улыбка на долю секунду леденеет на губах, становясь немножко обеспокоенной, но при виде того, как у него, наполовину отвернувшегося, подрагивают щёки в усмешка, тут же оттаивает.       Засчитано как обсуждённое.       Если Март и Дань Хэн не определились в отношениях между собой, то автоматически и Стелла в них не определена, что обозначает пускай и спорное, но всё-таки равенство, и её такой расклад устраивает.       Словно чувствуя, как внутри у неё кренятся из стороны в сторону весы, Март тихо откашливается и ведёт пальцами вдоль руки Стеллы, вышагивая от запястья к сгибу локтя, чтобы на миг там задержатся, а потом двинуться дальше, аккуратно интересуясь:       — Если бы мы предложили тебе не только поцеловаться — ты согласилась бы?       Фактически они уже предлагают — не только этим вопросом, но и тем, как берутся за её руки парой минут назад, приласкавшись, да даже в тот момент, когда рассказали о своём желании поцеловать её, потому что сложно представить сценарий, в котором всё остановилось бы в той точке, создав петлю, чтобы вернуться на исходный маршрут и продолжить двигаться по нему, где Дань Хэн снова открыл бы книгу и уткнулся в неё, а Март и Стелла взяли бы в руки чашки с молоком и продолжили бы уже вместе смотреть на звёздную текучесть за окном. Это не то чтобы совсем нереально, но в имеющемся моменте ощущается неправильным, искажающим саму его логику, так что Стелла склоняет голову к плечу, открыто рассматривая Март и ловя то, как через усилие выглядеть безмятежной у неё проступают волнение и смущение; вышагивание её пальцев вдоль руки Стеллы сбивается, язык тут же обводит губы нервным движением, которые передёргивает улыбкой, а вдогонку раздаётся резкий выдох, переходящий в смешок, тоже короткий, рваный, одновременно и весёлый, и досадливый. Хмыкнув, Стелла переводит взгляд на Дань Хэна, чья невозмутимость, тронутая трещинами, никак не собирается обратно в цельность, так что ему остаётся только ответить прямым взглядом с вызовом на грани отчаяния, который должен сказать, что он ни в коем случае не боится ни отказа, ни возможных последующих насмешек, а выходит, что говорит о противоположном.       Это даёт почувствовать себя не просто кем-то промежуточной или перебрасываемой между ними, втянутой и ведомой, управляемой, а полноценной и значимой.       Вполне вероятно, что даже более значимой, чем предполагается.       Если Стелла сейчас откажется, то вряд ли её выгонят из Экспресса, как вряд ли Дань Хэн и Март отвернуться от неё и станут вести себя по отношению к ней холоднее и отстранённее, то есть они ощущаюся в максимальной степени безопасными, чтобы действительно и весомо чувствовать свою власть над ситуацией.       Другое дело, что Стелла точно не хочет отказываться.       — Да, — кивает она, скользнув взглядом в сторону и задумчиво покачивая головой, в движении губ, вибрации прокатывающегося через горло и язык звука окончательно осмысливая свой ответ, чтобы с улыбкой повторить: — Да, я согласилась бы.       Они смотрят друг на друга — все трое, в наступившей тишине каждый осмысливая, куда они сворачивают, и одновременно ища в лицах друг друга подтверждение, что не ослышались и правильно всё поняли, и у Стеллы проносится абсурдная в своей отстранённой ясности и зашкаливающей сосредоточенности мысль, что теперь уж ей точно ещё многие ночи подряд не удастся заснуть, если этот и без того безумный день завершится так.       Не раздаётся ни щелчка, как у переключателя, ни грохота стремительно набирающих обороты вращающихся шестерней, как у того же Экспресса.       Март даже не срывается с места или что-то в этом роде, а просто подаётся вперёд, перекидывает ногу через Стеллу и оказывается сидящей у неё на бёдрах, устроив ладони у неё на плечах и глядя сверху вниз — крайняя редкость, учитывая их разницу в росте. Сама Стелла действует больше рефлекторно, сработка одного из вшитых в неё автоматических алгоритмов, когда ответном опускает руки ей на бёдра, придерживая, а заодно проводя большими пальцами по её коже, чувствительной и нежной части у кромки юбки, заставляя поёжиться, и чувствовать, как кожа Март покрывается мурашками, а мышцы напрягаются — удивительно.       Как часто они с Дань Хэном оказывались в таком положении? Мысль нисколько не ревнивая, просто любопытная, потому что представить их так… затруднительно. То, как Март забирается к Дань Хэну на колени с той же прытью и уверенностью, словно так и надо, ещё можно представить, а его поведение — отнюдь; впрочем, если вспомнить, каково было с ним целоваться, и тем более то, как он ласкал ртом руку Стеллы, становится понятно, что в своей сути Дань Хэн далеко не такой замкнутый и отстранённый, как хочет казаться.       Через одежду ладони Март ощущаются как небольшая тяжесть, едва пробивающееся тепло, которое становится жаром, когда она спускает с плечей Стеллы плащ и поглаживает теперь через футболку, чтобы спустя секунду скользнуть ниже по рукам, ныряя под рукава — касание простое и незамысловатое, по природе своей нисколько не эротическое, но в контексте, будучи от Март, пока та шумно выдыхает, щекотно задевая щёку Стеллы, оказывается безумно чувственным и будоражащим. Границы между ними окончательно тают во время этого прикосновения, когда Март откровенно прижимается губами к щеке Стеллы, ведёт по ней вверх, к скуле и виску, повторно взволнованно вздыхая на этот раз прямиком ей на ухо, в то время как ладони продолжают вести по самой Стелле, перебравшись на туловище, спускаясь всё ниже и ниже. В свою очередь Стелла, не вклиниваясь, не пытаясь погладить Март в ответ, позволяя ей делать, что захочется, и в том темпе, в котором захочет она, слегка наклоняется, подавшись вперёд и ткнувшись носом Март в шею, потому что просто смотреть на неё невыносимо.       Её запах влечёт, притягивает, как и воспоминание о мягкости её кожи, так что удержаться невозможно, и при звуке очередного вздоха, на этот раз прерывистого, громкого, сопровождающегося запрокинутой головой, вызывает широкую довольную улыбку Март в шею, так, что она может почувствовать её.       Как осознание, так и физическое ощущение того, что Дань Хэн наблюдает за ними, чутко ловит каждое движение, будоражит ничуть не меньше, а, не исключено, что и чуточку больше, чем ладони Март, пробивающиеся под футболку. Не теряя времени, она цепляет края той и тянет наверх, а Стелла не делает вид, что не понимает, и быстро поднимает руки, позволяя стянуть её — ни сомнений, ни стыда, только чувство исключительной правильности и отчасти облегчения от того, что одежды становится меньше, давая возможность чувствовать ярче, острее и быть ближе к Март в наибуквальнейшем смысле.       — Ух ты, — вырывается у неё и звучит до того искренним восторгом, что Стелле приходится закусить губу, сдерживая рванувшуюся широкую улыбку, а затем — протяжное мычание, трепещущее в горле, когда Март ведёт указательным пальцем по линиям её пресса, очерчивая рельеф, и кожа вслед за этим покрывается мурашками. Она аккуратна, делает это действительно восхищённо, никакой напускной эротичности, и, пожалуй, как раз это добавляет жесту горячести, вынуждая Стеллу ещё сильнее прикусить губу и упереться затылком в стекло позади себя почти до боли. — А я-то думала, откуда у тебя такая сила удара. Значит, мой щит тебе не так-то и нужен, — смеётся Март, перескакивая ладонями на руки Стеллы и оглаживая от самых запястий до плеч, обвитых литыми твёрдыми мышцами, и от неподдельности её эмоций по следам прикосновений вспыхивает огонь, словно Март своими ладонями проводит горючие линии, загорающиеся от взаимодействия с воздухом.       — Твоя очередь, — вырывается с неожиданной хриплостью, предательски сдавленное, и Стелла тянет бант под грудью Март за хвост, распуская его, а дальше та сама расстёгивает и роняет с глухим звуком на пол увесистый кожаный пояс с чехлом для фотоаппарата.       Одежда Март сплошь состоит из воздушных оборок, наслаивающихся друг на друга, что не сразу удаётся понять, что из них должно отстёгиваться или расходиться и где застёжки находятся, и та сдавленно хихикает, пока Стелла, хмурясь и фыркая, особенно когда чёлка падает на глаза и мешается, разбирает это бесчисленное количество слоёв, чтобы в итоге Март накрыла её руки своими, передвигая к пуговицам на лифе, и с улыбкой кивнула в ответ на вопросительный взгляд, подбадривая. Пуговицы, круглые и матовые, вредно выскальзывающие из-под пальцев, лезут в петли с сопротивлением, почти скрипом, так что Дань Хэн, наконец, перестаёт только смотреть и стекает с подоконника, перемещаясь за спину Март и тихо вжикая молнией на платье, а потом, когда Стелла справляется со злосчастными пуговицами и издаёт победный резкий выдох, тянется через Март, обхватывает её запястья и мягко тянет, укладывая на плечи Март — никаких подсказок больше не нужно, Стелла быстро улавливает и спихивает воздушные рукава платья, вынуждая его опуститься, собираясь осевшей пеной на бёдрах Март.       Громкое «вау» само собой срывается с губ Стеллы, потому что тонкие чёрные ленты, тянущиеся от украшения на шее Март, оказываются бретельками лифа — ажурное кружево, пенисто обхватывающее грудь и вьющееся широкой полосой под ней, которое выглядит и полноценным бельём, всё прикрывая, а в то же время не столько оставляет простор воображению, сколько даёт ему возможность дорисовать и без того очевидное, что выглядит невероятно красиво, приковывая взгляд. Без обилия наслоений ткани выясняется, что у неё потрясающая фигура, и Стелла беззастенчиво тянется, сперва проводя согнутым пальцем вниз по бретельке, замедляясь, когда добирается до груди и физически чувствует, как у Март ускоряется дыхание. Стелла толком ещё не прикасается к ней, едва задевает кожу на границе лифа, но этого становится достаточно, чтобы Март поёрзала у неё на коленях, схватив за плечи как за единственную опору настолько крепко, что почти причиняет боль.       Впрочем, Стеллу не сильно это беспокоит — оно стоит того, внимание в любом случае не заостряется.       В ладони щекотно трепещет от прикосновения кружева, когда она опускается Март на грудь, плавно сжимая, и у Стеллы пересыхает во рту при виде того, как та запрокидывает голову, шумно втянув носом воздух и тихо ахнув, выдыхая. Поджав губы — приятная взволнованность вперемешку с любопытством и предвкушением, — Стелла отпускает её грудь, прослеживая кончиками пальцев завитки кружева, и Март чувствительно подрагивает, наклоняет голову к одному плечу, к другому, прикрыв глаза, и томно вздыхает. Пальцы добираются до сосков, неторопливо их обводя, и на губах возникает улыбка, широко растягивающая щёки, когда Стелла в буквальности ощущает и видит, как они напрягаются и остро вытягиваются вершинками от ласки, а Март откидывается ещё больше, выгибается грудью вперёд, точно приглашает или даже просит не только не останавливаться, но и быть смелее.       Отказать ей невозможно, да и ни капли не хочется, ни на секунду у Стеллы не проскакивает и полунамёка на желание прерваться.       Одна рука ложится Март на спину, поддерживая её и вместе с тем притягивая ближе, чтобы Стелла могла прижаться губами к её шее, так призывно открытой. Поцелуй заставляет Март ахнуть чуть громче, а высунутый язык, проследивший дугу от ложбинки между ключиц до подбородка — приглушённо застонать. Стелла оставляет несколько поцелуев вдоль челюсти Март, задерживается чувственным долгим поцелуем у уха, немного за мочкой, наслаждаясь тем, как особенно остро при этом её ногти впиваются в плечи, после чего следует поцелуями вниз по её шее, так же затяжно, на мгновение даже прикусив, целуя в основание. В момент, когда поцелуи переходят на грудь, с ювелирной аккуратностью запечатлеваемые на голой коже в треугольнике выреза лифа, Март задерживает дыхание, а затем почти хнычет, стоит Стелле зависнуть губами прямо над соском, жарко выдохнув на него, но не прикасаясь. Выждав с пару секунд, пока тело Март в её руках всё сильнее напрягалось, трепеща в невыносимости желания получить ласку, Стелла, наконец, высовывает язык и самым кончиком касается вершинки соска, ритмично его теребя. В ответ Март, сглотнув и простонав, крепче вжимается в Стеллу бёдрами, пододвигается вплотную, и расстояния между ними почти не остаётся никакого, только обхватить её, сливаясь в единое тело — вместо этого Стелла обхватывает её сосок губами, мягко посасывает и ускоряет движения языком, надавливает, а вторую грудь обхватывает рукой, стараясь, чтобы ласки пальцами вторили языку.       Отстранившись, она вдруг обнаруживает, что тяжело дышит, а взгляд не сразу сосредотачивается на лице Март, раскрасневшейся, чьи глаза возбуждённо блестят, и встрёпанной, хотя Стелла не прикасалась к её волосам — это какая-то внутренняя встрёпанность, пробивающаяся наружу в раскрытых губах, с шорохом хватающих воздух, в суетливом прыгающем взгляде, неустойчивости, когда она то и дело покачивается и ёрзает, словно спокойно сидеть для неё сейчас невозможно, иначе разорвёт изнутри.       Для Стеллы это тоже становится всё более проблематичным.       Март ведёт в сторону, когда она непослушными пальцами цепляет свой лиф, отмахнувшись от попытки помочь, и снимает его, отбрасывая не глядя куда. Теперь её грудь, небольшая, упруго-округлая, с изящными маленькими сосками, выглядит ещё привлекательнее, напрашиваясь в руки, и Стелла не отказывает себе в этом, накрывая её обеими ладонями и сжимая.       Они оказываются настолько поглощены друг другом, что она удивлённо моргает, когда за спиной Март появляется Дань Хэн, напоминая о себе: в нём определённо что-то изменилось, неуловимое, как микротрещинка на гигантском стекле, и Стелла машинально пытается понять, что именно, не то взгляд, не то движения, став плавнее, вкрадчивее, выдавая усилие, прилагаемое им, чтобы продолжать держать себя в руках, а потом она на это забивает.       Значение имеет то, что он решает присоединиться, соглашается с тем, что хочет этого.       Их взгляды пересекаются поверх плеча Март, и Стелла на короткий миг замедляет движение рук, которые рассеянно поглаживают Март по груди, вдруг отчётливо осознавая, каким образом происходит их с Дань Хэном безмолвное общение, потому что именно оно случается сейчас с ним у Стеллы, когда она просто понимает, что они думают об одном и том же, хотя никто из них не приподнимает выразительно брови и не стреляет глазами.       Сделав глубокий вдох, она кивает.       Они одновременно опускают руки на бёдра Март, ныряя под юбку; Стелла готова поклясться, что чувствует, как у той кожа покрывается мурашками сантиметр за сантиметром, когда они с Дань Хэном, сталкиваясь ладонями, бесцельно и хаотично, вслепую гладят её бёдра, ягодицы и чувствительную зону в самом низу живота, где набухает возбуждение, которое, кажется, тоже можно физически ощутить. Судорожно пройдясь языком по губам, Март приподнимается, когда они перестают ходить вокруг да около и проскальзывают пальцами ей под бельё, плавно стягивая, и Стелла охотно подставляет плечо, призывая опереться, когда Март, неуклюже покачнувшись, переступает коленями по подоконнику, позволяя Дань Хэну снять его.       Её грудь оказывается в этот момент возле лица Стеллы, мягко и тепло прижимается к виску и уху, и рот наполняется слюной в самом прямом смысле — никаких преувеличений и метафор, буквальное ощущение взыгравшего аппетита, и Стелла принимает решение мгновенно, ни не секунду не задумавшись, так что, жадно сглотнув, поворачивает голову и сперва прижимается губами к груди Март в долгом поцелуе, испытывая удовлетворение, когда сверху раздаётся громкий вздох, а затем приоткрывает рот и плавно втягивает кожу, посасывая. Это длится всего несколько секунд, и действует она со всей аккуратностью, стараясь не причинить никакой боли, однако кожа у Март оказывается настолько нежной, что мгновенно наливается краснотой, перетекающей в бордовый, когда Стелла отстраняется с бесстыдным влажным причмоком.       Тот становится для них всех оглушительным сигнальным выстрелом, тем самым пронзительным дребезжащим гудком, с которым Экспресс перестаёт только набирать скорость, а несётся, предупреждая, что остановиться уже не сумеет.       Да и не хочет.       Запрокинув голову так, что затылок ударяется об оконное стекло, Стелла смотрит на Март, и от того, что она смотрит в ответ, опустив голову и внимательно наблюдая за тем, как Стелла целовала её грудь, щекам становится горячо, как и груди, животу, промежности и ногам. Возбуждение охватывает всё тело, стремительно разлившись за считанные секунды, и пальцы сами собой остервенело стискивают бёдра Март, притягивая ближе, затем одна рука перемещается между них, накрывая промежность, и от того, насколько там горячо и мокро, скользко, хлюпает, если двинуть пальцами, Стелла и сама невольно толкается бёдрами вверх в чисто инстинктивном желании притереться.       В это время Дань Хэн прижимается к Март со спины и пропускает руки под её руками, сразу же, не церемонясь и не тратя время на поддразнивая, накрыв ладонями её грудь, и вид — того, как идеально та ложится в них; как вершинки напряжённых сосков видны между чуть раздвинутых пальцев; как пышно выглядит её округлость — настолько завораживает, что Стелла подаётся вперёд и, высунув язык, проводив по одному из сосков, попутно лаская пальцы Дань Хэна, и их с Март двойной стон, голос в голос, отдаётся вибрацией в ушах. Одна рука Дань Хэна продолжает лежать на её груди, а вторая соскальзывает вниз, возвращаясь под юбку к Март и присоединяясь к пальцам Стеллы — теперь они вдвоём ласкают её промежность, то ведя в противоположные направления и вынуждая её почти истерично дёргать бёдрами в непонимании, за кем следовать, то буквально переплетаясь и двигаясь синхронно, заставляя то ронять голову на грудь, то, наоборот, откидывать, упираясь затылком в плечо Дань Хэну, и Стелла задерживает дыхание всякий раз, засматриваясь тем, как свет очерчивает напряжённый изгиб её шеи, впадинку ключиц, снова грудь.       Во много раз прекраснее любого космического пейзажа, даже сплошь усыпанного звёздами.       — Я хочу… — вырывается у Март; то, что она до сих пор способна на кое-как связную речь, удивительно, и Стеллу соблазняет мысль попробовать разговорить её, попросить озвучить, чего конкретно она хочет, однако Дань Хэн опережает, прижавшись губами к уху Март и выдохнув:       — Чего? — глухое и шипящее, почти как шлепок, и Март, прикусив нижнюю губу, выгибается ещё сильнее, поворачивает к нему голову, так, что теперь их губы совсем близко друг ко другу, фактически соприкасаются, дыхания смешиваются, ресницы трепещут, когда Март поднимает на Дань Хэна поплывший расфокусированный взгляд, затем вновь опускает на губы, а тот внимательно наблюдает, не забывая сжимать её грудь, дразня потиранием сосок, и двигать рукой у неё между ног.       Март цыкает, хмурится и медлит отвечать — говорить о своих желаниях так прямо ей явно не по душе.       В ответ Дань Хэн не только прекращает ласкать её, но и хватает за руку Стеллу, принуждая тоже остановиться.       Властность в нём не то чтобы оказывается сюрпризом, но у неё необычный налёт, не просто тяга к контролю над ситуацией, а пряно покалывающая язык и накаляющая воздух способность управлять, чтобы другой человек почувствовал желание подчиниться. И хотя внимание Дань Хэна на неё не направлено, даже Стелла ощущает себя сейчас под его влиянием, готовая моментально отозваться и сделать то, о чём попросит.       — Март, — окликает тот, когда молчание затягивается, а внимание Март начинает уплывать; Стелла шумно выдыхает, только теперь заметив, что всё это время не дышала, когда Дань Хэн отпускает её руку, видимо, уверенный, что она не станет ничего предпринимать, и неторопливо, с явным намерением подкрутить напряжение в Март, поглаживает её промежность, невесомо, чуть касаясь, что даже со стороны представляется мучительным, не говоря о реальных ощущениях.       Из неё вырывается плаксивый, хныкающий звук, дребезжащее сдающее назад сопротивление, и бёдра делают толчок навстречу руке Дань Хэну, которую он тут же убирает, и Стелла готова поклясться, что успевает заметить усмешку, тонкую, как полупрозрачная тень, на его лице.       Уронив руку с её плеча, Март комкает свою юбку, вздрагивает бёдрами вслед за рукой Дань Хэна, словно надеясь, что таким образом сумеет уговорить его смягчиться, потом разочарованно вздыхает и, сглотнув, произносит:       — Я хочу… хочу кончить, — и щёки затапливает румянец, нежная пудровая напылённость розового, как у одной из туманностей, мимо которой проплывал Экспресс. Глаза при этом направлены на Стеллу, точно Март обращается к ней, и от этого пружина в груди сплющивается так сильно, что если рванет, то, мерещится, разнесёт на миллионы мелких-премелких кусков.       От звука расстёгиваемой ширинки кожа покрывается мурашками.       Март пробегается языком по губам и, улыбнувшись, обеими руками упирается в стекло позади Стеллы, нависая над ней — эта близость, когда они не соприкасаются, но дыхание друг друга щекотно и горячо задевает кожу, губы зудят от фантомности поцелуя, легко улавливается запах, будоражит кровь, особенно в совокупности с осознанием, что теперь Март выгибается в пояснице перед Дань Хэном.       И, пожалуй, Стелла не против поменяться с ним местами.       Не разрывая зрительного контакта с Март, которая продолжает улыбаться, весело и хитро, будто тщательно просчитала всё наперёд, Стелла опускает руку обратно ей под юбку, не встречая никаких возражений со стороны Дань Хэна, чьи бёдра вплотную прижаты к бёдрам Март. Дыхание сбивается, когда пальцы касаются его члена: сперва липкая истекающая смазкой головка, а затем бархатная твёрдость ствола, вплотную прижавшегося к промежности Март, скользя между половых губ, и Стелла самыми подушечками чувствует, как та сжимается в интуитивном порыве почувствовать его в себе. Сердце словно бы разрастается, заполняя собой всё внутри, колотится в груди, в горле, в животе — Стелла не уверена, что не сойдёт с ума от возбуждения, когда решается накрыть рукой член и чувствует, как тот словно бы ещё больше твердеет в этот момент и становится скользким от смазки Март и Дань Хэна, смешивающихся между собой.       — Да… — протяжно вырывается у Март, и когда Стелла вскидывает взгляд, то видит у неё блаженную улыбку и искорки в расфокусированном взгляде. Это всё решает, хотя не то чтобы были сомнения — просто теперь она убеждается в мысли, что между ними тремя не может быть никакого разделения, и что она становится их частью, ни в коем случае не дополнением или костылём и участвует в происходящем с полным правом, участница, а не дополнение.       Большой палец Стелла кладёт на головку члена, плавно поглаживая круговыми движениями, и, видимо, от внезапности этого касания Дань Хэн издаёт стон, негромкий и всё же сдержанный, соответствующий ему, но определённо полный наслаждения, этакое чувственное мычание, и Март реагирует довольным смешком, поднимает руку и, заведя её назад, зарывается ему в волосы, бесстыдно взъерошивая. Такой Дань Хэн, с беспорядком в волосах, поплывший, рефлексом прильнувший навстречу руке Март, оставив вблизи запястья поцелуй, выглядит расстёгнутым, словно прежде был завёрнут в плёнку, такую тонкую и прозрачную, что не различить, но сковывающую, не позволяя быть в полной мере открытым и искренним.       Невозможно уверенно сказать, кто из них в большей степени ведёт, а кто ведётся, они словно бы втроём одномоментно начинают двигаться, когда Март, устав ждать, призывно покачивает бёдрами, и Дань Хэн делает то же самое, потираясь членом о её промежность, а Стелла, сделав резкий вдох, глубокий, расправивший её грудную клетку, словно бы выныривает из заторможенности, куда погрузилась, очарованная и увлечённая наблюдением, рассматриванием и прочувствованием момента. Ей приходится вжаться в Март, снова перестать дышать, уткнувшись носом ей в ключицы, чтобы двинуть рукой дальше, развести двумя пальцами её половые губы и прикусить губу, едва не застонав, когда ощущает беглое прикосновение члена, прежде чем тот скользнул внутрь Март.       Единая система, работающая настолько отлажено, словно к телу каждого из них троих была прописана инструкция, которая позволяла им безукоризненно взаимодействовать, как предназначенным друг для друга составным частям.       Март вся подбирается, через неё проходит дрожь, крупная, ломкая, будто пропустили ток и тем самым оживили, и «ах», который из неё вырывается, высокий, короткий, напоминает звук уведомления о достижении пограничного значения, а дальше — закипание, с каждой новой достигнутой рыской всё больше и больше угрожающее взрывом.       Пальцы так же легко скользят в обратную сторону и останавливаются на набухшем бугорке клитора Март.       Запрокинув голову и прислонившись раскрытым ртом к её шее, нежному и уязвимому очертанию хряща на горле, так, что физически чувствует вибрацию каждого звука, когда Март постанывает, Стелла поглаживает её клитор, сперва мягко, чуть дотрагиваясь подушечками пальцев, изучая её чувствительность, устраивая поудобнее руку, а в глазах самой Март, скорее всего, мучительно поддразнивая.       Дань Хэн тоже не спешит, замирает, придерживая её за бёдра, словно всерьез предполагает, что она может передумать, или же не доверяет своему телу, тому, что сумеет устоять на ногах, и держится за Март. Первый толчок выходит немного рваный, ни туда ни сюда, такой, что Март недовольно мычит — и ей, и Дань Хэну этого мало, чтобы почувствовать удовольствие, а Стелле катастрофически недостаточно, чтобы понять, какой выбрать темп, как ласкать Март, чтобы они с Дань Хэном двигались сонаправленно, подводя её к оргазму, а не сводя с ума рассинхронностью, точно перетягивая каждый внимание на себя. Поначалу всё-таки только так и выходит: то Дань Хэн толкается слишком медленно, а Стелла, наоборот, двигает пальцами быстро, то они меняются — она замедляется, смягчает ласку, а Дань Хэн ускоряется, дробно толкается, вынуждая Март навалиться всем телом на окно и Стеллу перед собой.       Та не теряется, а высовывает язык и размашисто проводит посередине её груди, позволяет Март прижаться ещё теснее, так, что затрудняется дыхание, и стон буквально впитывается в её кожу, когда Стелла закатывает глаза и жмурится, представляя со стороны картину того, как сейчас фактически вжимается лицом в грудь Март. Между ног нарастает возбуждение, зудящее, пульсирующее, как вязкость, разлитая по всему низу живота, и это даже болезненно, словно внутри груда камней. И всё нетерпение, призывающее Стеллу ёрзать и напрягать бёдра в порыве приподняться навстречу, хотя бы как-то притереться и получить облегчение, она направляет на Март, в движение руки у неё между ног и ловя ритм толчков Дань Хэна внутри неё, будто всё это творится с самой Стеллой. Прерывистые стоны Март, перемещивающиеся с судорожными вздохами и едва ли не всхлипами, не просто оглушают, а передаются кожа к коже, на совершенно другом уровне, чем просто их слышать, и Стелла стискивает зубы, мычит, словно сама задыхается от удовольствия, и ахает вместе с Март, когда она запрокидывает голову и выгибается, судорожно сводит ноги, зажимая руку Стеллы, кончая. Дань Хэн раскатисто стонет с задержкой в секунду или две, и Стелла, высунувшись из-за Март, упавшей лбом ей на плечо и пытающейся отдышаться, успевает увидеть, как у него изламываются брови, лоб идёт трещинами морщинок, а взгляд едет по окружающему миру, пустой, заволочённый туманом удовольствия от испытанного оргазма.       Время окончательно теряет понятие самого себя, воздух превращается во что-то густое и плотное, и мерещится, что пошевелиться будет невозможно и остаётся только увязнуть, ожидая, когда воздух затвердеет, а они станут идеальными научными образцами — только поместить за витрину.       Если бы не напряжение, звенящее во всём теле, покалывающее кожу и вызывающее ощущение дискомфорта от пребывания в самой себе, Стелла была бы не против этого.       — Теперь твоя очередь, — не успев толком восстановить дыхание, с присвистом рвано выдыхает Март, выпрямившись, и убирает себе налипшую чёлку с лица — у Стеллы проносится налитая скептицизмом мысль, что говорит она гораздо увереннее, чем чувствует себя, если судить по тяжести, с которой Март оседает ей на колени, явно неспособная удержаться на трясущихся после оргазма ногах. Она и правда скорее стекает с коленей Стеллы в бок, проваливается спиной к окну — над плечом висит её собственный отпечаток ладони, разбросившая в разные стороны щупальца клякса, которая служит единственным фактическим подтверждением, что всё произошло и происходит взаправду, а не снится Стелле, потому что им всем достаточно одеться, отряхнуться и состроить недоумённую гримасу, чтобы сделать вид, что не было ничего.       Впрочем, конечно, и от отпечатка несложно избавиться: Пом-Пом достаточно один раз заглянуть сюда с тряпкой и, сетуя себе под нос, провести ею по стеклу, чтобы избавиться от этого единственного доказательства.       Дыхание сбивается, спазм затягивается вокруг горла, заставляя испустить судорожный выдох, от мысли об этом, осознания, насколько хрупки воспоминания, даже самые свежие, особенно — на фоне того, как много безмолвной тёмной пустоты у Стеллы в голове, так что каждое новое воспоминание напоминает драгоценный камень, трепетно складываемый в шкатулку её черепа.       Март по-своему трактует её молчание и неспешность: разбрасывает руки в стороны, точно приглашая в объятия, и, широко улыбаясь, говорит:       — Иди ко мне.       Когда Стелла поднимается, подаётся к ней, то обнаруживает, что тело стало неповоротливее, отяжелело, спина и подавно словно бы начала срастаться с окном, а в затылке настаёт лёгкость, такая странная, словно часть черепа срезали. Пожалуй, она буквально упала бы в объятия Март, если бы не Дань Хэн, который ловит Стеллу за руку, крепко удерживает, точно вытесан из камня, хотя у самого наверняка ноги не держат, по крайней мере, не должны. Тем не менее цепко ухватившись за него, Стелла переступает коленями по подоконнику, оказывается перед Март — вдвоём им непросто тут уместиться, так что Стелла следует жестикуляции Март и разворачивается, садясь к ней спиной.       После холодного оконного стекла странно прижиматься к чему-то — кому-то — тёплому и мягкому, так что у Стеллы звенит спина, которую никак не удаётся расслабить, потому что страшно привалиться к Март слишком сильно, задавить её собой.       Как читая её мысли или попросту угадывая по телу, Март обхватывает Стеллу обеими руками, сводит ноги, тесно зажимая её между ними, и утыкается носом ей в шею, щекотно ведя снизу вверх, от воротника футболки до чувствительного места за ухом, чем заставляет покрыться мурашками и взволнованно вздохнуть.       На несколько секунд после того, как рука Стеллы выскальзывает, Дань Хэн застывает, держа свою поднятой, а затем выдыхает и, глядя на них, опускает руку.       Потом опускается и сам.       Он не производит впечатление того, кто готов стоять перед кем-либо на коленях, поэтому у Стеллы перехватывает дыхание, а тело напрягается ещё сильнее, несмотря на предвкушение и… благоговение. Они не просто встречаются взглядами, а накрепко сцепливаются, что не рассоединить ничем на свете — по крайней мере, так мерещится, и Стелла вздрагивает, покрывается мурашками, дёргает взглядом, но не отводит, тут же возвращает обратно к Дань Хэну, когда прохладные ладони Март, поднырнув под её руками, гладят по животу, постепенно поднимаясь к груди. В это же время Дань Хэн кладёт ладони Стелле на колени, гипнотизирующим плавным движением ведёт по ним вверх, мягко надавливая и вынуждая развести ноги, пока не ныряет под юбку. Стелла облизывает губы и стискивает обеими руками край подоконника, вся подбирается, а ладони Март в этот же момент проскальзывают под её топ и напрямую сжимают грудь — от внезапности вырывается громкий стон, и Стелла, запрокинув голову ей на плечо, жмурится и вскидывает кулак к губам, прикусив костяшку указательного пальца.       Прежде казалось, что лимит возбуждения уже достигнут, когда она готова была толкаться бёдрами в пустоту, пока надрачивала Март, таким невыносимым было терпеть, однако теперь становится понятно, что у возбуждения нет границ: то, как Дань Хэн пододвигается ближе, буквально втискиваясь между коленей Стеллы, поочерёдно оставляет поцелуи на её бёдрах, двигаясь всё выше и выше вслед за руками, а Март параллельно с ним, точно в такт, выцеловывает её шею и ласкает грудь, вызывает такой жар, словно у Стеллы лихорадка.       Рот приоткрывается в полувздохе, стоит Дань Хэну прикоснуться губами к ней через бельё.       У удовольствия, которое могут приносить чужие прикосновения, как выясняется, так же отсутствует потолок, а вот у тела Стеллы должен быть, и она даже приблизительно понятия не имеет, каков он у неё.       Одновременно Март, улыбаясь, мягко кусает её за шею.       А Дань Хэн просовывает пальцы Стелле под бельё, отодвигает в сторону и легко, щекотно, не столько лаская, сколько поддразнивая, проводит языком по её промежности, с одной стороны, с другой, но не дотрагиваясь до центра, где пульсирует клитор, и где как раз больше всего хочется почувствовать прикосновение.       Сведя брови и застонав сразу от всего — от наслаждения, от мучительности ожидания, от восторга перед происходящим, — Стелла не выдерживает и упирается одной ногой в плечо Дань Хэну в поисках хотя бы какой-то опоры, а тот берёт и, не поднимая головы, накрывает рукой её ступню, придерживая. Дальше Стелла с ослепляющей ясностью понимает, для чего: в момент, когда Дань Хэн долгожданно проводит языком по её промежности так, что с нажимом проезжается по клитору, бёдра напрягаются и невольно дёргаются, стремясь свестись. Положение, в котором она зафиксирована, не даёт этому произойти, чтобы Дань Хэн ненароком не был задушен, но вместе с тем, мышцы сдавливает восхитительный спазм тем спазм удовольствия, прокатывается по ногам и спадает, оставляя за собой только звенящее в мышцах нетерпение получить больше.       Облизнув губы, не в силах отвести взгляда от того, как Дань Хэн плавно двигает головой у неё между ног, прикрыв глаза, словно то, что он делает, умиротворяет, Стелла ёрзает, а затем покрывается мурашками, когда тот крепче сжимает её ступню у себя на плече. Вторая рука опускается ей на низ живота, мягко давит, а движения языком становятся быстрее и сильнее, настойчивее, и в совокупности с ласками Март, которая параллельно выцеловывает Стелле шею и плечи и мнёт грудь, ощущений становится чересчур много, гораздо больше, чем, как мерещится, она в состоянии вынести. Мысли путаются, превращаясь даже не в клубок, а в комок из слипшихся разнозненных картинок: она пытается представить, как они выглядят со стороны — сколько складности или, наоборот, неуклюжести в движениях, пока они подбирают идеальные скорость и ритм, стараясь не мешать друг другу, а наоборот; думает о том, как язык Дань Хэна скользит по её промежности, выписывая витиеватые рисунки вокруг клитора, и чем ярче и красочнее вырисовывается картинка в воображении, тем сильнее становится пульсация возбуждения. Стиснув край подоконника, Стелла толкается бёдрами навстречу языку, гонясь за нарастающим удовольствием, и кажется, что она рискует сойти с ума от того, насколько оглушителен подступающий оргазм, так что кончить в какой-то мере даже страшно.       Март обхватывает её за подбородок и заставляет повернуть голову, и Стелла подчиняется без малейшего промедления или сопротивления — к этому моменту она не способна ни на что, кроме желания во что бы то ни стало получить облегчение в виде оргазма, и потому что позволяет поцеловать себя, податливо открывает рот и, закатив глаза, пускает к себе в рот язык Март, неповоротливо отвечает, а потом закатывает глаза и стонет, в конце концов кончая. В то время как Март проглатывает её стон, крепче обнимая и прижимая к себе, Дань Хэн перестаёт её вылизывать, но и не отстраняется рывком, вместо этого оставляя на промежности Стеллы несколько поцелуев, почти невесомых, которые так и просится назвать нежным.       Затем отстраняется и, не стесняясь, падает на пол, вытягиваясь, как не было после сражения, но почему-то случается сейчас, словно секс забирает у Дань Хэна гораздо больше сил.       А Стелла, в свою очередь, заваливается на бок и буквально выползает из объятий Март, нуждаясь в том, чтобы разгорячённое, откровенно перегретое тело охладилось, что невозможно, когда оно вплотную прижато к чужому. Горит всё, и снаружи, и внутри, банальное отдышаться становится трудновыполнимой задачей, так что Стелла прижимается лбом к окну, отыскав краткое успокоение в его прохладе. Потом, облизнув губы, сухие, ноющие от поцелуев и искусанности, отстраняется и приваливается к стене — ей видно, как Март поправляет одежду, улыбаясь сама себе, а Дань Хэн продолжает неподвижно лежать, и не исключено, что он не столько выбился из сил, сколько попросту наслаждается этим положением.       — А какие между нами отношения? — с придыханием едва слышно шелестит Стелла, ловя ртом воздух между словами, и не может отвести взгляд от звезды, которая до ослепительного сияет в самом верхнем углу оконной рамы — если наклонить голову к левому плечу, то она исчезает из поля зрения, а если к правому, то снова появляется, и чем дольше на ней держится взгляд, тем сложнее его отвести, и на глаза наворачиваются слёзы от того, как невольно Стелла старается реже моргать, чтобы видеть звезду как можно дольше.       Замычав, Март запрокидывает голову, съехав чуть вниз и уставившись пустым взглядом в потолок, а Дань Хэн даже не приподнимается — всё так же лежит на спине, прикрыв рукой лицо, и только грудь поднимается и опускается, ровно, размеренно, точно он уснул, и, наблюдая за ними, Стелла ловит себя на мысли, что, на самом деле, для неё не имеют никакого значения точные формулировки или наличие формулировок как таковых.       — А какие бы ты хотела? — уточняет в конце концов Март, качая головой из стороны в сторону, словно бы у неё на самом деле есть ответ на заданный вопрос, но она по неизвестной причине не спешит его озвучивать.       Стелла ещё раз представляет, как они выравнивают дыхание, одеваются, приводят в порядок волосы и расходятся по своим комнатам, сразу за порогом, а утром и подавно делая как перед всеми, так и перед друг другом вид, что ничего не произошло, и в горле собирается горький комок, такой, что передёргивает, несмотря на выдуманность ситуации.       Сказать-то, наверное, следует, что её устроит любой расклад, только язык немеет, отнимается в реальном времени, парализуемый точка за точкой от кончика до корня, и то, каким пристальным становится взгляд Март, направленный на неё, теряя в ленивой сладкой рассеянности, и как Дань Хэн приподнимается на локтях, тоже вопросительно и настороженно глядя, будто уловил какие-то изменения в самой структуре воздуха вокруг и между ними. От этого становится ещё больше не по себе, мысли окончательно спутываются в сплошь колтунный клубок, и сильнее всего на свете Стелла хочет, чтобы кто-нибудь из них дал ответ, потому что они-то наверняка определились, задолго до того, как всё случилось, успели обговорить, для чего это им.       Впервые с момента, как пришла в себя, Стелла с особенной ясностью вновь ощущается пустоту за плечами, и возникает желание обхватить себя в попытке согреться. По сути у неё и выбора нет, потому что вне зависимости от того, чего хочет она, если Март и Дань Хэн не хотят того же, то в этом отсутствует малейший смысл.       Видимо, весь поток размышлений отражается у неё на лице, потому что Март придвигается обратно и улыбается, сдержанно, но тепло, чем заставляет Стеллу самую малость расслабиться и позволить взять себя за руку, почти так же, как было перед тем, как они переспали.       — Слушай, мы с Дань Хэном никак по-особенному наши отношения или друг друга не называем, если ты имеешь в виду какую-то… статусность, что ли, — объясняет Март, большим пальцем выводя одну за другой множество спиралей на тыльной стороне ладони Стеллы, и возникает ощущение, будто ненароком может тем самым протереть кожу насквозь. — Мы просто вместе. Март и Дань Хэн, неделимое целое.       — Не такое уж неделимое, — фыркнув, подаёт голос тот, и Март, издав смешок, закатывает на это глаза и качает головой, не то чтобы сокрушённо, скорее с тёплым сетованием, таким, когда человек не столько принимает недостатки или странности другого, сколько даёт ему на это право, несмотря на то, что принять и совсем никак не реагировать не выходит.       — Я к тому, — продолжает Март, подавшись вперёд и заглянув Стелле в глаза с такой настойчивостью, что невозможно от этого увернуться, — что мы можем быть вместе втроём, если тебе тоже этого бы хотелось.       А ей бы хотелось — это даже не мысль как таковая, а импульс, мгновенный толчок изнутри, словно тело стремится дать ответ за Стеллу, вернее, опередить рациональную её часть, не позволить вылезти многочисленным допущениям, предположениям и сомнениям. Лишние рассуждения отравляют, вынуждают колебаться даже в том, что, казалось бы, представляет собой вполне определённое и стойкое желание, и Стелла физически улавливает то, как эти мысли, многочисленные «а что, если» распространяются по её телу, охватывая до кончиков пальцев, как прежде это было с возбуждением.       Сглотнув, Стелла отрывает взгляд от Март — с ней-то всё понятно, в её желаниях и намерениях сомневаться не приходится ни секунды, пускай сейчас она и не говорит напрямую, словно нарочно, о том, как видит их взаимодействие в будущем — и смотрит на Дань Хэна, вроде бы успевшего остыть и заново покрыться защитной коркой, за которой никак не разглядеть, о чём он думает или что испытывает, но в то же время время как будто всё равно немного более мягкого, восприимчивого. Будто если задать ему вопрос, то не отзеркалит и не уклонится, а даст ответ.       — А как ты бы хотел? — спрашивает Стелла, обращаясь к нему, и рука Март, всё ещё держащая её руку, сжимается в этот момент — не так сильно, чтобы стало больно, но достаточно ощутимо, чтобы понять, что и она переживает за то, что скажет Дань Хэн, гораздо больше, чем за любой из вариантов ответов Стеллы.       Тот приподнимает брови, точно ответ уже сложился у него в голове, но Дань Хэн и сам им удивлён, предполагая что-то совсем иное, и протяжно мычит, очевидно выигрывая себе время лишний раз взвесить и примериться, хочет ли озвучивать и готов ли принять к последствиям, взять на себя всю ответственность, которую этот ответ подразумевает, каким бы ни был. Узел, в который у Стеллы из-за этого завязываются внутренности, тугой и болючий, не идущий ни в какое сравнение с тем, что было не так давно от возбуждения — здесь нет ни капли сладости или радостного ожидания, лишь томление, абсолютно катастрофическое в том, сколько тратит сил, одноу за другимой выдавая кучу предположений, что Дань Хэн может сказать, и почему-то каждое из них обязательно о плохом.       Что-то новое о себе: Стелла не знала, что способна волноваться настолько сильно и выдумывать так много вещей в короткий временной промежуток.       Тогда, будто узнав об её состоянии и намереваялись добить, воспользоваться по-максимуму своей властью в этой ситуации, Дань Хэн обводит её взглядом — кажется, что оценивающим, и за секунду до того, как стук сердца у Стеллы становится настолько громким и сильным, чтобы её отключить, встречается с ней глазами и говорит:       — Я хотел бы.       Дурацкий донельзя ответ, настолько, что Март цокает языком и закатывает глаза, а Стелла наклоняет голову и ещё несколько секунд вопросительно смотрит на него, пытается поймать хотя бы секундное скашивание взгляда в сторону, которое выдаст враньё, пускай совсем крошечную неискренность, но вместо этого Дань Хэн открыто смотрит на неё в ответ, немного устало, даже разморенно, словно с огромным трудом удерживает глаза открытыми, а на деле кошмарно хочет спать.       И Стелла понимает, что точно так же готова уснуть, несмотря на то, что у неё только прибавилось новых впечатлений, воспоминаний и ощущений в этом бесконечно долгом дне, и, вероятно, ответ заключается в том, что у неё есть лимит того, сколько в состоянии вместить в себя, а дальше тело даёт сбой и отказывает в процессе обработки информации, требуя уйти в спящий режим, а ещё лучше — в полную многочасовую отключку.       Точно почувствовав, прочитав её мысли или банально угадав по выражению лица, Март встаёт и тянет Стеллу за собой, а когда та послушно встаёт, то с губ срывается невольный тихий возглас, полный изумления, потому что тело тяжёлое и неповоротливое, ноги и вовсе едва держат, кажутся слабыми и ломкими, подрагивая всеми мышцами и делая каждый шаг усилием на грани героизма. Должно быть, то, как она себя чувствует, тоже легко считывается, если судить по довольной улыбке на лице Март, которая предупредительно не спешит, однако продолжает держать Стеллу за руку и вести за собой, пока они не оказываются у кровати.       — Останься сегодня у меня, — просит Март, затем бросает взгляд Стелле за спину и исправляется, немного нерешительно, запнувшись, как будто вдруг сомневается, что правильно считывает Дань Хэна: — С нами.       Происходящее отчасти продолжает ощущаться хрупким, следом от выдоха на стекле, который постепенно становится всё меньше и меньше, пока не исчезнет, но в то же время не настолько, чтобы снова потерять ощущение собственной устойчивости, не считая буквальной слабости в ногах, так что Стелла оглядывается на Дань Хэна в ожидании, что он встанет и приблизится к ним, тем самым подтверждая и свои слова ранее, и солидарность со сказанным Март. Тот выдыхает, протяжно и словно бы безнадёжно, как смиряясь, после чего и правда встаёт. Впрочем, Дань Хэн остаётся собой и вместо того, чтобы просто стать рядом или тоже взять Стеллу за руку, падает на кровать, оперевшись о неё руками и запрокинув голову.       — Чего опять ждём? — спрашивает он, приподняв бровь, на что улыбаются Стелла и Март, кажется, одновременно вплоть до секунды, а затем оттесняют Дань Хэна к стене, чтобы тоже уместиться на кровати.       Стелла оказывается посередине, зажатой между ними, так, что они в прямом смысле лежат нос к носу, вынужденные перепутаться руками и ногами, слыша дыхание друг друга и даже чувствуя практически каждый вдох и выдох. Ещё Стелла отчётливо чувствует свет внутри себя, тот, который до этого видела за окном Экспресса, далёкий и оттого маняще яркий, представляющийся недостижимым — теперь он находится в её груди, мягко струится вниз, к животу, закручиваясь там одним из красивых космических завихрений, и распространяется тонкими нитями дальше по телу. Это чувство исключительной правильности, точно она должна была открыть глаза и очнуться от глухой темноты только для того, чтобы занять это место на кровати между Март и Дань Хэном, а они непременно должны были обнаружить её ровно по той же причине и никак по-другому, притянутые друг ко другу в огромном пространстве космоса, даже в межкосмическом пространстве, чем-то поистине судьбоносным.